Медленное горение

Я вышла из дома, когда сумерки уже сгустились. Фонари горели тусклым желтым светом, и их отражения дрожали в лужах — днем прошел мелкий дождь. Я шла по пустой дорожке, засунув руки в карманы, и холодных воздух пощипывал щеки. В голове все еще крутились обрывки сегодняшнего дня: газировка, ходячие, Розита. И Эйдан. Его теплые руки. Его тихое «ты невероятная». Я не заметила его. Никто никогда не замечал Дэрила, пока он сам этого не хотел. Тень отделилась от стены дома — бесшумно, мгновенно, — и сильные пальцы сомкнулись на моем предплечье. Рывок. Меня развернуло и вжало спиной в холодную стену. Воздух вышибло из легких. Он стоял передо мной, прижав меня к стене своим телом. Никаких «привет». Никаких «как дела». Его рука все еще сжимала мое предплечье, припечатывая меня к шершавому дереву, а вторая уперлась в стену рядом с моей головой. Глаза — темные, злые, голодные. Ноздри раздуваются. Челюсть сжата до скрежета. Он смотрел на меня как хищник на добычу, и от этого взгляда все внутри меня сжалось — не от страха, от желания. — Отпусти, — процедила я сквозь зубы. — Зачем ты это делаешь? — его голос был низким, хриплым, опасным. — Что делаю? — Провоцируешь меня, — он наклонился ближе, и его дыхание обожгло мою щеку. — Ходишь с ним. Улыбаешься ему. Держишь его за руку у всех на виду. Думаешь, я не вижу? — Дэрил, это не твое дело, с кем я хожу за ручку, — я дернулась, пытаясь вырвать руку. Бесполезно. Он держал крепко, как капкан. — Еще как мое, — прорычал он. — Еще вчера ты стонала в мой рот. Потому что позволяла мне трогать тебя. Потому что ты терлась об меня и была мокрой насквозь. А сегодня ты идешь и берешь его за руку? Как ни в чем не бывало? — Ты наговорил мне вчера много отвратительный слов! — выкрикнула я ему в лицо. — Так какого черта ты сейчас стоишь и орешь на меня? Он замер. Всего на долю секунды. Что-то промелькнуло в его глазах — быстро, неуловимо. Но он не ответил. Вместо этого он прижал меня к стене сильнее. Его бедра вжались в мои, и я почувствовала его — твердого, горячего, возбужденного до предела. Его дыхание стало еще более частым. Его пальцы на моем предплечье сжались сильнее. — Может, мне нравится смотреть, как ты бесишься, — выдохнула я. — Может, я хочу, чтобы ты стоял тут и сходил с ума. Потому что ты это заслужил. — Да?… Он не договорил. Вместо этого его рот врезался в мой. Это не был поцелуй — это было наказание. Жесткое, злое, голодное. Его зубы прикусили мою нижнюю губу, и я почувствовала вкус крови. Его язык проник в мой рот, и я застонала, не сдержавшись, он проглотил этот стон с животным удовлетворением. Его рука отпустила мое предплечье и скользнула вниз, на талию, потом на бедро. Он сжал его — сильно, до боли, до будущих синяков, — и я выгнулась навстречу. Но потом я вспомнила. Его слова в коридоре. Его ложь. И ярость — чистая, холодная ярость — затопила меня. Я уперлась ладонями в его грудь и толкнула. Сильно. Он пошатнулся — всего на шаг, но этого хватило. Я вырвалась из его хватки и отступила на два шага назад. Мои губы горели. Мои бедра ныли. Мое тело все еще кричало: «Вернись к нему!». — Пошел ты, Дэрил, — сказала я. Мой голос дрожал от злости и возбуждения одновременно. — Ты не можешь просто так хватать меня, когда тебе вздумается. Ты можешь сначала послать меня, потом зажимать в переулке. Я не твоя собственность. И я не буду ждать, пока ты разберешься в своей чертовой голове. Он смотрел на меня. Его грудь вздымалась. Глаза горели. Он ничего не сказал. — Когда решишь, чего ты хочешь на самом деле, — тогда и поговорим, — бросила я. — А до тех пор не смей ко мне прикасаться. Я развернулась и пошла прочь. Мои колени дрожали. Мои губы все еще чувствовали вкус его рта. Но я шла. Спина прямая, шаг твердый. Я не обернулась. Ни разу. Он стоял в переулке и смотрел мне вслед. Я знала это. Я чувствовала его взгляд кожей. И я знала: он взбешен: он хочет меня еще больше, чем раньше. И именно это мне и нужно было.

***

Дом Кэрол стоял на тихой улочке в восточной части Александрии — аккуратный, с неизменными занавесками в цветочек и горшочком сушенной лаванды на подоконнике. Я постучала, все еще чувствуя дрожь в коленях и жар на губах. В переулке, где Дэрил прижимал меня к стене, осталась часть меня — та, которая хотела, чтобы он не отпускал. Но я загнала ее глубоко внутрь, заперла на замок и постаралась забыть. Кэрол открыла почти сразу. Она была в домашнем — мягкий свитер. От нее пахло чем-то теплым, травяным. Ромашка. Может, мелисса. Она всегда что-то заваривала по вечерам. — Бет, — она улыбнулась, отступая вглубь дома. — Проходи. Я как раз поставила чайник. — Я принесла ромашку, — сказала я, протягивая пучок сушенных цветов, которые чудом уцелели после встречи с Дэрилом. Несколько стебельков сломались, и я надеялась, что Кэрол не заметит. — Для Тобина. Ты говорила, у него спина. — Ох, спасибо, — она взяла ромашку и провела пальцами по сухим цветкам. — Ты не забыла. У него уже лучше, но компрессы с ромашкой — это именно то, что нужно. Заходи. Я вошла в ее дом и сразу почувствовала, как напряжение начинает отпускать плечи. В доме Кэрол всегда было уютно — не так, как у Мэгги с ее вечным творческим беспорядком, а по-другому. У Кэрол все было на своих местах. Каждая вещь знала свое предназначение. На столе стояла вазочка с сухоцветами, на плите тихо булькал чайник, на подоконнике лежала книга — что-то по садоводству, кажется. И никакого оружия на виду. Хотя я знала: где-то в этом доме, в ящике стола или под половицей, лежит нож. У Кэрол всегда был нож. — Садись, — она кивнула на стул. — Чаю? — Да, спасибо. Дом Кэрол был теплым и тихим. Я сидела за столом, обхватив кружку остывающего мятного чая, и смотрела на огонек свечи. Он дрожал от сквозняка, и тени на стенах дрожали вместе с ним. Кэрол сидела напротив, и ее пальцы рассеянно поглаживали край кружки. Она молчала. — Кэрол, — начала я, и мой голос прозвучал тише, чем я хотела. — Ты не знаешь, как там Дэрил? Все ли с ним в порядке? Она подняла глаза. Спокойные, внимательные. Она не спрашивала, почему я задаю этот вопрос. Она просто ответила: — В порядке — это громко сказано. Но он жив. Здоров. Насколько это возможно. — Что это значит? — Он стал чаще уезжать за стену. На своем байке. Охотится, говорит. Привозит дичь. Оленину, кроликов. Но я думаю, дело не в охоте. Я кивнула. Я знала, в чем дело. Знала, почему он гоняет по лесу, пока бензин не кончится, и возвращается затемно. Но я не могла больше держать это в себе. Слова копились неделями, месяцами, и теперь они рвались наружу, как вода сквозь треснувшую плотину. — Знаешь, — сказала я, и мой голос дрогнул, — он меня сводит с ума. Просто сводит с ума. Кэрол молчала. Я перевела дыхание и продолжила — быстро, громче, слова полились сами, без контроля: — Он сначала говорит мне, что хочет только… — я не могла сказать этого слова, мне было так стыдно, но я безумно жаждала высказать все, — … секса. Что я для него — просто тело, и больше ничего. Он сам это сказал, Кэрол. Прямо в глаза. А потом он хватает меня в переулке и шипит на меня за то, что я держу Эйдана за руку. Понимаешь? Он сам меня отверг, а теперь бесится. Он смотрит на меня через всю улицу, как будто я его собственность. Он ждет меня в коридорах. Он целует меня так, что у меня земля уходит из-под ног, а потом говорит уходи. И я ухожу. Каждый раз ухожу. Я остановилась, чтобы перевести дух. Кэрол все еще молчала. Ее лицо было спокойным, но я видела в ее глазах грусть. — Я не знаю, что ему нужно, — продолжила я тише. — Я не знаю, чего он хочет. Он сам, наверное, не знает. Он то появляется, то исчезает. То он не может отвести от меня глаз, то он делает вид, что меня не существует. И я устала. Я так устала гадать. Я устала ждать, что он однажды просто скажет: «Бет, ты мне нужна». Но он не говорит. Он просто смотрит. И хватает. И отпускает. И я… Я замолчала. Слова кончились. Я сидела, глядя в свою кружку, и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Как будто я держала в груди огромный камень, а теперь положила его на стол между нами. Он все еще был там, этот камень, но он больше не давил. Я выдохнула — длинно, шумно, — и подняла глаза на Кэрол. — Боже, — сказала я, и мой голос прозвучал удивленно. — Я не знала, что может стать так легко после высказанного. Кэрол улыбнулась — мягко, понимающе. — Иногда то, что мы держим внутри, весит больше, чем мы думаем. — Я никогда никому этого не говорила, — призналась я. — Даже Мэгги. Даже себе. А сейчас я просто… выплеснула. И мне правда легче. — Это хорошо, — Кэрол кивнула. — Значит, ты готова была это сказать. Я посмотрела на нее. В ее глазах была та мудрость, которую я всегда в ней чувствовала. Она не судила. Она не давала советов, если ее не просили. Она просто слушала. — Ты знаешь его дольше, чем я, — сказала я. — Как думаешь, он когда-нибудь… изменится? Кэрол помолчала. Потом поставила кружку на стол и сложила руки. — Я думаю, что Дэрил — один из самых сложных людей, которых я знаю, — сказала она. — Его сломали в детстве. Ему говорили, что он мусор. И он вырос с верой, что все, к чему он прикасается, ломается. Он боится себя. Он боится, что разрушит тебя. Поэтому он то приходит, то отбегает. Это не оправдание, — добавила она. — Это объяснение. — Он причиняет мне боль, — сказала я тихо. — Я знаю. И ты имеешь полное право злиться. Ты имеешь право уйти. Ты не обязана ждать, пока он разберется в себе. — Но ты считаешь, что он может? Кэрол посмотрела на меня долгим взглядом. — Я считаю, что он пытается. Неуклюже. Грубо. Но пытается. Он спрашивал о тебе. Я кивнула. В горле стоял ком. Я не знала, что с этим делать — с этой информацией, с этим знанием, с этой надеждой, которая снова начинала теплиться где-то глубоко внутри. — Спасибо, — сказала я. — За то, что выслушала. — Всегда, — Кэрол встала и взяла пучок ромашки. — А теперь мне нужно заварить Тобину компресс. Допивай чай и не спиши. Я осталась за столом, глядя на дрожащий огонек свечи. Внутри было странное чувство — пустота и легкость одновременно. Как будто я сняла рюкзак после долгого пути. Плечи ныли, но дышать стало легче. Я допила чай и вышла в ночь. Ветер был холодным, но я не ежилась. Я шла по темной дорожке к своему дому и думала о том, что сказала Кэрол. «Он пытается». Может быть. А может, и нет. Но теперь, выплеснув все, что держала внутри, я чувствовала, что у меня есть силы разбираться с этим.

***

Я вернулась домой, когда луна уже стояла высоко над стенами Александрии. Разговор с Кэрол все еще звучал во мне — не словами, а ощущениями. Той удивительной легкостью, которая пришла после того, как я выплеснула все, что копилось неделями. Я и правда не знала, что можно так легко дышать после того, как просто скажешь правду. Не кому-то — себе. В доме было тепло. Я растопила камин еще днем, и угли все еще тлели, отбрасывая на стены мягкий оранжевый свет. Я сняла куртку, повесила ее на крючок у двери и прошла на кухню, чтобы поставить чайник. Привычное движение. Привычная тишина. Только теперь эта тишина не давила на плечи. Она была уютной. В дверь постучали. Три удара — вежливых, осторожных, с паузой между ними. Я знала этот стук. — Открыто! Дверь приоткрылась, и Эйдан просунул голову в щель. Его светлые волосы были взъерошены ветром, на щеках — румянец от холода. В руках он держал небольшую корзинку. — Я не поздно? — спросил он. — Нет. Заходи. Он вошел и сразу направился к столу. — Я подумал, что ты, наверное, голода, — сказал он, выставляя из корзинки свертки. — После такой тренировки. Мама приготовила слишком много ужина, и я решил, что остатки пропадать не должны. На столе появились хлеб, завернутый в чистое полотенце, кусок сыра, несколько полосок вяленого мяса и маленькая баночка чего-то темного. — Ежевичный джем? — спросила я, беря баночку в руки. — Мамин. По рецепту ее бабушки. Она говорит, что варила его три часа. — Диана варит джем? — У нее много скрытых талантов, — он улыбнулся. — Садись. Рассказывай. Я села за стол, и он сел напротив. Мы ели, передавая друг другу хлеб и сыр, и я начала рассказывать. О том, как мы ехали по пустой дороге, и ветер бил в лобовое стекло. О том, как магазин стоял у дороги с выбитой витриной и осколками стекла на асфальте. О том, как Розита учила меня проверять углы и не целиться слишком долго. О том, как я убила первого ходячего — и как после этого дрожали руки. — От страха? — спросил Эйдан. — От адреналина. Страха не было. Только сосредоточенность. А потом — волна жара, вот здесь, — я коснулась груди. — Как будто кровь быстрее побежала. Он кивнул, не перебивая. — А второй? — спросил он. — Второй сидел у стеллажа. Я подошла сзади и ударила. Розита сказала, что я все еще слишком долго целюсь, но прогресс есть. — А третий? — Третий был самым сложным. Он стоял в дверном проеме, и мне пришлось ждать, пока он повернется спиной. Я ждала, наверное, минуту. Розита потом сказала, что я могла бы ударить и в висок, но я побоялась промахнуться. — И ты ударила? — Да. В основание черепа. Он упал, как подкошенный. Эйдан покачал головой и выдохнул. — Ты невероятная, — сказал он. — Я уже говорил это сегодня, но я повторю. Я улыбнулась и намазала джем на кусок хлеба. Он был сладким, чуть терпким — настоящая ежевика. — А ты? — спросила я. — Как прошел твой день? — Скучнее твоего, — он усмехнулся. — Чинил стену. Она опять просела. Мне кажется, это проклятие. Или заговор. — Может, ходячие по ночам что-то делают? — Я тоже так подумал, — он рассмеялся. — Гленн сказал, что это просто грунтовые воды. Скучное объяснение. Мне больше нравилась версия с ходячими-строителями. — Ходячие-строители? Это было бы страшно. — Представь: они с касками и чертежами. Я засмеялась и он засмеялся вместе со мной. В кухне было тепло, свеча догорала, и ее свет дрожал на стенах. Я смотрела на Эйдана — на его доброе лицо, на его руки, которые держали нож так аккуратно, — и я думала: вот как это должно быть. Смех. Хлеб с джемом. Тихие разговоры за столом. Без боли. Без темных переулков. Без грубых рук, вжимающих в стену. — Знаешь, о чем я думаю? — спросил он вдруг. — О чем? — О том, как странно устроен мир. Еще год назад я сидел за этими стенами и думал, что жизнь — это просто череда дней. Безопасных. Одинаковых. А потом появилась ты. — Я? — Ты, — он отложил нож и посмотрел на меня. — Ты пришла из другого мира. Из мира, где все настоящее. Где каждый день — это борьба. И ты принесла этот мир сюда. Не опасность — а реальность. Ты напомнила мне, что жизнь — это не просто существование. Я не знала, что ответить. Его слова были неожиданно глубокими. Я смотрела на него и видела, что он не просто говорит красивые слова — он верит в них. — Я не знаю, заслуживаю ли я таких слов, — сказала я. — Заслуживаешь, — он взял мою руку. — Ты заслуживаешь гораздо больше, чем думаешь. Мы сидели так, держась за руки, пока свеча не начала гаснуть. Потом Эйдан встал. — Мне пора. Завтра опять стена. Если она еще раз просядет, я начну подозревать, что это не грунтовые воды, а чей-то злой умысел. — Может, стоит поставить ловушки? — На ходячих-строителей? — он усмехнулся. — Я подумаю. Он поцеловал меня в лоб и ушел. Я закрыла дверь и прислонилась к ней. В доме было тихо. Но теперь эта тишина не была пустой. Она была наполнена его словами, его смехом, его теплом. Я подошла к окну. Свет в доме Рика все еще горел. Я видела тень за шторами — он стоял у окна и смотрел на улицу. На мой дом. На меня. Я задернула шторы. Сегодня я выбрала тепло. Сегодня я выбрала покой.