Палата №7

Пугод не помнил момента, когда впервые увидел кровь. Ему казалось, что она была всегда — не как событие, а как фон, как цвет обоев, как запах, который въелся в стены их маленькой квартиры. Он не знал, что в других домах пахнет иначе — едой, цветами, мылом. В его доме пахло железом, потом и страхом. Самое раннее воспоминание: ему четыре, может быть пять. Он стоит в дверях кухни. Отец сидит за столом, мать стоит у плиты. Они не кричат — они говорят тихо, сбивчиво, и это хуже криков. Потом отец встаёт, роняет стул. Мать замахивается сковородой. Отец перехватывает её руку, и сковорода летит в стену. Грохот. Тишина. Пугод смотрит на пол. Там лежит осколок тарелки — маленький, белый, с голубым цветочком. На нём капля. Красная. Она растекается по глазури, как маленькая река. Он не плачет. Он просто смотрит. Потом мать берёт его за руку, выводит из кухни, сажает в комнате перед телевизором. Включает мультики. Голоса из кухни продолжаются, но теперь они приглушённые. Пугод не слышит слов. Он слышит ритм — как бьётся что-то о стену, как кто-то дышит тяжело, как потом хлопает дверь. На экране бегают зайцы. Они смеются. Пугод смотрит на них, но не видит. Он видит только ту каплю на осколке. Она не исчезает. Она остаётся с ним. --- Когда ему было семь, они переехали к бабушке. Не потому, что всё стало лучше. А потому, что отец сломал маме руку, и она не могла работать. Бабушка была старой, злой, с сухими руками и острым голосом. Она не любила никого, особенно детей. — Ведите себя тихо, — говорила она, и это значило: не дыши, не существуй, не напоминай о себе. Пугод старался. Он сидел в углу на старом кресле, сжимал в руках книгу и читал. Читал всё, что находил — детективы, сказки, энциклопедии. Там, в книгах, были другие миры. Там не было криков. Там никто не разбивал тарелки. Но даже в книгах иногда была кровь. В детективах. В историях про войны. Он не мог спрятаться от неё полностью. Однажды вечером приехал дядя — брат отца. Он был высокий, шумный, с красным лицом и тяжёлыми кулаками. Он пришёл не в гости. Он пришёл, чтобы поговорить. С отцом. О деньгах. Пугод сидел в своей комнате, но слышал всё. Сначала слова, потом крики, потом звук падения — глухой, тяжёлый, как мешок с картошкой. Он приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Дядя держал отца за грудки. В руке у дяди был нож. Кухонный, с деревянной ручкой. Он приставил его к горлу отца, и Пугод увидел, как лезвие касается кожи. Отец не кричал. Он смотрел на дядю и улыбался. Безумно. Испуганно. — Убей, — сказал отец. — Всё равно уже всё кончено. Кровь выступила на шее — тонкая, алая линия, как нитка. Дядя отдёрнул нож. Бросил. Выругался. Вышел из квартиры, хлопнув дверью. Отец сидел на полу, прижимая руку к шее, и кровь сочилась между пальцами. Мать стояла в дверях и не двигалась. Она смотрела на отца так, как смотрят на что-то, что уже похоронено. Пугод закрыл дверь. Сел на кровать. Сжал руки в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Он не плакал. Он не умел. Слёзы были там, внутри, но они не выходили — застревали в горле, как кости. Он понял тогда, что дом — это не место, где спасают. Дом — это место, где выживают. И он выживал. Пока мог. --- Шли годы. Кровь стала обычной. Как дождь, как ветер, как звук шагов за стеной. Пугод перестал вздрагивать, когда что-то разбивалось. Перестал закрывать глаза, когда кто-то повышал голос. Он научился быть невидимым. Но внутри него — где-то глубоко, там, где ещё жил маленький мальчик с книгой в руках, — теплилась одна мысль: «Я не хочу быть таким. Я не хочу ненавидеть. Я не хочу делать больно». Он не знал, как стать другим. Но он знал, что хочет попытаться. Старый ноутбук он нашёл на помойке. Отнёс домой, починил, подключил к интернету через соседский вайфай — пароль он подобрал случайно, просто перебирая даты. Это был его портал в другой мир. Там, в чатах, он не был Пугодом из квартиры с вечной кровью. Он был просто «PWGood» — тот, кто любит звёзды и мемы пепе, кто рисует в воображении города, где все живут долго и счастливо, кто может говорить о чём угодно — о книгах, о погоде, о страхах. — Ты странный, — писали ему. — Ты говоришь так, как будто ты не здесь. — Я и не здесь, — отвечал он. — Здесь слишком больно. Он разговаривал с людьми, которые не знали его лица. Они были для него спасательным кругом — тонким, ненадёжным, но хотя бы он мог за него держаться. Иногда он плакал перед экраном, но в чат писал смайлики. Никто не знал, что он видит кровь каждую ночь. Никто не знал, что он считает дни до того момента, когда сможет уйти. --- Та ночь была обычной. Отец вернулся пьяным. Мать ждала его у двери с тем же выражением лица — бесконечная усталость, смешанная с ненавистью. Они начали кричать. Потом отец разбил бутылку о стену. Осколки разлетелись по полу, сверкая в тусклом свете. — Ты меня не любишь! — кричала мать. — А ты — меня! — орал отец. Пугод сидел в своей комнате. В руках у него был старый скетчбук — единственное, что осталось от отцовской матери, которую он никогда не знал. Он не был ценным. Но он был его. Он смотрел на осколки на полу. Они напоминали ему тот самый белый осколочек с голубым цветочком. Тот, с каплей крови. Из далёкого детства. «Я хочу тишины», — подумал он. Не смерти. Просто тишины. Он вышел на балкон. Ночь была холодной, ветер дул в лицо. Где-то внизу горели окна, светились фонари. Это был город. Чуждый, холодный, безразличный. Пугод перелез через перила. Он стоял на краю, и ветер трепал его волосы — каштановые, с медным отливом, единственное, что в нём было красивым. Он не думал о боли. Он думал о том, как перестать слышать крики. Он шагнул в пустоту. --- В последний момент он не испугался. Он почувствовал, как воздух обтекает тело, как ветер становится громче, как земля приближается с огромной скоростью. И — тишина. На мгновение он услышал настоящую тишину. А потом — боль. Свет. Голоса. Чьи-то руки, которые поднимали его, переворачивали, что-то кричали. Он чувствовал, как его куда-то несут, как кто-то плачет рядом. — Дыши, — говорили ему. — Ты слышишь? Дыши! Он открыл глаза на секунду. Увидел небо — серое, холодное, с редкими звёздами. И подумал: «Я не ушёл. Я всё ещё здесь»... Он не знал, радоваться этому или плакать. Он потерял сознание. --- В больнице он очнулся в белой комнате. Всё болело — позвоночник, рёбра, голова, ноги. Он попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Рядом с кроватью стоял аппарат, который пищал в такт его дыханию. Он посмотрел в потолок. Белый. Чистый. Без пятен. «Хотя бы здесь нет крови», — подумал он. В палату вошёл врач. Что-то сказал про сломанные позвонки, про трещину в черепе, про то, что он чудом выжил. Пугод не слушал. Он смотрел на соседнюю кровать. Там лежал мальчик. Белые волосы с алыми кончиками. Бледное лицо. Рядом с подушкой — чёрная корона с ромбиками, которую он, видимо, снял перед сном. Она лежала тихо, почти незаметно, но Пугод почему-то не мог отвести от неё взгляд. Мальчик открыл глаза на секунду, посмотрел на него и улыбнулся — слабо, сонно, но искренне. — Привет, — прошептал он. — Ты — мой сосед. Пугод не ответил. Он смотрел на корону. Почему-то она чем-то заинтересовала его. И этот мальчик — с белыми волосами и чёрной короной — казался ему светом в той белой, стерильной комнате. Странно.