Медленное горение

Он не вернулся к закату. Солнце село в золотую дымку за стенами Александрии, раскрасило окна нашего дома медью и погасло. Я сидела на диване — на его диване, — поджав ноги и глядя на дверь. Запертую. Как он просил. В доме было тихо. Слишком тихо для человека, привыкшего к звукам леса: к треску веток, к шороху листьев, к дыханию ходячих где-то в темноте. Здесь тишина была другой — плотной, как вата. Она обволакивала и душила. Я ждала. Сначала просто сидела. Потом встала и прошлась по комнате — пять шагов от дивана до окна, пять обратно. Потом еще раз. И еще. Где он? Периметр не занимает столько времени. Периметр — это двадцать минут вдоль стены, кивок дежурным у ворот, еще один круг для собственного спокойствия. Он должен был вернуться час назад. Два часа. Я подошла к окну. Улица была пуста. Фонари Александрии горели теплым, почти игрушечным светом — электричество, которое до сих пор казалось мне чудом. Но сейчас этот свет раздражал. Он был фальшивым. Как все здесь. Где. Он. Я заставила себя отойти от окна. Сесть обратно на диван. Взяла книгу с полки — какую-то потрепанную антиутопию, которую Гленн притащил со склада. Открыла на середине. Прочитала одно предложение три раза, не понимая смысла. Бросила книгу. Пошла к его столу. Стрелы все еще лежали там — ровный ряд, перо к перу, наконечник к наконечнику. Я провела пальцами по древку. Потом взяла ту самую стрелу, которую мы коснулись вместе, и сжала в руке. Дерево было прохладным. Уже не теплым от его пальцев. — Ты обещал вернуться к закату, — прошептала я в темноту. — Закат был час назад. Тишина. Я ненавидела ждать. Ненавидела быть той, кто остается за стенами. Той, кого берегут. Той, кому говорят «будь осторожна» и «запри дверь», а потом уходят — в темноту, к ходячим, к неизвестности, — и ничего не объясняют. Я положила стрелу обратно. Снова подошла к двери. Прижалась лбом к дереву.

***

Он вернулся затемно. Я услышала шаги на крыльце — тяжелые, неровные. Слишком неровные. Сердце ухнуло вниз, в живот, в пятки. Я рванула дверь, забыв, что сама ее заперла, дернула замок, распахнула. Он стоял на пороге. Живой. Грязный. С арбалетом в одной руке и мертвым кроликом в другой. — Ты опоздал, — сказала я. Голос прозвучал резче, чем я хотела. — Я знаю, — он прошел мимо меня в дом, даже не взглянув. Я закрыла дверь. Заперла. Прислонилась спиной к косяку и смотрела, как он бросает кролика на кухонный стол, как ставит арбалет к стене, как стягивает перчатки — резко, почти зло. — Что случилось? — Ничего. — Дэрил. — Следы нашел. У ручья. Не ходячие, — он помолчал. — Люди. — Волки? — Может, — он наконец посмотрел на меня. Его лицо было перепачкано грязью и чем-то еще — может, кровью, может, соком каких-то растений. — Не уверен. Поэтому задержался. — Ты ходил один? — С Риком. Мы разделились. — Разделились? — Не начинай, — он отвернулся, открыл кран и начал смывать грязь с рук. Вода текла бурая, ржавая, смешанная с землей. — Я здесь. Все нормально. — Ты сказал «к закату». Он замер. Руки под струей воды. Плечи напряжены. — Я знаю, что я сказал, — его голос был тихим, почти усталым. — Прости. Я не ожидала этого слова. Дэрил не извинялся. Никогда. Он мог буркнуть «мм» или «ладно» или просто уйти от разговора. Но «прости» — это было новое. И я не знала, что с этим делать. — Ты голодный? — спросила я, меняя тему. Потому что это было проще, чем стоять и чувствовать, как страх за него все еще пульсирует в висках. — Типа того. — Я приготовлю кролика. — Я сам. — Ты устал. — Я сам, — повторил он. Но в этот раз мягче. Почти… с благодарностью. Мы стояли на кухне. Он — у раковины, с мокрыми руками. Я — у стола, рядом с мертвым кроликом. Расстояние между нами было меньше вытянутой рукой. Я могла бы сказать: «Я боялась за тебя». Могла бы признаться, что считала минуты с того самого момента, как он вышел за дверь. Но вместо этого я взяла кролика за задние лапы и понесла в разделочной доске. — Просто помоги, — сказала я. — Подержи. Он хмыкнул. Но подошел. Встал рядом. Его рука легла на тушку, удерживая ее на месте. Мои пальцы сомкнулись на рукояти ножа — того, что дала Кэрол. Я заметила, как его взгляд метнулся к лезвию. Заметил. Узнал. — Это Кэрол дала? — спросил он. — Да. — Хороший нож. — Она сказала, чтобы я защищала тебя. Он фыркнул. Но ничего не ответил. Я сделала первый надрез. Кровь кролика была темной, почти черной в тусклом свете кухонной лампы. Мои пальцы работали быстро, уверенна — я научилась свежевать дичь еще в лесу, после Тюрьмы. Дэрил сам меня учил. Тогда он стоял так же рядом, поправлял мои руки, когда я ошибалась, и молчал, когда у меня получалось правильно. Сейчас он молчал тоже. Но его молчание было другим. Тяжелее. Я чувствовала его взгляд на своих пальцах. На своих пальцах. На жилке, бьющейся на шее. — Ты дрожишь, — сказал он вдруг. Я опустила взгляд. Мои руки действительно дрожали. Совсем чуть-чуть. — Замерзла. — Нет, — он покачал головой. — Ты не замерзла. Я подняла глаза. Он смотрел на меня — не отводя взгляд, не прячась за челкой. Смотрел прямо, и в его глазах было то самое выражение, которое я видела только однажды. Той ночью. У костра. — Я боялась, — сказала я, прежде чем успела себя остановить. — Ты сказал «к закату». А закат прошел. Он молчал. Его рука все еще лежала на кроличьей тушке — большая, грубая, с обломанными ногтями и шрамами на костяшках. Я видела, как напрягались мышцы на его предплечье. — Я не должен был обещать, — сказал он наконец. — Закаты — не то, что можно обещать. — Тогда не обещай. Просто возвращайся. Он смотрел на меня еще секунду. Потом кивнул — коротко, резко. И убрал руку с тушки. — Я доделаю, — сказала я. — Иди, умойся. Ты грязный. Он не двинулся с места. — Ты правда боялась? — спросил он тихо. Я сглотнула. — Правда. Он ничего не ответил. Но прежде чем уйти, он сделал то, чего не делал никогда. Он коснулся моего плеча. Всего лишь на секунду. Кончиками пальцев. Легкое, почти невесомое прикосновение. Как ветер. Как вопрос, который он не решался задать словами. А потом он ушел в ванную. И я услышала, как льется вода. Я осталась стоять у стола с ножом в одной руке и кроликом в другой. Плечо горело. Там, где он коснулся. Я знала, что это тепло останется со мной на всю ночь.

***

Утро вылазки началось серым небом и напряжением, разлитым в воздухе как туман. Рик собрал группу у ворот: он сам, Дэрил, Гленн, Мишонн и еще двое александрийцев, чьих имен я не запомнила. Я стояла поодаль, рядом с Мэгги. Она держалась за руку Гленна и улыбалась — натянуто, храбро, как всегда улыбаются жены, провожающие мужей в неизвестность. — Мы быстро, — сказал Гленн, целуя ее в лоб. — Только разведка. — Ты всегда так говоришь, — ответила Мэгги. — И всегда возвращаюсь. Я смотрела на Дэрила. Он проверял арбалет — привычным, механическим движением, которое я знала наизусть. Его лицо было непроницаемым. Никаких эмоций. Потом он поднял глаза. И посмотрел на меня. Это был долгий взгляд. Наверное, всего пара секунд. Но в нем было все: «оставайся в безопасности», «не выходи за стены», «не делай глупостей». И что-то еще. Что-то, чему я пока не могла дать имя. Я кивнула ему. Чуть заметно. Он кивнул в ответ. — Выдвигаемся, — скомандовал Рик. Ворота открылись. Группа ушла за стену. Я смотрела им вслед, пока створки не закрылись. Дэрил ни разу не обернулся. — Ты в порядке? — спросила Мэгги, беря меня под локоть. — В порядке. — Он вернется. — Я знаю. Она не знала, что я чувствую. Не знала, что каждая секунда его отсутствия — это пытка. Что ожидание — это не просто скука или тревога. Это физическая боль. Как если бы часть моего тела ушла вместе с ним и я не могла дышать полной грудью, пока он не вернется. Но я улыбнулась Мэгги. Потому что она ждала Гленна. И ее страх был не меньше моего.

***

День тянулся бесконечно. Я пыталась занять себя делами. Помогла Кэрол в прачечной — та молчала, но ее молчание было уютным, не требовательным. Потом зашла к Мэгги, мы вместе приготовили обед, хотя ни одна из нас не была голодна. Потом я просто бродила по Александрии, глядя на людей, которые жили своей жизнью так, будто за стенами не было ничего. Ни ходячих. Ни Волков. Ни смерти. К вечеру я оказалась у ворот. Там уже стояла Мэгги. — Давно ты здесь? — спросила я. — Полчаса, — призналась она. Мы замолчали. Смотрели на ворота. Ждали. — Знаешь, — сказала Мэгги вдруг, — я помню, как Дэрил рассказывал Гленну, что ты пела ему. Тогда. В лесу. Когда вы были вдвоем. Я повернулась к ней. Она не смотрела на меня — ее глаза были прикованы к воротам. — Ты никогда не говорила об этом. — Я не знала, как спросить, — она пожала плечами. — Что между вами произошло? Тогда? Я помолчала. Вспомнила костер. Его руку на своем колене. Его голос, дрогнувший в темноте. — Ничего, — сказала я. Мэгги наконец посмотрела на меня. Ее взгляд был мягким, но проницательным. — Ты любишь его? Второй раз за несколько дней она задает этот вопрос. И я снова не знала ответа. «Любовь» — слишком простое слово для того, что я чувствовала. Оно не вмещало в себя все: страх, жажду, ожидание, злость, нежность, голод. — Я не знаю, кто он для меня, — сказала я честно. — Но я знаю, что когда его нет рядом, мир становится серым. И только когда он возвращается — снова цветным. Мэгги кивнула. Медленно, задумчиво. — Это больше, чем любовь, — сказала она. — Это опаснее. — Я знаю. Ворота дрогнули. Мы обе вздрогнули и уставились на створки. Они открывались медленно, мучительно медленно. Сначала показался Рик — усталый, но целый. Потом Мишонн. Потом Гленн — и Мэгги сорвалась с места, побежала к нему, обняла так крепко, что он пошатнулся. А потом вошел Дэрил. Он шел последним. Арбалет за спиной, голова опущена. Я видела, что он ранен — рука перевязана какой-то тряпкой, наспех, неумело. Но он шел сам. Живой. Я не побежала. Я не бросилась ему на шею. Я просто стояла и смотрела, как он приближается. Шаг. Еще шаг. Еще. Он остановился в метре от меня. Поднял глаза. — Ты заперла дверь? — спросил он хрипло. — Да. — Хорошо. И все. Больше ни слова. Он прошел мимо меня — в сторону дома. Я развернулась и пошла следом. На расстоянии. Но я знала, что он знает, что я иду.

***

Дома он сел на свой диван и начал разматывать тряпку. Я встала в дверях, скрестив руки на груди. — Что случилось? — Ничего серьезного. — Дэрил. — Зацепило веткой, — он поморщился, стягивая ткань. Под ней была рваная рана на предплечье. Не глубокая, но длинная, с запекшейся кровью. — Промыть надо. — Сиди. Я принесла воду, чистую тряпку, бинты из аптечки, которую Кэрол собрала для нас еще в первую неделю. Он молча наблюдал, как я раскладываю все на столе. — Дай руку. Он протянул руку. Я взяла ее — впервые. Взяла его руку в свою и начала промывать рану. Вода окрасилась розовым. Его кожа была горячей. Пальцы — грубыми, с мозолями и шрамами. Я чувствовала его пульс под большим пальцем — частый, но ровным. Он молчал. Я тоже. Мое плечо до сих пор помнило его вчерашнее прикосновение. Теперь мои пальцы касались его руки — не случайно, не на секунду. Осознанно. Долго. — Ты хорошо справляешься, — сказал он вдруг. — Ты меня научил. — Не этому. Раньше ты боялась крови. — Раньше я боялась многого. Он поднял глаза. Я не смотрела на него — сосредоточилась на ране, на бинте, на том, чтобы мои пальцы не дрожали. Но я чувствовала его взгляд. Он прожигал меня насквозь. — Ты изменилась, — сказал он. — Все изменились, Дэрил. — Нет, — он покачал головой. — Ты — особенно. Я закончила перевязку. Завязала узел — крепкий, аккуратный. Но его руку не отпустила. Мои пальцы все еще лежали на его запястье. На его пульсе. — Это плохо? — спросила я. — Что я изменилась? Он смотрел на меня. Его глаза были близко — слишком близко. Я видела каждую морщинку в уголках, каждую черточку радужки, каждую тень от ресниц. — Это страшно, — сказал он. — Почему? — Потому что та Бет, которую я знал, не стала бы ждать меня у ворот. Я сглотнула. — Откуда ты знаешь, что я ждала? — Я видел, — его голос стал ниже. — Еще до того, как ворота открылись. Я знал, что ты там. — Как? Он помолчал. Отвел взгляд. Посмотрел на мои пальцы, все еще лежавшие на его запястье. А потом высвободил руку. Резко. Почти грубо. — Не надо, — сказал он. Голос был другим. Жестче. Как раньше. Как в лесу. — Что «не надо»? — Ждать, — он поднялся с дивана, отошел к окну. Снова эта спина, эти напряженные плечи, этот чертов силуэт, который я ненавидела и без которого не могла. — Не надо меня ждать. Не надо встречать у ворот. Не надо сидеть и считать минуты, поняла? Я молчала. В горле встал ком. — Это мое дело, — сказала я наконец. — Нет, не твое, — он обернулся. В его глазах было что-то, похожее на злость. Но я уже научилась отличать его злость от его страха. Это был страх. — Ты думаешь, мне легче от того, что ты там стоишь? Думаешь, мне помогает знать, что ты сидишь тут и грызешь себя, пока меня нет? — А ты думаешь, мне помогает сидеть тут и знать, жив ты или мертв?! Слова вырвались раньше, чем я успела себя остановить. Громче, чем я хотела. Я увидела, как он вздрогнул. Микродвижение. — Я не прошу тебя волноваться, — сказал он тише. — А я не прошу тебя разрешения, — я встала. Сократила расстояние на шаг. — Ты не можешь указывать мне, что чувствовать, Дэрил. Ты можешь только указывать, как свежевать дичь и куда целиться из арбалета. Но не это. Не мои чувства. Он смотрел на меня. Его челюсть была сжата, на скулах ходили желваки. Я видела бурю в его глазах — ту самую бурю, которую он прятал за молчанием. — Ты не понимаешь, — выдохнул он. — Так объясни. — Если с тобой что-то случится… — он осекся. Отвел взгляд. Провел ладонью по лицу — усталый жест, полный чего-то, чему он не мог дать выход. — Просто не жди, ладно? Живи своей жизнью. Здесь безопасно. Здесь есть другие люди. Нечего сидеть у ворот как… — Как кто? Он посмотрел на меня. И я увидела — он не скажет. Не сможет. — Просто не жди, — повторил он. — Так будет лучше. — Для кого? — Для тебя. Я покачала головой. — Ты врешь, — сказала я. — Ты говоришь «для тебя», но думаешь о себе. Тебе страшно. Тебе страшно, что кто-то ждет. Что кто-то будет скучать. Что кто-то… — Бет. — … будет чувствовать то, что ты сам себе запретил. Тишина. Густая, как туман. Он стоял у окна, я — посреди комнаты. Между нами было два шага, но они ощущались как мили. — Я не запрещал, — сказал он наконец. Голос был глухим. — Я просто не умею. Я не умею, когда кто-то… — он замолчал, подбирая слова, но так и не нашел их. — Забудь. Он развернулся и пошел к двери. — Ты куда? — Проверить периметр. — Ты только вернулся. — Проверю еще раз. Он взял арбалет. Закинул на плечо. У двери замер на секунду, но не обернулся. — Ты можешь злиться. Можешь говорить, что это глупо. Мне плевать, — сказала я в его спину. Он стоял неподвижно. Потом его плечи чуть опустились — на полдюйма, не больше. Как будто он выдохнул что-то, что держал в себе весь вечер. — Ты упрямая, Грин, — сказал он. И в его голосе мне послышалось что-то, похожее на… гордость? Или боль? Или и то, и другое. — Я знаю. Он вышел. Дверь закрылась. Я осталась стоять посреди комнаты, сжимая в руке окровавленную тряпку. Он сказал «не жди». Грубо. Резко. Почти зло. Но я слышала под этой грубостью другое: «Я не стою твоего ожидания». Я медленно опустилась на его диван. Там, где он спал в последнее время. Подушка все еще пахла им. Кожа. Пепел. Что-то дикое, что я не могла назвать.

***

Ночью я лежала в своей постели и слушала его дыхание за стеной. Он вернулся через час — молча, не глядя на меня. Прошел на кухню, выпил воды, лег на диван. Диван скрипнул. И затих. Я закрыла глаза. Мое плечо все еще помнило его вчерашнее прикосновение. А в ушах звенело: «Не надо ждать». Но он не сказал «мне все равно». Он сказал «так будет лучше для тебя». И в этом была трещина. В его броне. В его стене. Я улыбнулась в темноту.