Палата №7

Пугод очнулся не сразу. Сначала пришла боль — тупая, ноющая, разлитая по всему телу, как будто его переехали, а потом собрали обратно, но не очень аккуратно. Потом — свет. Белый, режущий глаза, даже сквозь опущенные веки. Потом — звуки. Где-то пищал аппарат, где-то капала вода, где-то тихо разговаривали голоса. Он попытался пошевелиться — и не смог. Тело не слушалось. Голова была тяжёлой, как камень. Он открыл глаза с трудом, как будто веки налили свинцом. Белый потолок. Белые стены. Капельница, вонзившаяся в руку. Пахнет антисептиком и стерильностью. Больница. Он не сразу вспомнил, что случилось. Сначала — пустота. Потом — обрывки: балкон, ветер, темнота внизу. Крики матери. И — падение. Минутное сознание, которое быстро кончилось как и понимание происходящего. Он выжил.— Первая мысль, что смогла прийти на ум. — Ты очнулся, — раздался голос сбоку. Пугод медленно, с болью в шее, повернул голову. На соседней кровати лежал мальчик. Белые волосы, кончики которых были выкрашены в красный — ярко, почти вызывающе на фоне бледной кожи. Глаза — жёлтые, странные, необычные. На тумбочке рядом стояла чёрная корона с ромбиками — единственная цветная вещь в этой белой комнате. Мальчик смотрел на него с любопытством. — Ты как? — спросил он. Голос был тихим, чуть хриплым. Пугод попытался ответить, но горло пересохло. Он только выдавил какой-то хрип. Мальчик кивнул, будто понял. — Тебе нельзя говорить, — сказал он. — Врачи сказали, ты повредил горло. И позвоночник. И ещё кучу всего. Но ты живой. Это главное, да? Пугод смотрел на него. Почему-то этот мальчик не казался ему чужим. Хотя он видел его впервые. — Я Санчез, — представился мальчик. — Лежу здесь уже… не помню сколько. Тоже долго. — Он улыбнулся — слабо, устало, но искренне. — Теперь нас двое. Веселее будет. Пугод хотел спросить, почему он здесь, что с ним, но не смог. Только смотрел. — Ты спи, — сказал Санчез. — Тебе нужно восстанавливаться. Я посторожу. Пугод закрыл глаза и провалился в сон. --- Он проснулся от шума. Голоса доносились из коридора — сначала приглушённые, потом громче. Женский — визгливый, нервный. Мужской — глухой, раздражённый. Пугод узнал их сразу. Мать. Отец. Он замер. В груди похолодело. — Я должна его видеть! — кричала мать. — Он мой сын! — Вы не можете, — отвечал голос медсестры. — Он в тяжёлом состоянии. Ему нужен покой. — Плевать на покой! Я хочу убедиться, что он жив! Дверь распахнулась. Мать влетела в палату первой. Она выглядела растерянной, заплаканной, в мятой одежде. Отец шёл следом — хмурый, молчаливый, с тёмными кругами под глазами. — Сынок! — мать кинулась к кровати Пугода, схватила его за руку — ту, без капельницы — и прижалась к ней лицом. — Господи, как ты мог? Как ты посмел? Пугод молчал. Он смотрел в потолок и не двигался. — Ты нас чуть не убил! — продолжала мать. — Что бы мы делали без тебя? — Ничего, — тихо ответил Пугод. Голос сел, но слова были отчётливы. Мать замерла. — Что? — Ничего, — повторил он. — Вы бы ничего не делали. Как всегда. Отец шагнул вперёд. — Ты не смеешь так говорить с матерью, — сказал он. Голос его дрожал от сдерживаемой ярости. — А ты не смеешь притворяться, что тебе не всё равно, — ответил Пугод. Сил не было, но внутри, где-то глубоко, закипала злость. — Ты бил её. Она била тебя. Вы били меня. А теперь вы пришли и плачете. Зачем? Мать всхлипнула. Отец побледнел. — Ты ничего не понимаешь, — сказал он. — Я всё понимаю. Я вырос в этом. Я хотел, чтобы вы перестали. Я хотел тишины. Отец шагнул к нему, и Пугод на мгновение увидел в его глазах ту же ярость, что и в детстве. Тот же блеск, который предшествовал удару. Но тут вмешался кто-то третий. — Выйдите из палаты, — сказал спокойный голос. Медсестра стояла в дверях. Высокая, худая, с холодными глазами. — Я вызываю охрану, — сказала она. — Вы нарушаете покой пациента. Мать вскочила. — Это мой сын! — Это пациент. И если вы не уйдёте, я позвоню в полицию. Вы уже нарушили правила. Ещё одно слово — и вас задержат. Отец схватил мать за руку. — Пойдём, — сказал он сквозь зубы. — Здесь нечего делать. — Я ещё вернусь! — крикнула мать на прощание. — Ты мой сын! Ты не имеешь права запрещать посещать тебя! Дверь захлопнулась. Голоса затихли в коридоре. Пугод лежал неподвижно и смотрел в потолок. Глаза его горели, но слёз не было. Он давно разучился плакать. В палате наступила тишина. И в этой тишине Санчез, который до этого молчал и притворялся спящим, медленно сел на кровати и посмотрел на Пугода. — Ну и семейка у тебя, — сказал он. Пугод не ответил. — Они всегда такие? — спросил Санчез. — Всегда. — И ты там жил? — Жил. Санчез покачал головой. Потом встал — медленно, опираясь на капельницу — и сделал несколько шагов к его кровати. — Я хочу тебе кое-что сказать, — он останавливился рядом. Пугод поднял на него глаза. Жёлтые зрачки смотрели странно, но не пугающе. — Ты — не они, — сказал Санчез. — Ты — другой. Я вижу. Ты злишься на них, но ты не злой. Ты просто устал. Я понимаю. Пугод смотрел на него и не понимал. — Откуда ты знаешь? — спросил он. — Потому что я тоже устал. Только по-другому. — Санчез улыбнулся — той самой слабой, но тёплой улыбкой. — Но нам повезло. Мы встретились. В этой палате. Он протянул руку. — Я Санчез, — сказал он. — Повторно. Давай не будем врагами. Здесь и так хватает боли. Пугод посмотрел на его ладонь — бледную, с тонкими пальцами. Почему-то он вспомнил те моменты, когда никто не протягивал ему руку. И то, как она была нужна. Он медленно, с трудом, поднял свою — свободную, без капельницы — и сжал ладонь Санчеза. — Пугод, — сказал он. — Меня зовут Пугод. — Странное имя, — усмехнулся Санчез. — Долгая история. — А у меня — короткая. Они посмотрели друг на друга. Он не знал, как это назвать. Но в груди перестало давить. Впервые за много лет.