Ятрогения

Когда вы думаете о смерти, что вас пугает больше всего? Факт, что ваша жизнь прервётся? А может, страх боли, предстоящей за смертью? Пустота. Грызущая изнутри пустота, сравнимая с молью, что поедает очередной из ваших костюмов, в которых вы собирались заявиться в ресторан и одурманить девушку вашей мечты. Но никого нет рядом. Никто не видит вашей боли. Что порождает ту самую пустоту внутри вас? Может, нехватка денег? А может, знакомые, которые зажигали в вас огонь раз за разом, но теперь ушли из вашей жизни? А может быть, одиночество? Такое едкое, неприятное, наощупь липкое и мокрое. Пока вам кажется, что вы не должны его чувствовать, на деле вы только глубже впадаете в эту яму отчаяния. Яму, у которой нет ни дна, ни возможности выбраться из неё. А может, на деле эта встреча с девушкой мечты — лишь попытка вскарабкаться наверх ямы? Вот только вы не учитываете, что снова лететь вниз окажется ещё больнее, чем до этого. Скука. Именно скука породила эти фантазии внутри Алфёдова. Она и напомнила ему о фразе его родителей, которую они так и норовили сказать всякий раз, когда он жаловался на то, что ему до жути скучно. Интересно, стали бы они сейчас снова попрекать его тем, что он вновь жалуется им? Вполне возможно. Новое утро в больничной палате ничем не удивляло. Вокруг него, как и всегда, суетилась пара медсестёр, совсем не способные сделать хоть что-то с его бесконечной скукой. А ведь они могли бы завести хотя бы один из повседневных диалогов, которые так любят заводить с докторами в свободное время. Напрочь, девушки предпочитали обходить палату стороной, словно Алфёдов был заразен. Словно он не провёл здесь столько времени, чтобы иметь право называть это место своим домом. Взглядом, полным безразличия, парень пытался зацепиться хоть за что-то более интересное, чем щебечущие птицы. Всё, что находилось кругом, совсем не ощущалось настоящим. Словно всё это — плохой сон, который скоро закончится. Остановившись глазами на стерильно-белом подоконнике, тот вновь погрузился в размышления. Они, хоть и ненадолго, но позволяли ему забыться в пучине невысказанных желаний и неисполнившихся мечт. Была ли эта тишина страданием или наоборот — излечением? Лёжа на своей кровати, к подростку приходили новые и новые мысли, вынуждающие его задуматься о происходящем. Время вокруг словно замедлялось, а матрас будто постепенно втягивал парня глубже, прогибаясь слишком сильно под и без того небольшим весом Алфёдова. От этого вязкого ощущения мысли бродили в совершенно разных углах сознания — от философских, что граничили с адекватностью и абсурдом, до странных и непонятных, возникновение которых понять было тяжело. К примеру — стоит ли ему это вообще называть своей кроватью? Ведь он далеко не первый и не последний из тех, кто лежал и будет лежать именно в этой койке, глядя на подоконник и думая о самых разных мыслях. А может, уже завтра на его месте будет другой пленник своего состояния. Но сейчас здесь только он. Лишь он мучается от скуки, пытаясь осуществить невыполнимые желания внутреннего голоса. Впрочем, по сравнению со всем остальным, что могло бы быть в его жизни, Алфёдов бы никогда не предпочёл выбрать себе именно такую жизнь. Что если тишина на самом деле лжёт? И размышления. Они небесконечны. И однажды они освободят парня от своих оков. Матрас, что пару секунд назад ощущался облачно-мягким, теперь словно впился пружинами в рёбра парня. На секунду ему показалось, что всё вокруг поблекло. Ранее зелёные деревья в моменте стали серыми, будто они пытались походить на дотошно белый подоконник. Впрочем, если так, то контраст был. Глаза Алфёдова вмиг наполнились слезами. Мокрыми, по-неприятному размывающими всё, куда ни пошёл бы взор парня. С каждым днём, летящим, словно мякина, он не приближался и на шаг к исцелению. С возрастом он начал дорожить лишь единственным, что было в его жизни. Теми моментами, в которые он не чувствовал боли. Когда мог просто забыть обо всём, что окружало его, и думать ни о чём. Иногда он рассказывал о своих размышлениях врачам. Не каждый из них с радостью слушал мальчишку, но внимание каждого ему особо и не нужно было. Важнее всего было то, что хотя бы один выделял своё, столь золотое и важное время на то, чтобы выслушать подростка. Что если однажды рядом не останется никого? Модди делал это редко, что вполне оправдано. «Всё же, один из главных врачей» — каждый раз проносилось в мыслях Алфёдова. И в отличии от Алфёдова, он был далеко не прикованным к больничной койке подростком. И Алфёдов завидовал. Он завидовал каждому, у кого была возможность пройти мимо его палаты. Каждому, кого не терзали ежедневные боли в разных местах его тела. И он жутко хотел почувствовать вкус той свободы, которой они обладали. Но предложи ему кто-то поменяться жизнью с счастливым и здоровым юношей, он бы отказался. Ведь своё собственное счастье тогда будет стоить дорого. Слишком дорого. И это худшее, что может случиться. Постепенно, боль в рёбрах начала отпускать юношу, словно сжалившись. Слёзы, уже полившиеся по щекам, отступили, оставляя Алфёдова с противным ощущением сырости на лице. Парень наконец смог вновь расслабиться, погружаясь в спокойствие, сулящее белыми и, кажется, пахнущими хлоркой стенами больничной палаты. Лёжа так на своей кровати, Алфёдов представлял. Мысли и образы заполоняли его ум. В голове кишели разные картины, но преобладала пока лишь одна из них — мечтания о том, как именно пройдёт его предстоящий день рождения. Надежда на то, что ему позволят на немного выйти на улицу и погулять, лишаясь своих оков, теплилась в его сердце. В то же время юноша вспоминал предыдущие дни рождения, которые проходили отнюдь не так, как хотелось бы Алфёдову. Совершенно не так. В этот же миг, словно к счастью, или всё же назло юноше, двери распахнулись, впуская внутрь врача. Вырвавшись из своего поверхностного сна, Алфёдов распахнул глаза, устало, размытым взглядом смотря на мужскую фигуру перед собой. Та быстрыми шагами сократила дистанцию, становясь рядом с тотчас поднявшимся на локтях чуть выше парнем. В отличии от подростка, она выглядела в разы бодрее, будто излучая позитив, тем самым даря парню до жуткого хрупкую надежду на то, что всё будет хорошо. — Я рада тебя поздравить, Алфёдов! — Нежный, старательно пытающийся поддержать юношу голос разнёсся по комнате. Парень, услышав женский голос сильно удивился, ожидая увидеть перед собой кого-то вроде Модди. Чуть похлопав глазами, он уже чётче увидел перед собой далеко не своего лечащего врача, а медсестру. — Доктор Моддичат не так давно говорил о том, что твои показатели улучшаются. Уверена, ещё немного времени, и ты почувствуешь себя куда лучше, чем сейчас. — Девушка заглянула в листки, которые принесла с собой. — А ещё звонила твоя семья! Они сказали, что будут рады провести завтрашний день с тобой, и что обязательно выделят время для тебя. — Лоуренс, — Хрипло начал Алфёдов. — Моддичат сегодня не придёт? — От столь короткого разговора у парня начала побаливать голова, из-за чего он держал глаза больше полуоткрытыми, стараясь хоть немного расслабиться. — Нет, не придёт. — Чуть задумавшись, ответила девушка. — Если не ошибаюсь, он сегодня занят операцией. — Хорошо, спасибо. — Алфёдов вернулся в лежачее положение, безэмоционально глядя в потолок. — Вижу, тебе нехорошо. — Лоуренс быстрым взглядом окинула комнату, словно искала что-то, что могло бы помочь юноше почувствовать себя лучше. Не найдя ничего, она устало вздохнула. — Не буду тебя тревожить. Если тебе что-то понадобится, ты в любой момент можешь позвать меня. — Сказав это, девушка мило улыбнулась, уходя из комнаты. Алфёдов ничего не ответил. Этот разговор забрал у него нехилую кучу сил, словно говорил он не считанные минуты, а целыми часами. Бесцветный потолок не нагружал глаза, и юноша, кажется, понял, почему стены в больничных палатах белые. Именно благодаря этому постепенно головная боль, оставшаяся от диалога с медсестрой, начинала отступать. Ему хотелось уснуть. Попасть далеко не в этот мир, где судьба свершила с ним злую шутку, а вопреки этому, хотя бы мысленно ощутить расслабление и покой, которым могли похвастаться другие люди. Почувствовать песчинки на берегу моря, зарывшись ногами в них, а после устремиться в прохладную воду. Попасть на берег моря или океана. И если для других это цель, движение к которой останавливают лишь дыры в кошельке, то для Алфёдова это почти невыполнимая мечта, к которой он будет стремиться до конца своей жизни. Сердце парня вдруг заныло сильнее, чем обычно. На глазах вновь начали собираться слёзы, и он не стал их прогонять, лишь прикрыв свои веки в попытке успокоиться, пока губы расплывались в немом крике. Свободной рукой он сжал ткань, чувствуя под ней глухой стук своего сердца. Что есть большей пыткой — мечтать, или знать, что ты до жути беспомощен? Голова вновь заболела, и, пытаясь перестать это чувствовать, Алфёдов перевернулся и уткнулся в подушку, обнимая её, словно своего спасителя. От слёз, которые полились по щекам юноши, подушка стала противно мокрой. Стремясь покончить с болью, он делал лишь хуже, с силой сжимая в своих объятьях и без того мягкую подушку. Вмиг лишившись сил, он ощутил на себе последствия своего сопротивления. Боль пришла с новой силой, но теперь не только в сердце, но и руках с рёбрами, на которые парень умудрился надавить. Может, стоит сдаться? Капли побежали по щекам с новой силой, оставляя за собой жгучие шрамы, которые останутся в воспоминаниях Алфёдова об этом дне. И он не знает, что больнее — осознавать, что не забудешь ни об одном своём мучении, вырезая в памяти образы и чувства, или же проживать эту боль наяву. Сжав в последний раз ладонь в кулак, он пытается сесть на кровать, словно не чувствует и капли боли, сцепив зубы и зажмурив глаза. Страх заполнял его и без того слабое тело, вынуждая разум противиться попыткам парня встать и попросить о помощи. Пытаясь защитить, мы делаем хуже. Встав со своей койки, Алфёдов покачиваясь пытается прийти в себя. Глаза подводят, прямо как и ноги, которые с каждой секундой становятся всё более ватными. Он не может сосредоточиться взглядом на чëм-то одном, видя перед собой лишь сменяющиеся то тёмными, то размытыми пятна. Равновесие подводит, и, чтобы вновь ощутить каплю контроля над своей жизнью, Алфёдов опирается о кровать руками, словно она спасёт его от неминуемого падения. По телу проходит дрожь — лёгкая, почти неощутимая дла обычного человека, но парень чувствует её насколько возможно, шипя что-то невнятное сквозь зубы. Капельница, что была воткнута в запястье юноши, даёт о себе знать, противно отзываясь в районе руки. Сквозь туманную грань между потерей контроля и здравым мышлением, подросток решается выдернуть из своей руки иглу, с мнимой уверенностью в своём поступке. Страх столкнуться с последствиями есть, но он до ужасного мал, по сравнению со страхом не дойти до диспетчера. Зачем отступать, если сделал первый шаг на встречу цели? Агония, что царила в теле парня, пугала куда больше, чем падение в бездну. Ведь у падения конец есть, а боль может оказаться бесконечной. И возможно, если прекратить свой путь к цели, мучения станут лишь сильнее. Боль, она перемещается по телу мимолётно, тревожа каждое нервное окончание, пытаясь дать ложный знак опасности. А возможно, Алфёдов лишь считает её такой. Возможно, подружись он со своим главным врагом, вся его жизнь стала бы вдвойне легче. Немного придя в себя, парень шагнул в сторону кнопки, которая стала его единственной целью. Шаг был маленький, незначительный по сравнению с его болью, а значит и бесполезным. Он сопровождался дрожью в коленях и жуткой неуверенностью. Но тем не менее, это был шаг. Любой другой бы, кто оказался на месте Алфёдова, принял бы свою судьбу. Не пытался бы сопротивляться боли, идя навстречу своей цели несмотря на неё, а наоборот, научился бы познавать в ней радость. Но разве так должен поступать 13-летний подросток, не поживший и капли жизни? Следующий шаг оказался чуть больше предыдущего, но и отнял он куда больше сил, чем тот. Он приблизил Алфёдова не только к кнопке — но и к падению в бездну. Равновесие совсем подводило, вынуждая парня схватиться хоть за что-то, что находилось рядом и могло его спасти. Под руку попалась лишь стена. Но могла ли она дать ту стабильность, что ищет парень? Сможет ли она удержать его на весу, когда собственных сил юноши не останется? Или сразу обречет его на падение? А может, даст лишь ложную надежду, которую отберёт, как только юноша будет чересчур уверен в себе? В глазах начало предательски темнеть. Алфёдов хаотично бросал взгляд на разные вещи в комнате — пытаясь вернуть к себе способность ясно видеть. От этого боль переместилась прямиком в голову, вновь резко и сильно ударяя по нервным окончаниям. Ощутив рвотный позыв, парень прикрыл рот той рукой, которой держался за стену — не думая, по привычке. Ошибка не заставила долго ждать последствий, вынуждая Алфёдова на последних силах пытаться дотянуться до заветной кнопки. Гудящий звук сказал о том, что его попытки не остались напрасными. На другом конце послышался встревоженный голос Лоуренс, которая пыталась дозваться Алфёдова, даже не догадываясь, что тот уже пару секунд лежит без сознания на полу.

***

Обед, которого ждал каждый работник больницы, проходил очень приятно. За окном летали птицы, чирикая свои песни, словно пытаясь что-то рассказать Лоуренс и другим рабочим, решившим не терять время зря и поесть. Улица кишела яркими красками, что было неудивительно для разгара середины августа. Лоуренс опёрлась на руку, вглядываясь во двор больницы. Пара пациентов отдыхали на скамейках, радуясь летнему солнцу, с некоторыми из них были медсёстры, сопровождающие их на всякий непредвиденный случай. Встав из-за стола, девушка подошла к другому и налила себе уже готовый чай, возвращаясь с ним к своему бутерброду. Приятный аромат растёкся по комнате, заставляя тех, кто думал, что обойдётся без еды, изменить своё решение и устало поплестись к полке с кружками. Улыбнувшись одному из таких, она поставила чай на стол, как вдруг из диспетчера раздался звонок. Людей в комнате было немного, и лишь пара обернулась на звук, но, увидев, что Лоуренс уже шустро идёт в ту сторону, они расслабились, забивая голову вновь своими делами. — Алло? — В ответ последовала тишина. — Если Вам нужна помощь, ответьте пожалуйста. — Взяв трубку двумя руками, попыталась достучаться до собеседника девушка. Тревога быстрым движением разлилась по всему телу, вынуждая девушку думать, кто из пациентов это может быть. Тишина, исходящая из трубки, которая должна была успокаивать, вопреки этому мешала думать. На один миг тишина прервалась грохотом, тихим, словно упал ребёнок. Сердце медсестры забилось чаще. Все её предположения, кто это мог быть, вдруг зачеркнулись разом, сменяясь лишь одним именем. В глубине души совсем неярко горела надежда на то, что предположение — ошибочное, и её просто решил разыграть кто-то из пациентов. Положив трубку, она без замедления поспешила к палате, на которую надеялась меньше всего. С каждым шагом белые коридоры больницы начинали давить, словно говоря что всё случилось наихудшим образом. Наконец, недалеко показалась заветная дверь. К этому времени Лоуренс перешла с шага на быстрый бег. Неизвестность с каждой секундой пугала больше, чем что-либо другое, вызывая дрожь в коленях. Девушка со всей силы распахнула дверь, рассматривая комнату Алфёдова. Увидев тело юноши, лежащее на полу, Лоуренс тут же начала проверять пульс и остальное, надеясь, что с мальчиком всё хорошо. Бледная, почти прозрачная кожа парня совсем не утешала, наоборот принося лишь больше переживаний. Убедившись, что пульс и дыхание парня в порядке, она дала себе расслабиться, позвав на помощь других фельдшеров с помощью своеобразной рации. Те прибыли достаточно быстро, помогая девушке уложить Алфёдова обратно на койку. Видя, как он дышит и потихоньку приходит в норму, она наконец начала по-настоящему успокаиваться. Страх за парня был велик. Подойдя чуть ближе к его кровати, она увидела кровь, успевшую застыть за то время, пока ему помогали. Её сердце сжалось от боли. Один из фельдшеров, встав рядом с ней, попросил её продезинфицировать рану парня, и посоветовал уйти на отдых как можно скорее. В комнате наступила тишина, и лишь дыхание Алфёдова изредка прерывало её ненадолго. Беспомощность. Больно осознавать, что несмотря на всё своё желание и старания, ты никогда не сможешь полностью избавить его от недуга. Но может, возможно подарить ему чуть больше счастья в жизни? Продезинфицировав рану, девушка ушла, оставляя Алфёдова вновь в полном одиночестве. За это время успело начать темнеть, и рыжий закат показался где-то за деревьями. Ранее белоснежные коридоры вмиг стали сине-серыми, изредка сменяясь на желто-оранжевый цвет закатного солнца. Алфёдов пришёл в сознание далеко не сразу, а, открыв глаза, — поначалу не понял, что именно случилось. Боль в голове гудела куда сильнее прежнего, и, сложив два плюс два, парень понял, что равновесия он таки не достиг, полетев прямиком на пол. С каждой секундой мир за окном становился серее, словно кто-то убавлял насыщенность, пытаясь сделать мир чёрно-белым. С каждым движением и секундой ломота ощущалась по-новому, словно парня пытались сломать с помощью разных, далеко от гуманных средств. Попытка двинуть пальцами руки пресекалась режущей, словно острие ножа, болью, которая сопровождала любое движение Алфёдова. Бороться ему с ней не было смысла. Она бы не отступила, даже если вдруг он решился попытаться. Единственное, что ему оставалось делать — принять эту боль, расслабиться под её давлением и прекратить сопротивление. Стало бы легче, правда? Расслабившись, парень смотрел в потолок полузакрытыми глазами. По сравнению с видом из окна, потолок казался куда привлекательнее и ярче, несмотря на ту темноту, что окутывала комнату. Боль в голове и теле поутихла, как только парень перестал сопротивляться и идти против неё. Ломота оставалась где-то в ногах, но она была слишком далека от того, что Алфёдов ощущал последние минуты. Постепенно глаза сами начали закрываться, ощутив мнимую безопасность и спокойствие. И без того лишённый сил разум очень скоро начал затуманиваться, вынуждая парня провалиться в сон. Снятся ли кошмары трупам?

***

Сон Алфёдова совсем скоро прервали. Один из фельдшеров, коротко постучав в дверь, ввалился на неё со всей силой, заставляя Алфёдова вздрогнуть от громкого звука, прежде чем он понял, что именно случилось. За его спиной тихой украдкой показалась Лоуренс, чья улыбка пыталась принести чуть больше надежды и счастья в сложившуюся ситуацию. — С добрым утром, Алфёдов. — Фельдшер заговорил первым, вынуждая юношу бегать глазами, смотря то на Лоуренс, то на фельдшера. Взгляд второго казался совсем неутешительным, словно он готовил парня к самому худшему, что могло бы случиться. — Вчера под вечер ты упал в обморок. — Мужчина взял из рук девушки рядом показатели, вглядываясь в них. — Мы решили проверить твой гемоглобин, и буду честен, показатели далеко не самые лучшие. — Из-за того, что ты мало двигаешься, гемоглобин ниже, чем он должен быть. Сильно ниже. — Продолжила за фельдшером Лоуренс. — И это печально. — Да, — Согласился парень. — она права. Нам придется обговорить с Модди по этому поводу. — Хорошо. — Наконец отозвался хриплым голосом парень. — Когда примерно вы скажете, что мы будем дальше делать? — С утра речь парня была совершенно несвязной, словно он до сих пор был во сне. — Я думаю, через несколько дней Моддичат сам придёт сюда и скажет всё, что нужно будет делать. — Фельдшер выдохнул, отчего-то чувствуя, что с его плеч упала гора. — Я пока ничего не могу обещать, но думаю, что всё пока не так плохо, как могло бы быть. — Его взгляд переместился на девушку рядом с ним. — Если ты хочешь, Лоуренс останется с тобой на немного. Мне пора идти. — Сказав это, парень быстрым шагом пошёл к выходу, чувствуя на себе взгляд чужих пристальных глаз. — Лоуренс, как долго ты можешь оставаться тут? — В голосе юноши пылала тихая надежда, которую перебивала реальность. — Думаю, не больше 15 минут. Сегодня день больше загруженный, чем все остальные на этой неделе. — Девушка задумалась, всматриваясь в вид за окном. За ним была пара деревьев, чьи листья поддавались летнему ветру, хаотично колыхаясь в ту сторону, куда подует ветер. Гуляя взглядом то на одно, то на другое дерево, Лоуренс устало вздохнула, размышляя, о чём можно сказать. — Небо красивое сегодня, правда? — Всё внимание медсестры переключилось на Алфёдова. Отчего-то в палате воцарилась тишина. Не дождавшись ответа, юноша продолжил. — В мой прошлый день рождения погода была куда хуже. По-моему, даже гроза была. — Парень говорил тихо, сосредотачивая все свои силы на том, чтобы выдать слова достаточно чётко, чтобы девушка их услышала. — Сегодня погода куда лучше. Я даже рад этому. Лоуренс не ответила ничего, вслушиваясь в слова Алфёдова. Понять, что он имел ввиду под своими резкими размышлениями было сложно. Но и молчать было тяжело. Особенно, когда казалось, что тишина затянулась слишком надолго. — Да, ты прав. Погода сегодня и вправду прекрасная. — В голосе девушки слышалась неуверенность и неловкость, которую та пыталась скрыть за спокойным тоном голоса. Её взгляд упал на вазу, стоящую на тумбочке. Цветы в ней уже как пару дней начали засыхать, оставляя за собой на поверхности листья. — Я думаю, я буду уже собираться идти. Тебе принести чего-нибудь, пока я не занята? — Думаю, да. Подай мне, пожалуйста, воды. — Алфёдов наконец перевёл свой взгляд на Лоуренс, смотря ей прямо в глаза. — В горле пересохло. — Хорошо. — Девушка вышла из комнаты, направляясь к ближайшему кулеру с водой. Голова была забита разным — начиная от произошедшего вчера и заканчивая тем, что это может за собой повлечь. Ступи Алфёдов на шаг дальше, чем смог, тогда вполне мог бы произойти летальный случай. Могло случиться куда более ужасное, чем то, что произошло сейчас. Но смерть неизбежна для всех.

***

День казался скучнее некуда. Думать о произошедшем было тяжко. С каждой мыслью об этом Алфёдов лишь больше убеждался в том, что он — источник всех проблем, как в своей, так и в чужих жизнях. Особенно, когда Лоуренс говорила с ним так, словно видеть его не желает. День рождения словно так и не начался. После пробуждения парня прошло немало времени, но ни отец, ни мать так и не приехали. Может, пробки? Они даже не сказали о том, задержатся ли или, наоборот, приедут пораньше. Сухое обещание, что они будут на дне рождения Алфёдова, осталось где-то в глубине телефона, на котором проходил этот разговор. Что если обещание на деле ничего не значило? Что если родные парня так и не приедут, а может, даже не планируют приехать? В комнату заявилась медсестра с препаратами, которые Алфёдов должен был принимать до произошедшего, заставляя того мелко вздрогнуть. Она бегло поздоровалась, начиная настраивать всё на то, чтобы дать парню нужные таблетки. Парень был мелко растерян от того, что девушка зашла к нему — размышления в его голове остались, но думать о них и дальше казалось чем-то тяжелым. Каждая мысль, пытающаяся проникнуть к парню в разум, прерывалась новым неожиданным движением медсестры. И каждый раз, когда девушка делала что-то неожиданное и непонятное для юноши, тот затаивал дыхание, пытаясь опередить будущее и понять, что именно она планирует делать. Наконец, когда все нужные препараты были выданы, а девушка уже намеревалась уходить, Алфёдов тихо спросил. — Постойте, а вы не знаете, звонили ли мои родители сегодня? — Девушка не сразу ему ответила, сначала поворачиваясь и глядя на него с вопросительно поднятой бровью. — Просто, понимаете, они сказали вчера, что точно приедут сегодня, а уже половина дня прошла, а их так и нет. — Голос парня начал срываться на мелкое хныканье, а в горле начал образовываться ком. Эти слова напрямую походили на оправдания, но разве Алфёдов должен оправдываться по такому поводу? Ведь не он выбирал быть прикованным к кровати, без возможности решить что-то за себя. Не он выбирал себе заболеть ужасной болезнью. Не он выбирал себе смерть при жизни. Внутри было гадкое ощущение предательства и насмешки над подростком. Казалось, словно весь мир ополчился на него, начав считать его самым ужасным подростком на земле. Самой большой обузой, которую никто не хочет держать рядом с собой, ведь на то он и «обуза». И деться от своих недугов было некуда — как бы Алфёдов не пытался от них сбежать, те постоянно оказывались быстрее, мешая ему жить. — Нет, никто не звонил. Как минимум я знаю только это. — Девушка сделала мелкую паузу, задумываясь о том, кто мог бы это знать. — Попробуй спросить Лоуренс. Наверное, она знает об этом больше, чем я. — Хорошо. — В уголках глаз парня начали собираться мелкие капельки, так и норовящие посыпаться на белую простынь. Он закрыл глаза, пытаясь спасти себя хотя бы от слёз, от которых опухали глаза, а в горле появлялся жуткий ком. Медсестра вышла из комнаты, оставляя Алфёдова в полном одиночестве. Стены, окружающие парня, с каждой секундой будто всё больше и больше давили на него, намереваясь доломать парня окончательно, без возможности тому вернуться к прежнему. Существует ли способ спасти самого себя? Чувство брошенности было большим — даже слишком. Уткнувшись в подушку, он думал о всяком, всём, что приходило в голову. Мыслей, казалось, было слишком много. Настолько, что каждая новая давила на череп, словно пытаясь его сломать. Свободы не достичь одними мечтами о ней. Алфёдов ощущал себя в тупике. Глупом, бессмысленном, но и одновременно том, из которого уже невозможно выбраться. Кидая взгляд назад, он глядел лишь на кучку воспоминаний, к которым уже не вернуться, как бы сердце этого не хотело, а смотря вперёд, парень видел перед собой только стену, слишком высокую, чтобы перелезть через неё. Каждая секунда, пока он на неё смотрел, тянулась часом. С каждым мигом, смотря вверх, он ощущал себя всё меньше и меньше, по сравнению с преградой. И возможно, был прав, считая так. Ожидание томит душу, оставляя тело без сил. Вмиг, стало легче. Боль понемногу начала отступать, давая парню возможность вдохнуть полной грудью, а не несчастно пытаясь ловить воздух ртом. Вокруг было темно, а собственное тело начало ощущаться словно в космосе — невесомо, а любые движения перестали вызывать жуткую, жгучую боль. Алфёдов наконец смог взглянуть на свои пальцы, которые из-за темноты было куда сложнее увидеть. Секунда за секундой, рука словно начинала пропускать сквозь себя некий свет, который медленно приближался к парню. Подняв свой взгляд вперёд, парню в глаза ударил яркий свет, похожий на луч прожектора, который он совсем не ожидал увидеть. Попытавшись прикрыть лицо руками, он понял, что это не сильно помогает. Свет просвечивал сквозь кожу, будто та сделана из желатина. Пришлось смириться и попытаться привыкнуть к этому свету, хоть совсем не хотелось. Ощущать всё это было странным, чересчур странным. Тело ощущалось слишком лёгким, как перо птицы, поддающееся каждому порыву ветра вокруг него. Хотелось остаться здесь навечно. Что, если это и есть та самая прославленная смерть? Тот свет, что раньше казался лишь лучем, приблизился, открывая Алфёдову новый вид. Глаза, всё ещё непривыкшие, болели, глядя на отражающую солнце воду перед парнем. Он пытался зажмуриться, спрятать взгляд, лишь бы не чувствовать боль в глазах, но желание смотреть на то, что он так давно мечтал увидеть, каждый раз оказывалось сильнее, приковывая взор юноши обратно. Он слышал своё дыхание, так отчётливо, что это даже пугало. Воздух здесь был до жути непривычным, слишком свежим, слишком приятным, чтобы суметь вдохнуть его лишь один раз в пару секунд, а не отчаянно ловить каждый миг ртом, словно задыхаясь. Откуда-то со стороны подул ветер, принося с собой яркий запах цветов, казалось, ромашек. Доросшие до плеч, кудрявые волосы парнишки поддались ветру, колыхаясь на нём, словно листья, упавшие с дерева. Он впервые за долгое время задумался о том, что, возможно, стоит их подстричь, но тут же откинул эту мысль далеко, оставляя её позади. Хотелось насладиться моментом. Вмиг, тело парня наполнилось приятной дрожью. Он молниеносно кинул взгляд вниз, смотря на свои ноги. Вокруг них показался песок, с каждой секундой всё глубже окутывающий в своё тепло босые ноги Алфёдова. Впервые за долгое время, ему захотелось чего-то по-настоящему. Впервые он захотел, чтобы момент длился как можно дольше, а не прекратился как можно быстрее. Опустившись, он начал поднимать руками песок, смотря, как тот валится, просачиваясь меж пальцами парня и падая равномерно, словно каждая песчинка знала, когда именно ей следует начать падать. Одна из песчинок случайно попала в глаз, вынуждая Алфёдова зажмурить его, но не прекратить своё занятие. Оно было приятным — наблюдать за падающим песком оказалось успокаивающе, особенно, когда песок до этого нагрелся на солнце, попутно даря тепло. Парень делал всё, чтобы насладиться этим настолько, чтобы больше никогда не нужно было. Чтобы, вернувшись в свою палату, он ощутил облегчение, а не очередную боль, разрывающую его сухожилия и кожу на куски. А что, если он останется здесь навсегда? Опомнившись, Алфёдов услышал шум воды рядом с собой. В теле оказалось слишком много сил, и он, встав, ринулся к воде, удивляясь своим возможностям. Удержаться было тяжело, и он быстро вновь встретился руками с песком, радуясь, что успел выставить перед собой руки. Волна, проносящаяся рядом, на миг задела подушечки его пальцев, вынуждая парня заскучать по этим ощущениям. Ещё несколько секунд он всё также лежал на песке, тщетно пытаясь дотянуться хотя бы кончиками пальцев до волн, но те, словно устроив забастовку, никак не появлялись настолько близко к Алфёдову. Поджав губы, ему пришлось пересилить себя и встать, подходя к границе воды и суши значительно ближе, чем он был раньше. Очередная волна принесла с собой страх того, что вода окажется ледяной, но он тут же развеялся, как только она коснулась мальчишеской кожи. Море, как ему показалось и в первый раз, оказалось прекрасным наощупь. Настолько, что парень не знал, что ему делать — оставаться так стоять или же пойти вперёд, окунаясь в воду куда глубже. Он решил остаться, постоять, насладиться тем прекрасным чувством, что у него вызывало всё, что происходило вокруг него. С новым порывом ветра, в нос ударил куда более яркий запах цветов, заставляя Алфёдова снова ловить воздух ртом. Поддавшись порыву, парень ступил дальше, чувствуя, как с каждым шагом вода окутывала его всё больше и больше, вызывая у него лишь удовлетворенную улыбку. Закрыв глаза, юноша поверил воде, ложась на спину. Когда он успел научиться держаться на плаву, лёжа на спине? Солнце палило. Даже сквозь закрытые веки парня оно слепило его, вынуждая зажмурить глаза ещё чуть сильнее. В очередной раз вдохнув, Алфёдов почувствовал мягкий, некричащий о себе аромат тюльпанов. Он тянулся откуда-то издалека, но тем не менее, юноша умудрился его услышать. Вмиг, солнце закрыли облака, вынуждая парня открыть глаза, чтобы понять, что происходит вокруг него. Лучи всё ещё пытались пробиться сквозь тёмные тучи, наполненные дождём, но увидеть их было тяжело. Ощутив, как собственное настроение ухудшилось, Алфёдов принялся плыть обратно к берегу, стараясь дышать спокойно. Однако равновесие подвело. Или тело решило напомнить, что ему здесь не место. Что он слишком слаб, чтобы находиться здесь. Ноги мёртвым грузом поплыли вниз, становясь якорем, который тянул парня ко дну. От страха, он начал барахтаться, в жалких попытках спасти себя от гибели. С каждым движением, с каждым ударом по воде, Алфёдов топил самого себя, начиная задыхаться от попавшей в горло жидкости. Опустившись под воду с головой, он задержал дыхание, открыв глаза. Вокруг не было ничего, кроме мутной воды и где-то вдалеке виднеющегося песка. Кончиками пальцев ног он чувствовал дно, пытаясь оттолкнуться от него, что совсем не помогало. Страх с каждой секундой заполнял его разум всё сильнее, вынуждая сердце парня биться куда быстрее, чем стоило бы. От этого в голове появлялись глупые идеи, которые никак не могли ему помочь. Беспомощный. Опустившись на дно, он хотел попытаться вновь оттолкнуться, но уже сильнее, понимая, что это может помочь ему выжить. Но в этот раз, почва под ногами начала исчезать, совсем не давая Алфёдову возможности спастись. Взглянув себе под ноги, он с ужасом понял, что больше не видит ничего, кроме мутной воды, засасывающей его всё глубже и глубже вниз. Барахтаться сил не осталось, но и смириться парень не мог, пытаясь спасти себя взглядом наверх, пока глаза болели, словно вся вода вокруг была наполнена тоннами хлорки. Медленно, словно во сне, он терял связь с реальностью. Взор становился размытым, а совсем скоро начал затмевать. Последние, что Алфёдов увидел перед собой, это свою жалкую попытку, руку, что потянулась наверх, к свету, словно прося о помощи.

***

Сбитое дыхание, до жуткого быстро бьющееся сердце, трясущиеся руки. Алфёдов не очнулся после своего сна. Он подорвался. Резко, ощущая порыв энергии в теле. Он не стал говорить спасибо за это адреналину, оставляя слова благодарности нервной системе. Он смотрел на свои руки, вновь видя на них оковы, которые, казалось, были сняты. Всё это был сон? Он пытался привести своё дыхание в норму, чувствуя, что потратит на это далеко не минуту своего времени. В глазах до сих пор появлялась то темнота, то размытие, вынуждающие Алфёдова бегать взглядом по комнате в попытках вернуть себе зрение. Он не услышал, как дверь открылась, даже в тот момент всё ещё пребывая в прострации. Тогда дыхание начало приходить в порядок, больше не заставляя Алфёдова делать в одну секунду несколько вдохов, лишь бы воздух проник в лёгкие, спасая его. Лоуренс смотрела на него, видя, что он приходит в норму. Где-то внутри неё были сомнения — а стоит ли говорить о том, что нужно сказать? Сомнения крутились в голове роем пчёл, жужжа и мешая сосредоточиться. Он бы всё равно спросил об этом рано или поздно. Но ей всё равно нужно время, чтобы собраться с силами и рассказать парню об этом. — Алфёдов, что случилось? Всё хорошо? — Она решила начать издалека. — Да так, ничего. — Его голос дрожал. Где-то внутри он ощущал горькое чувство вины за своё состояние. — Это последствия твоего обморока? Он потупил взгляд, обреченно смотря на свои руки. Было странно ощущать в них полное бессилие, от которого словно нельзя было избавиться. — Наверное. Я не знаю. — На последних словах он кашлянул — голосовые связки до сих пор не привыкли к частым разговорам. — Надеюсь, ты не пытался снова встать. — Её голос стал чуть строже обычного. Алфёдов снова ощутил колкость в сердце от её слов, чувствуя себя обузой. — Надеюсь, Модди решит проблему с твоим состоянием. — Лоуренс отвела взгляд, ощущая, как её собственное дыхание на секунду прекратилось. В палате повисла тишина. Парню было откровенно всё равно на неё — он до сих пор глядел на свои руки, видя, как они сильно тряслись каждый раз, когда он просто пытался поднять их повыше. Медленно, словно в плохом кино, в горле начал образовываться ком, а к глазам подходили слёзы. Не понимать, как помочь самому себе, было страшно. Прямо как и не понимать, проснёшься ли ты завтрашним утром. — Я пришла сказать, что твои родители не приедут сегодня. Мне жаль. — Это вынудило парня поднять голову. Слёзы, которые раньше он пытался сдержать, оказались сильнее, начиная катиться каплями по щекам юноши. — Они позвонили пару минут назад и сказали, что на работе завалы. — Девушка боялась смотреть в глаза парня. Боялась, что увидит там боль и разочарование. Что разобьёт мальчишку ещё сильнее, чем он уже разбит. Хоть и знала, что именно это и случится. — Уходи. — Голос Алфёдова задрожал ещё сильнее, чем до этого. Он попытался зажмурить глаза, лишь бы успокоить самого себя. — Я не хочу... ни с кем разговаривать. — Парень вытер слёзы рукавом больничной одежды, забывая о рамках приличия. Лоуренс послушала его, выйдя, ничего не говоря. Он упал на спину, глядя в потолок. Глаза наполнялись слезами, в очередной раз мешая ему смотреть, размывая взгляд. Он ощущал чувства где-то в глубине души, под корочкой безразличности. Но, как оказалось, сломать её было слишком легко. Он сжал губы, пытаясь не выдавать ни звука. Чувствовал, как сердце внутри сжимается, бьётся слишком быстро, болит слишком сильно. Ощущал, как тело потрясывает — то ли от адреналина, то ли от нервоза. Всё слишком. Голова была заполнена сразу всем, и ничем. Глаза бегали по комнате — без смысла, просто в бесполезных попытках парня успокоить самого себя. Вмиг, его взгляд приковался к вазе, стоящей на тумбе рядом. В ней были сухие цветы, которые в прошлый раз принесли с собой родители, пообещав, что как только они засохнут, то они тут же принесут ему новые, радуя мальчишку хотя бы чем-то. Лживые обещания. Открытое окно принесло с собой запах тюльпанов на улице. Этот аромат ударил парню в нос, напоминая о сне. Он задержал дыхание, в жалкой попытке оставить подольше аромат рядом, чувствуя от него свободу. Смотря на засохшие цветы, Алфёдов задумался: имеет ли смысл и вовсе оставаться здесь? Имеет ли смысл страдать в четырёх стенах, а не на свободе?