Часть 11
Я не помнила, как он вошел.
Минуту назад я сидела на диване в гостиной, читала книгу при свете лампы — ту антиутопию с оторванной обложкой, которую Гленн притащил со склада еще в прошлом месяце, — и вдруг книга исчезла. Лампа исчезла. Гостиная исчезла. Я была в спальне, в своей постели, и на мне не было одежды. Совсем. Только лунный свет, льющийся сквозь незашторенное окно, серебрил мою кожу и рассыпался по простыням холодными лужицами. Я чувствовала, как соски твердеют от прохладного воздуха, как простыня холодит бедра, как мое собственное дыхание становится глубже и чаще — от предвкушения. Я ждала. Я не знала, кого, но мое тело знало.
Дверь спальни была приоткрыта. За ней — темнота коридора, густая и непроницаемая. Я смотрела в эту темноту и знала: он там. Я чувствовала его. Чувствовала его запах — кожа, пепел, что-то дикое, — который проникал в комнату раньше, чем он сам. Чувствовала его взгляд — тяжелый, горячий, — который прошелся по моему телу, от лица до пальцев ног, и задержался на бедрах. Чувствовала напряжение в воздухе, такое плотное, что им можно было дышать.
Он вышел из темноты бесшумно. Как всегда. Лунный свет упал на его лицо, и я увидела каждую черточку: шрам на скуле, который белел в полумраке; щетину на челюсти, которая была длиннее обычного; глаза — темные, почти черные, — которые смотрели на меня так, будто я водой, а он умирал от жажды. Он был без куртки. Черная футболка обтягивала его плечи и грудь, и я видела, как под тканью перекатываются мышцы. Его руки — грубые, с сеткой шрамов — висели по бокам, но пальцы были сжаты в кулаки. Он сдерживался. Я видела это по тому, как напряжены его плечи, как вздулись вены на предплечьях.
Он ничего не сказал. Просто стоял в дверях и смотрел на меня — на мое обнаженное тело, на мои раздвинутые бедра, на мои губы, которые приоткрылись сами собой. Я должна была смутиться. Должна была прикрыться. Но я не двинулась. Вместо этого я медленно провела ладонью по своему животу — вниз, к бедру, — и увидела, как его ноздри раздулись. Как его челюсть сжалась до скрежета.
— Ты долго, — сказала я, и мой голос прозвучал низко, хрипло, совсем не так, как в жизни. Это был голос женщины, которая знает, чего хочет.
— Я никуда не тороплюсь, — ответил он. Его голос был тем самым — низким рыком, вибрирующим в груди, — От которого у меня всегда подкашивались колени.
Он оттолкнулся от дверного косяка и пошел ко мне. Каждый его шаг был медленным, выверенным, как у хищника, который знает, что добыча никуда не денется. Половицы скрипели под его весом. Лунный свет скользил по его лицу, по плечам, по рукам. Я не двигалась. Я ждала. Мое сердце колотилось так громко, что он наверняка слышал его.
Он остановился у края кровати и посмотрел на меня сверху вниз. Я лежала перед ним — обнаженная, уязвимая, — и в его глазах было что-то, от чего все внутри меня сжалось. Чистый, неприкрытый голод. Он хотел меня так, что это причиняло ему боль. Я видела это по тому, как он дышал — рвано, тяжело. По тому, как его пальцы сжимались и разжимались.
— Ты ждала меня, — сказал он.
— Да.
Он опустился на колени у края кровати. Его руки легли на мои щиколотки — горячие, грубые, мозолистые, — и от этого прикосновения по моим ногам пробежали мурашки. Он не сводил с меня глаз. Его большой палец провел по косточке на лодыжке — медленно, с нажимом, — и я вздрогнула. Он усмехнулся. Ему нравилось, как я реагирую.
Его ладони поползли вверх. Медленно. Мучительно медленно. По икрам, по коленям, по бедрам. Его пальцы оставляли за собой дорожки из огня, и моя кожа горела везде, где он касался меня. Когда он добрался до внутренней стороны бедра, я застонала — не смогла сдержать. Он замер. Его глаза вспыхнули.
— Тише, — прошептал он, и его губы коснулись моей кожи — там, где бедро переходило в живот. — Ты же не хочешь, чтобы кто-то услышал.
— Здесь никого нет.
Его рот двинулся выше. Поцелуи были жаркими и влажными, и каждый из них отдавался во мне волной дрожи. Его язык скользнул по моему животу, обвел пупок, двинулся к ребрам. Его руки скользнули под мои бедра и приподняли их, прижимая меня к своему рту. Я всхлипнула и вцепилась пальцами в простыню. Он целовал меня так, будто изучал. Будто хотел запомнить вкус каждого дюйма.
Когда его губы накрыли мою грудь, я выгнулась навстречу. Его язык обвел сосок, а потом он втянул его в рот, и я закричала. Его пальцы сжались на моих бедрах сильнее, удерживая меня на месте, и он продолжал целовать меня, покусывать, облизывать, пока я не начала дрожать.
— Дэрил, — выдохнула я.
— Что? — его голос был был хриплым, но едва оторвался от моей кожи.
— Я хочу тебя.
— Я знаю, — он поднял голову и посмотрел мне в глаза. — Я всегда это знал.
Он вошел меня — резко, глубоко, до самого конца, — и я закричала снова. От полноты. От чувства, что я наконец-то там, где должна быть. Его тело накрыло мое, его бедра вжимались в мои, и каждое движение отдавалось во мне волной жара. Он двигался медленно, но мощно — каждый толчок был точным, как будто он знал мое тело лучше, чем я сама. Его дыхание было рваным у моего уха. Его пальцы переплелись с моими над головой, прижимая меня к постели, и он держал меня так — беспомощную, распятую, — пока вбивался в меня снова и снова.
— Посмотри на меня, — приказал он.
Я открыла глаза. Его лицо было в дюйме от моего. На скулах горел румянец. На виске билась жилка. Глаза — дикие, темные, полные желания. С губ сорвался стон — низкий, гортанный, — и я почувствовала, как внутри все сжимается.
— Ты моя, — сказал он. — Скажи это.
— Я твоя.
— Еще.
— Я твоя, Дэрил. Всегда была твоей.
Он поцеловал меня и мир взорвался.
Я проснулась с криком, задыхаясь. Села в постели, прижимая ладонь к груди. Сердце колотилось так, будто я только что пробежала милю. Простыня сбилась в ногах. Подушка была сброшена на пол. Бедра были влажными. Я сжала их вместе и застонала — на этот раз от разочарования. Это был сон. Всего лишь сон. За окном занимался серый рассвет. Птицы еще не пели. В доме было тихо и холодно. Я сидели в своей постели, обхватив колени руками, и пыталась отдышаться. Мое тело все еще помнило его прикосновения. Мои губы все еще чувствовали его поцелуй. Мой живот все еще сжимался от эха удовольствия, которое было таким реальным, что я могла бы поклясться: он только что был здесь. Я могла бы поклясться, что он только что входил в меня, целовал меня, называл своей. Я упала обратно на подушку и закрыла лицо ладонями. Этот сон был кульминацией. Месяцев напряжения. Недель неопределенности. Ночей, проведенных в мыслях о нем. Мое подсознание говорило мне то, что я боялась признать наяву. Я хотела его. До дрожи. До боли. И никакой Эйдан, никакие правильные отношения, никакая забота и нежность не могли этого изменить.***
Я проснулась окончательно, когда солнце уже поднялось над стеной и серый рассветный свет сменился бледным золотом. Голова была тяжелой, будто я не спала вовсе, а тело все еще хранило эхо сна — призрачные прикосновения по коже, фантомную тяжесть его бедер, его голос, который звучал в ушах так отчетливо, словно он только что вышел из комнаты. Ты моя. Скажи это. Я сжала простыню в кулаке и зажмурилась. Это был сон. Я встала, накинула халат и спустилась на кухню. Привычные движения — чайник, кружка, мята, — но сегодня они не приносили успокоения. Я сидела за столом, обхватив кружку ладонями, и смотрела, как пар поднимается к потолку. Мысли крутились по одному и тому же кругу, как заезженная пластинка. Эйдан заслуживает правды. Он заслуживал женщину, которая просыпается от снов о нем. Которая хочет его — целиком, без оглядки, без теней других мужчин в ее постели. Я не была этой женщиной. Я пыталась. Я правда пыталась. Я говорила себе: он добрый, он заботливый, он надежный. Он держит меня за руку и не делает больно. Разве этого недостаточно? Разве не этого все хотят — безопасности, тепла, покоя? Но покой — это не любовь. Тепло — это не страсть. А я, как выяснилось, хотела страсти. Хотела, чтобы сердце колотилось где-то в горле. Хотела, чтобы колени подкашивались от одного взгляда. Хотела, чтобы меня вжимали в стену и шептали на ухо грязные слова. Хотела его — Дэрила, — со всей его грубостью, молчанием и неспособностью сказать простые вещи. Я хотела его. Не Эйдана. И это было нечестно. По отношению к Эйдану. По отношению ко мне самой. По отношению к тому, что мы строили — или пытались строить. Я сделала глоток чая. Он был слишком горячим и обжег язык, но я почти не заметила. Я думала о том, сколько раз за последние недели я ловила себя на том, что смотрю в сторону дома Рика. Сколько раз я слышала шум мотоцикла и замирала. Сколько раз я сравнивала — Эйдан гладит мои пальцы, а Дэрил сжимает мои бедра. Эйдан не заслуживал этого. Он не заслуживал быть вторым. Он не заслуживал делить меня с кем-то, кто даже не претендовал на меня открыто. И я больше не могла притворяться. Не после этого сна. Не после того, как мое тело кричало имя другого мужчины, пока Эйдан мирно спал в своем доме, не зная, что его девушка во сне изменяет ему с тем, кого видел каждый день. Я должна была поговорить с ним. Сегодня. Пока моя решимость не растаяла, пока я снова не убедила себя, что «может, все наладится», что «может, я просто запуталась». Я знала, чего хочу. Просто это было неправильно. Просто это могло разрушить все. Но молчание разрушало не меньше. Я оделась медленно, как будто каждое движение приближало меня к краю пропасти. Джинсы. Свитер. Волосы собрала в хвост — просто чтобы занять руки. Посмотрела на себя в зеркало. Из отражения смотрела женщина, которая собиралась разбить сердце хорошему человеку. Не потому что он был плох. А потому что она не могла ответить ему тем же. — Ты справишься, — сказала я своему отражению. Я вышла из дома. Утро было холодным и ясным, и иней хрустел под ногами. Я шла по дорожке к дому Дианы, где Эйдан жил со своей матерью, и каждый раз отдавался в груди. Я не знала, что скажу. Не знала, как начать. В доме его не оказалось, и пройдя по Александрии, нашла его у восточной стены. Он стоял на коленях у кучи досок, перебирая их одну за другой, и его светлые волосы падали на лоб. Рядом лежал молоток, валялись гвозди в жестянке, и у его ног уже высилась стопка отбракованного дерева. Он работал сосредоточенно, даже не замечая холода — его куртка была расстегнула, а на лбу, несмотря на ноябрьский ветер, блестели капли пота. Я остановилась в нескольких шагах и просто смотрела на него. На его руки, которые так бережно касались досок. На его лицо — спокойное, умиротворенное. Он не знал. Он еще не знал, что я пришла разрушить его утро. Может быть, его неделю. Может быть, больше. — Эйдан, — позвала я. Он поднял голову и улыбнулся — той самой открытой улыбкой, от которой у меня всегда теплело на душе. Он отложил доску, вытер руки о джинсы и поднялся. — Бет! — он подошел ко мне и поцеловал в щеку. — Ты рано. Все в порядке? — Да. Нет. Я не знаю, — я запнулась. Слова, которые я репетировала всю дорогу, вдруг показались чужими и неправильными. — Нам нужно поговорить. Его улыбка померкла. Он посмотрел на меня внимательно и, кажется, заметил что-то в моем лице — тени под глазами после бессонной ночи, напряжение в челюсти, — потому что его брови сошлись к переносице. — Это серьезно? — спросил он. — Да. Довольно серьезно. — Тогда давай отойдем, — он кивнул в сторону скамейки у стены. — Там тише. Мы сели. Между нами было расстояние в несколько дюймов, но мне казалось, что между нами уже разверзлась пропасть. Он ждал. И это делало все только хуже. Я смотрела на свои руки. Они лежали на коленях, сплетенные в замок, и костяшки побелели от напряжения. Я заставила себя разжать пальцы и глубоко вдохнуть. — Ты хороший человек, — начала я, и мой голос прозвучал тихо, но твердо. — Ты, наверное, самый хороших из всех, кого я знаю. Ты заботишься обо мне. Ты поддерживаешь меня. Ты никогда не давишь, никогда не делаешь больно. — Но? — он смотрел на меня, и в его глазах уже было понимание. Он знал. Может быть, не детали, но он знал, к чему это ведет. — Но я не могу тебе ответить тем же, — сказала я. — Я пыталась. Я очень пыталась. Ты мне нравишься, правда. С тобой легко. С тобой спокойно. Но… — Но ты не любишь меня, — закончил он. Я подняла глаза. Его лицо было спокойным, но я видела, как напряглись его челюсти. Как его пальцы сжали край скамейки. — Нет, — сказала я тихо. — Не так, как ты заслуживаешь. — Ты встретила кого-то? — спросил он. — Кого-то другого? Я замерла. Молчание затянулось. Он смотрел на меня, и его глаза — голубые, ясные, — вдруг стали другими. В них промелькнуло что-то похожее на догадку. — Это он, да? — спросил Эйдан. Его голос был ровным, но в нем появилась новая нота — горечь пополам с неизбежностью. — Дэрил? Я открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Я не могла произнести его имя. Не могла подтвердить. Но мое молчание было красноречивее любых слов. Эйдан кивнул. Медленно. Он смотрел на свои руки, на молоток, который все еще лежал у скамейки, на доски, которые он перебирал все утро. Потом он глубоко вздохнул и поднял на меня глаза. — Я знал, — сказал он. — Что? — я уставилась на него. — Я знал, что ты смотришь на него, — он говорил тихо, без злости, но с той грустной мудростью, которая поразила меня больше, чем если бы он кричал. — На вечеринке у Розиты. На собраниях. Когда вы возвращались с вылазок. Ты смотришь на него так, как никогда не смотрела на меня. — Эйдан… — Нет, дай мне сказать, — он поднял ладонь. — Я не злюсь. Правда. Может, немного обидно. Но я не злюсь. Я знал, на что шел. Ты никогда не была моей по-настоящему. Я просто надеялся, что однажды станешь. Я почувствовала, как к глазам подступают слезы. — Ты не заслуживаешь этого, — прошептала я. — Ты заслуживаешь кого-то, кто будет смотреть на тебя так же. — Может быть, — он пожал плечами. — Но это не твоя вина. Ты не можешь заставить себя чувствовать то, чего нет. — Мне жаль. — Мне тоже, — он протянул руку и накрыл мою ладонь. — Но я рад, что ты сказала мне правду. Это было смело. — Это было ужасно. Он слабо улыбнулся. — Обычно смелые вещи ощущаются как ужасные. Пока ты их делаешь. Потом становится легче. Я посмотрела на него. На его доброе лицо. На его глаза, в которых все еще была боль, но уже не было злости. Я не заслуживала его. Но я была благодарна. Бесконечно благодарна за то, что он принял правду с таким достоинством. — Ты знаешь, — сказал он, вставая и отряхивая джинсы, — если он когда-нибудь сделает тебе больно — не специально, а по глупости, потому что он иногда бывает идиотом, — ты все еще можешь прийти ко мне. — Зачем? — Просто чтобы поговорить, — он пожал плечами. — Я всегда буду рад тебя видеть. Я встала и обняла его. Крепко. Он замер на секунду, потом его руки обняли меня в ответ. От него пахло деревом и ветром. — Спасибо, — прошептала я ему в плечо. — Не за что, — он отстранился и улыбнулся — на этот раз почти искренне. — Иди. У тебя, кажется, есть незаконченные дела. Я кивнула. Развернулась и пошла по дорожке, чувствуя, как внутри борются облегчение и грусть. Я сделала это. Я сказала правду. И он отпустил меня — с достоинством, с пониманием, с пожеланием счастья.***
Вечер опустился на Александрию мягко, почти незаметно. Солнце скатилось за стену, и небо из золотого стало персиковым, потом темно-синим. Я сидела на крыльце своего дома, закутавшись в плед, и смотрела, как зажигаются фонари. В голове все еще звучали слова Эйдана: «Ты никогда не была моей по-настоящему». И его голос — спокойный, без злости. Я не знала, что будет дальше. Я порвала с хорошим человеком ради того, кто, возможно, даже не хочет быть со мной. Ради мужчины, который говорил, что ничего не хочет. Ради Дэрила, который сам не знал, чего хочет. Это было безумием. Я услышала его шаги раньше, чем увидела. Тяжелые, уверенные — не крадущиеся, не тайные. Он просто шел по дорожке. Шел к моему дому. И когда его силуэт показался в свете фонаря, мое сердце пропустило удар. Он остановился у подножия крыльца и посмотрел на меня. В одной руке он держал что-то — небольшой сверток из коричневой бумаги. — Грин, — сказал он. Голос низкий, хриплый, но без вызова. — Диксон, — ответила я. Он помолчал, переминаясь с ноги на ногу. Потом поднял сверток. — Это тебе. Кэрол сказала, ты сегодня… Сказала, тебе нужно что-то хорошее. Я медленно спустилась по ступенькам и взяла сверток. Развернула бумагу. Внутри была банка — стеклянная, с темным содержимым. — Это что? — спросила я. — Ежевичное варенье. На складе нашел вчера. Целая коробка. Кэрол сказала, тебе нравится. Я посмотрела на банку. На этикетку. На его лицо. Кэрол. Конечно. Она знала, что я рассталась с Эйданом — Эйдан, наверное, пошел к Диане и по дороге встретил ее. Или сама Диана рассказала. В Александрии новости расходились быстро, особенно если они касались чьих-то сердец. — Кэрол сказала тебе? — спросила я тихо. — Сказала, что ты рассталась с парнем, — его голос был ровным. — Сказала, что тебе, наверное, хреново. Я подумал… — он осекся, подбирая слова. — В общем, варенье. Оно сладкое. Помогает. — Ты пришел, чтобы принести мне варенье? — Нет, — он посмотрел мне в глаза. — Потому что хотел увидеть тебя. Варенье — просто повод. Я стояла на ступеньках, прижимая банку к груди. Он стоял внизу, на дорожке, и смотрел на меня снизу вверх. Свет фонаря падал на его лицо, и я видела каждую черточку: шрам на скуле, щетину, тени под глазами. Он выглядел уставшим. Но глаза — темные, прищуренные — горели все тем же голодом. — Почему ты порвала с ним? — спросил он. Я смотрела ему прямо в глаза. — Потому что я не могла больше врать. Ему. Себе. Он шагнул ближе. Потом еще. Поднялся на первую ступеньку, потом на вторую. Остановился, когда между нами осталось меньше фута. Я чувствовала его запах. Мое сердце колотилось где-то в горле. — И что теперь? — спросил он. — Не знаю, — ответила я честно. — А ты? Он смотрел на меня — долго, изучающе — и что-то в его лице изменилось. Ушла грубость. Ушла насмешка. Осталась только тьма — глубокая, уязвимая. Он протянул руку и коснулся моего лица. Его пальцы были холодными и грубыми, но прикосновение было нежным. Почти благоговейным. Большой палец провел по моей скуле — медленно, как будто он боялся, что я исчезну. — Я тоже не знаю, — сказал он. — Но я хочу узнать. Я прикрыла глаза и выдохнула. Его ладонь все еще лежала на моей щеке. Его запах все еще кружил голову. Я подняла руку и накрыла его пальцы своими. Он вздрогнул, но не отдернул руку. — Тогда заходи, — сказала я. — Бетти… — Заходи, Дэрил. Поговорим. Я развернулась и вошла в дом, все еще прижимая банку с вареньем к груди. Через секунду я услышала его шаги за спиной. Он закрыл дверь сам. В доме было тепло, но воздух между нами звенел. Я прошла на кухню и поставила банку с вареньем на стол — слишком резко, стекло звякнуло о дерево. Он вошел следом и остановился в дверном проеме. Прямой, напряженный. Смотрел. — Ты как? — спросил он. — Нормально. — Эйдан был хороший, — сказал он. — Не понимаю, какого черта ты с ним рассталась. Я резко повернулась. — Дело вообще не в этом чертовом Эйдане! Он прищурился. — А в ком тогда? Я открыла рот — и закрыла. Слова застряли в горле. Он смотрел на меня, и его глаза были темными, цепкими. Он знал. Знал, черт возьми. Но он хотел, чтобы я сказала это вслух. Хотел вытянуть из меня правду, пока я буду упираться. — Ты издеваешься? — спросила я. — Нет. Я спросил. — Ты знаешь. — Я хочу услышать это от тебя. Я сжала кулаки. Он стоял, скрестив руки на груди, и ждал. Никакой помощи. Никакого намека. — Ты дерьмово играешь в эти игры, Диксон, — процедила я. — Я не играю. — Нет, играешь! Ты приходишь сюда с вареньем, делаешь вид, что беспокоишься обо мне, а сам просто хочешь услышать, как я скажу, что порвала с ним из-за тебя! Да, из-за тебя! Доволен? Он не шевельнулся. Только желваки заходили на скулах. — Нет, — сказал он. — Что «нет»? — Не доволен. — Тогда какого черта тебе нужно? Он шагнул вперед. Резко. Схватил меня за руку — пальцы сомкнулись на запястье, сильно, до боли, — и рванул к себе. Я врезалась в его грудь. Его лицо было в дюйме от моего. — Достаточно, — прорычал он. И поцеловал меня.
