Медленное горение

Запах кожи и пепла — вот что осталось от прошлой жизни. Вернее, вот чем она теперь пахла. Я уже не помнила запах стирального порошка, которым мама отстирывала мои школьные платья. Не помнила запах духов Мэгги, сладкий и приторный, как леденцы. Все что стерлось, выгорело, как фотография, брошенная в костер. Остался только он: запах дубленой кожи, старого пота и чего-то острого, похожего на дым от сырых веток. Дэрил. Я просыпалась с этим запахом в ноздрях каждое утро, даже когда его не было рядом. Особенно когда его не было. Солнце Александрии било в окно, рисовало на деревянном полу желтые квадраты. Пол был теплым — настоящим, лакированным деревом, не бетонным, не землей. Я стояла босиком и думала, что это неправильно. Мои ноги отвыкали от безопасности. Им было неуютно без холода и шершавости. Без боли. За стеной завозился он. Я услышала, как скрипнула кровать, как он глухо выругался, наступив на что-то острое. Я улыбнулась. За два месяца в этом «раю» Александрии Дэрил так и не привык к тому, что на полу не должно быть осколков и гвоздей. Он жил так, словно каждую минуту ждал, что стены рухнут. Словно рай — это ловушка, и он единственный, кто об этом помнит. Дом был нашим. Это слово резало слух. Нашим. Диана, местный лидер с повадками королевы улья, распределила нас как инвентарь. Семьям — дома побольше. Одиночкам — каморки. Нас с Дэрилом она поселила вместе, бросив быстрый, цепкий взгляд, в котором читалось: «Я знаю, что вы не брат и сестра. Мне плевать». Ей было плевать. Мне — нет. Мы жили как соседи. Как сокамерники. Как два зверя в одной клетке, которые притворяются, что не видят друг друга. Он обычно спал на диване в гостиной, хотя я знала, что он вообще почти не спит. Я слышала его шаги по ночам — тихие, как у волка, патрулирующего периметр. Он проверял окна. Он проверял мою дверь. Один раз я оставила ее приоткрытой нарочно. Он замер на пороге. Я слышала его дыхание — тяжелое, сбитое. Он простоял там минуту, может, две. А потом тихо прикрыл створку и ушел. Я вжалась лицом в подушку и ненавидела его. Ненавидела за то, что он не вошел. Ненавидела за то, что вообще остановился.

***

Пять месяцев назад.

Мы сидели у костра. Настоящего, не этого фальшивого камина в александрийской гостиной. Мы были вдвоем после падения Тюрьмы. Вдвоем против мира мертвых и живых.

Он вытащил бутылку самогона. Дешевое пойло, от которого горело горло и слезились глаза. Я сделала глоток, чувствуя, как огонь растекается по венам. Я хотела быть пьяной. Пьяной и храброй.

«Ты никогда не думаешь о будущем, Диксон?» — спросила я.

Он хмыкнул. Протянул руку за бутылкой, и наши пальцы соприкоснулись. На долю секунды дольше, чем следовало бы.

«Будущее — это миф, Грин», — сказал он. — «Только здесь и сейчас».

«Тогда смотри на меня здесь и сейчас».

Я не знала, откуда взялась эта смелость. Может, из самогона. Может, из того факта, что мы были на краю могилы, и мне было плевать. Я взяла его за руку и положила ее себе на колено. Я видела, как он сглотнул. Видела, как его зрачки расширились, поглотив радужку.

Он не убрал руку. Но и не подвинул ее выше. Он смотрел на меня так, словно я была пожаром, на который больно смотреть, но невозможно отвести взгляд.

«Бет…» — его голос дрогнул. Это было первое поражение Дэрила за долгое время.

«Я не стеклянная», — прошептала я. — «Я не разобьюсь».

Он резко встал. Отошел к краю света, туда, где костер уже не доставал. И сказал в темноту, не оборачиваясь: «Ложись спать. Завтра долгий день».

Я легла. Но не спала. Я смотрела на его силуэт и думала о том, каково это — когда его руки сжимают не арбалет, а мои бедра. Каково это — когда он смотрит на меня не как на обузу, не как на ребенка, а как на женщину. Эти мысли были как стыдная лихорадка. Я горела ими, зная, что утром мы сделаем вид, что ничего не было.

***

Утро в Александрии.

Я натянула джинсы и простую футболку. Одежда сидела непривычно чисто. Мы были как актеры в костюмах, играющие в нормальную жизнь. Дэрил сидел на кухне. Он пил кофе из большой кружки — настоящий, молотый кофе, не желудевую бурду. Его пальцы сжимали керамику так, словно он боялся, что кружка исчезнет. Рядом лежал арбалет — всегда на расстоянии вытянутой руки. Он не поздоровался. Он никогда не здоровался по утрам. Вместо этого он бросил быстрый взгляд — на мои ноги, на вырез футболки. Взгляд был мгновенным, как вспышка молнии, но я его поймала. За два месяца я научилась читать его, как открытую книгу с очень мелким шрифтом. — Кэрол заходила, — буркнул он вместо приветствия. — Просила зайти. — Кэрол? Зачем? — Откуда мне знать? — он пожал плечами. — Скажи своей сестре. Она тоже тебя искала. Волнуется. Мэгги. Конечно. Я чувствовала угол вины. После того как мы нашли друг друга — после долгих недель, когда я думала, что она мертва, а она думала, что я, — мы почти не разговаривали. Я избегала ее. Потому что Мэгги смотрела на меня и видела прошлую Бет. Светлую, поющую, наивную. А я не знала, как сказать ей, что та Бет умерла. Что осталась вот эта — девушка, которая по ночам думает о руках мужчины, спящего за стеной. — Я зайду к ней, — сказала я. Дэрил кивнул. Я ждала, что он скажет что-то еще. Что-то из разряда «Будь осторожна» или «Не ходи одна». Но он молчал. Только крутил кружку в пальцах. Я уже была у двери, когда услышала его голос. Тихий, хриплый. — Грин. Я обернулась. Он не смотрел на меня. Он смотрел в кружку так, будто в ней было дно, полное ответов. — Этот дом… — он замолчал, подбирая слова. — Мы здесь в безопасности. — Разве это плохо? — спросила я. Он поднял глаза. И я снова увидела это — пожар в его зрачках, запертый за какой-то проклятой стеной самоконтроля. — Безопасность делает людей слабыми, — сказал он. — Расслабленными. — Может, это и неплохо иногда, — я облизала губы. — Расслабиться. Воздух натянулся как струна. Это был разговор не о безопасности. Мы оба знали это. Мы говорили на каком-то своем языке, где каждое слово имело второй смысл, и каждый второй смысл был опасен. — Ты иди, — он отвел взгляд первым. — К Мэгги. Я кивнула. Вышла. Прижалась спиной к двери снаружи и закрыла глаза. Черт бы его побрал, Дэрила Диксона. Черт бы побрал тот костер. Черт бы побрал этот чертов запах кожи и пепла, который теперь навсегда был моим.

***

Дом Мэгги и Гленна был как открытка. Чистый, светлый, с цветами в вазе на подоконнике. Я стояла на крыльце и ненавидела себя за то, что завидую. Не дому — а тому, как они могут быть вместе. Открыто. Честно. Без этой гребанной пляски на грани. Мэгги открыла дверь. Она была бледнее обычного, но глаза сияли. Она обняла меня слишком крепко, слишком долго. Я чувствовала ее живот — еще плоский, но уже что-то обещающий. — Я скучала, — сказала она. — Ты пропала. — Я здесь. Просто… обустраивалась. — С ним. Это «ним» прозвучало как выстрел. Не враждебный. Скорее — вопросительный. — Дэрил — хороший человек, Мэгги, — я прошла в гостиную, стараясь не встречаться с ней глазами. — Он спас мне жизнь. — Я знаю, — она села на диван. Ее пальцы нервно теребили край пледа. — Я не осуждаю, Бетти. Просто… ты изменилась. — Все изменились. — Нет, — она покачала головой. — Ты стала… жестче. И это из-за него. Я хотела возразить. Хотела сказать, что стала такой не из-за Дэрила, а из-за того, что видела. Из-за Грейди Мемориал. Из-за того, что Ноа плакал по ночам, а я сидела рядом и не могла ему помочь. Из-за того, что я убила человека — живого, дышащего — чтобы выбраться. Но вместо этого я просто пожала плечами. — Это не плохо, — добавила Мэгги тихо. — Это просто… я боюсь за тебя. — Не бойся. Раздался стук. Гленн вошел с полотенцем на плече, раскрасневшийся после работы. — Бет! Рад видеть, — он улыбнулся своей вечной мальчишеской улыбкой. — Как Дэрил? Все такой же мизантроп? — Все такой же. — Отлично, — Гленн рассмеялся. — Без него Александрия была бы слишком… скучной. Повисла пауза. Мэгги смотрела на меня. Я смотрела в окно. — Ты любишь его? — спросила она внезапно. Вопрос должен был меня оглушить. Но не оглушил. Я слишком долго задавала его себе сама. — Это не то слово, — сказала я. — Любовь — это то, что у вас. Светлое. Понятное. А у нас… это как ходьба по битому стеклу босиком. Больно. Но остановиться не можешь. Гленн перестал улыбаться. Мэгги закусила губу. — Бетти… — начала она. — Я пойду к Кэрол, — я встала. — Увидимся позже. Я сбежала. Как последняя трусиха. Но я не могла выносить этот разговор. Не сейчас.

***

Кэрол жила одна. Ее дом был аккуратным, с печеньем на столе и занавесками в цветочек. Фасад доброй соседки. Ловушка для дураков. — Заходи, Бет, — она открыла дверь, и ее глаза мгновенно просканировали меня с ног до головы. Кэрол всегда так делала. Она видела больше, чем говорила. Намного больше. — Хочешь чай? — Нет, спасибо. — Тогда зачем пришла? Она села за стол и жестом пригласила меня сесть напротив. Ее поза была расслабленной, но я знала — эта женщина может убить меня дюжиной способов, не вставая со стула. — Дэрил сказал, ты меня искала. — Дэрил, — Кэрол улыбнулась. Улыбка вышла невеселой. — Как он? — Нормально. — Нормально, — она повторила это слово, словно пробуя его на вкус. — Ты знаешь, я знаю его больше, чем ты. Я знала его с самого начала. Он… не умеет быть «нормально». Он либо в порядке, либо на грани. Середины нет. Я молчала. — Ты держишь его на плаву, — продолжила Кэрол. — Я видела, как он смотрит на тебя. Это… пугает. — Почему? — Потому что, — она наклонилась вперед, и ее голос стал ниже, — мужчина, который смотрит на женщину так, словно она — его последний кислород, способен на все. На подвиг. На преступление. На то, чтобы сжечь мир дотла. Ты готова к этому? Я сглотнула. — Ты говоришь так, будто это что-то плохое, — прошептала я. Кэрол откинулась на спинку стула. Ее лицо снова стало непроницаемым. — Я говорю так, потому что мир теперь — это пороховая бочка. И такие чувства, как у вас, — это спичка. Думай, Бет. Думай, прежде чем чиркнуть. Она встала, подошла к шкафу и достала оттуда что-то, завернутое в тряпку. Протянула мне. Я развернула. Это был нож. Хороший, с удобной рукоятью и лезвием, блестящим от масла. — Ты больше не девочка, которая поет песни, — сказала Кэрол. — Ты — женщина, которая выжила в Грейди. Ты убивала. Так прими это. И вооружись. — Зачем ты даешь мне это? — Чтобы ты могла защитить его, — она посмотрела мне прямо в глаза. — Потому что он, защищая тебя, однажды забудет защитить себя. А я не хочу его потерять. Я сжала нож в руке. Холодная сталь. Надежная. — Спасибо, Кэрол. — Не благодари. Просто будь осторожна, — она помолчала. — И передай Дэрилу масло для дверных петель. Его в вашем доме не мешало бы смазать. Я не сразу поняла. А когда поняла — покраснела до корней волос. Кэрол улыбнулась. В ее глазах на секунду промелькнуло что-то человеческое. Что-то от прежней Кэрол, с кулинарными книгами и заботой о муже. — Иди уже, — сказала она. — И подумай над моими словами.

***

До дома я почти бежала. Нож холодил бедро через ткань джинсов. Банка с маслом позвякивала в кармане. Мысли метались как пойманные птицы. Кэрол была права. Этот мир не прощает слабости. Но он не прощает и сильных чувств. Потому что сильные чувства делают тебя уязвимым. Делают тебя мишенью. А мы с Дэрилом и так были мишенями — всегда, каждую минуту. Я зашла в дом. Дэрил был там же, на кухне. Только теперь без кофе и без арбалета. Он разбирал старые стрелы, раскладывая перья по столу. Теперь — целые. Он исправил то, что сломал ранее. — Эй, — позвала я. — Мм, — отозвался он, не поднимая головы. Это «мм» означало «я тебя слышал, но говорить не хочу». Я прошла на кухню, налила себе воды из кувшина. Вода была теплой, с металлическим привкусом. Александрийский водопровод все еще барахлил. Я чувствовала его взгляд на своей спине — он думал, что я не замечаю. Я всегда замечала. Его взгляд имел вес. Он давил на позвоночник, на плечи, на то место под затылком, где волосы уходят вниз. — Гленн просил передать, — сказала я, не оборачиваясь. — Завтра вылазка. Рик собирает группу. Нужны следопыты. — Я знаю. — Ты ничего ему не ответил. — Это означало «да». — Это означало «отстань». Я обернулась. Мне показалось, или уголок его губ дрогнул? Почти-улыбка. Редкая, как солнечный день зимой. — Я пойду, — сказал он. — Если это то, о чем ты спрашиваешь. — Я не спрашиваю. Я передаю. — Передала. Что еще? Я подошла к столу. Ближе, чем следовало. Ближе, чем позволяли правила нашего странного существования. Положила жестяную банку перед ним. — Кэрол просила передать. Он посмотрел на банку. На этикетку. Потом на меня. Его бровь дернулась. Я знала, что он понял — не все, но что-то. Что-то, от чего его уши чуть порозовели. Дэрил Диксон краснел ушами. Это было мое личное открытие последних недель. И я хранила его как сокровище. — У нас ни одна дверь не скрипит, — сказал он. — Я знаю. Мы смотрели друг на друга. Воздух на кухне стал густым и сладким, как патока. Он отвел взгляд первым. Всегда первым. — Ей нужно перестать совать нос не в свое дело, — буркнул он, отодвигая банку в сторону. — Она заботится о тебе. — Я не ребенок. — Я знаю. Я не двинулась с места. Он тоже. Мы стояли у стола — он сидел, я стояла рядом, слишком близко — и тишина была громче любого разговора. Я могла бы протянуть руку и коснуться его плеча. Могла бы. Но я не хотела быть той, кто сделает первый шаг. Не сейчас. Не после того, как он столько раз отступал. Пусть он. Пусть однажды он. — Мне нужно проверить периметр, — сказал он, поднимаясь. Движение было резким, почти нервным. Он задел стол, и одна стрела упала на пол. Я наклонилась поднять, но он опередил меня. Его пальцы сомкнулись на древке за долю секунды до моих. Мы замерли. Его рука — на стреле. Моя — в миллиметре от его кожи. Я чувствовала тепло, исходящее от его пальцев. Чувствовала, как бьется его пульс — слишком частый для человека, который просто поднимает стрелу. — Прости, — сказала я, но руку не убрала. Он не ответил. Смотрел на мои пальцы так, словно они были раскаленным железом. Его дыхание сбилось — я слышала это по тому, как неровно вздымалась его грудь. Прошла секунда. Две. Три. А потом он резко выпрямился. Отступил на шаг. На два. — Вернусь к закату, — бросил он. — Дверь запри. — Я знаю. Ты всегда просишь запирать дверь. — Потому что ты никогда не запираешь, — он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на упрек. Или на страх. — Запри. Хотя бы раз. — Запру, если ты скажешь почему. Он замер у двери. Обернулся. Его лицо было напряжено — желваки на скулах, сжатые зубы. — Потому что я хочу знать, что ты в безопасности, — сказал он. — Ясно? Этого достаточно? — Вполне. Он кивнул. Коротко, резко. И ушел, не оглядываясь. Хлопнула входная дверь. Я осталась стоять у стола, глядя на рассыпанные перья. Медленно, очень медленно наклонилась и подняла ту самую стрелу. Провела пальцами по тому месту, где только что были его пальцы. Дерево было теплым. Я улыбнулась. — Всегда бежишь, Дэрил, — прошептала я в пустоту. Я положила стрелу на стол. Рядом с банкой масла. Подошла к окну и увидела его фигуру, удаляющуюся к воротам. Он шагал быстро, размашисто, словно хотел убежать не только из дома, но и от самого себя. Я стояла у окна и смотрела, пока его силуэт не скрылся за поворотом. А потом еще долго смотрела на пустую улицу. На идеальные газоны Александрии. На фальшивый рай. Завтра он пойдет на вылазку. Завтра он будет за стенами, где ходячие, где Волки, где все что угодно может случиться. Я не могла пойти с ним — меня не брали. Я должна была остаться здесь, в безопасности, и ждать. Я ненавидела ждать. Но я умела. Я отошла от окна. Подошла к входной двери. Помедлила секунду. И заперла ее на замок. Я прислонилась лбом к двери и закрыла глаза. Это было только начало. Самое начало долгой, мучительной, прекрасной охоты. И я не знала, кто из нас хищник, а кто добыча. Может быть, оба.