Последний аукцион

      Под потолком гудела одинокая лампа дневного света, заливая комнату мертвенной белизной, от которой глаза горели так, что хотелось их вырвать. Макс стоял в центре этой стерильной коробки — ноги расставлены на ширине плеч, шею сжимает ошейник — и смотрел немигающим взглядом в одну точку перед собой. За спиной лязгнул засов, но даже этот звук не заставил его сдвинуться — он знал этот звук, этот привычный ритуал. Знал, что сейчас там, за спиной, в дверях уже стоят двое охранников с электрошоками. Тот, третий, что открыл дверь и вошёл первым, поправит ремень на плече, сделает шаг, протянет руку, чтобы проверить ошейник. Это повторялось из раза в раз с тошнотворной предсказуемостью. Менялось только несколько вещей: лица покупателей и цена, которую за него готовы были отвалить богатенькие болваны, желающие держать у себя дома опасное существо. Зверя. Готовые сделать всё, чтобы превратить его в послушную игрушку, приносящую в зубах тапочки и подающую голос по команде. Уроды, которых Макс ненавидел всеми фибрами своей души.       Текущая цена за него была сравнима с нулём относительно того, какие деньги отдавали за молодых энигм. Их было проще сломать, сделать послушными, а Макс, убивший последнего из множества своих владельцев, вызывал у покупателей неподдельный ужас. Никто не хотел покупать себе бомбу замедленного действия, готовую взлететь на воздух при малейшей возможности; ходячую смерть, носящую человеческое обличие. Этот аукцион — его последний шанс, но между жизнью собачки в клетке и вероятной смертью приоритет явно был не в первом. Сломаться — признать свою слабость, а это значило прекратить войну, которая всё ещё делала его живым, настоящим. Стоял он покорно, ожидая, когда все проверки будут окончены и его выволокут на сцену, как бракованный товар, спихиваемый по случаю. Всё так и орало: заберите его, пожалуйста, хоть кто-нибудь, пока он не перегрыз глотку охранникам или не оторвал ухо медику.       Дезинфекция здесь была на высшем уровне: уничтожали любые возможные запахи, телесные жидкости. Макс, нюх которого превосходил человеческие возможности, потерял свою чуткость от въедливой, противной химии. Не спасала даже вытяжка, гудящая где-то под потолком и всасывающая запахи. То, с каким упорством всё заливалось хлоркой, было отвратительным — это становилось неизменной частью самого Макса, смешиваясь с отголосками феромонов: металл, кровь и приглушённый шлейф кофе. Несмотря на убитое обоняние, принюхавшись, он всё ещё улавливал запахи охранников: синтетика, пластик — и от этого подташнивало. Никакого пота, естественного запаха кожи, волос — только вылизанный идеал безличности, за который нельзя было уцепиться.       Этих людей Макс не боялся: они не представляли для него угрозы, если он будет вести себя хорошо. Но вот их предсказуемость вынуждала сжимать челюсти до зубного скрежета. Каждый раз одно и то же: зайти, проверить, толкнуть в плечо, если замешкался, получить в ответ рычание, отшатнуться, схватиться за оружие. Уголок губ дёрнулся вверх, почти в рефлекторной гримасе, и Макс повернул голову в сторону охранника, который как раз протянул руку к ошейнику. Мужчина замер на полусогнутых ногах, и в глазах его мелькнула смесь страха и отвращения.       «Смотри не обосрись, ублюдок» — с довольством пронеслось в мыслях. Они все так на него смотрели, с самого детства. Энигма — не человек, а какая-то ошибка природы, существо, которое нельзя квалифицировать, а значит — нельзя контролировать. А всё, что не поддаётся контролю, общество предпочитало либо уничтожать, либо сажать на цепь и показывать как редкую, давно вымершую, но воскрешённую зверушку.       — Руки, — глухо буркнул охранник.       Макс не пошевелился, продолжая смотреть на него тяжёлым и немигающим взглядом, от которого у других обычно начинали потеть ладони. Он прекрасно знал, что его молчание раздражает их куда больше, чем крики и угрозы — в этом молчании не крылся страх. Была только усталая, застарелая злость, въевшаяся ржавчиной в каждую клетку его тела, и она не поддавалась ни шлифовке, ни времени. Охранник нахмурился, неразборчиво буркнул себе под нос, но профессиональная выучка взяла своё, и магнитные браслеты наручников защёлкнулись на запястьях, а цепочка, тянувшаяся от них, закрепилась на кольце ошейника. Материал — углепластик — был лёгким, но прочным, и при желании Макс мог бы сломать эти браслеты, если бы действительно захотел. Он прекрасно знал свои возможности. Но в этом не было никакого смысла. Смысла вообще не было ни в чём из того, что происходило с ним за последние восемнадцать лет. Его продавали, покупали, запирали, снова продавали, и каждый новый хозяин надеялся, что уж он-то точно сумеет приручить зверя. Но зверь не приручался, потому что зверем и не был. Он был человеком, просто очень и очень злым из-за жизненных обстоятельств и отличающийся своей сутью.       Дверь распахнулась, когда его довели до зала, и в коридор хлынул запах толпы. Макс поморщился от какофонии из сотен запахов: сладкие, терпкие, кислые, пресные — всё мешалось в коктейль вони, от которого начала гудеть голова. Для энигмы, даже с притуплённым нюхом, обоняние было и благословением, и проклятием одновременно. Он чувствовал каждую ноту и оттенок, мог определить страх, возбуждение, агрессию, ложь и даже болезнь, но при такой концентрации это превращалось в токсичный коктейль, подгоняющий к горлу рвотный позыв. Макс сглотнул подступающую желчь, поморщился и шагнул вперёд, ведомый охранниками, схватившими его под локти. Это тоже было частью ритуала, привычкой: вывести на сцену под конвоем, дав понять публике, что перед ней опасный экземпляр, а потом зачитать список характеристик, который должен был заинтересовать навостривших уши. Если бы не одна строчка в конце, выделенная жирным шрифтом, перекрывающая любые возможные плюсы.

«Агрессивен; не поддаётся никаким известным методам дрессировки; зарегистрированные случаи нападения на владельцев — три; с летальным исходом — один».

      У него не было никаких шансов — не найдётся больше такого безумца, который решит, что он достоин увидеть эту особь у своих ног. Сегодня его жизнь окончится, но окончится она с гордо поднятой головой и челюстями, приоткрытыми в оскале.

«Надеюсь, ты бы гордился мной, пап».

      В памяти всё ещё тлели обрывки воспоминаний из того времени, когда родителям удавалось скрывать его суть. Им пришлось отдать баснословные деньги, чтобы договориться с клиникой, где он был рождён. До самых десяти лет он жил обычной жизнью, под чуткими, иногда — почти всегда — жестокими наставлениями отца, делал всё, выжимая из своего тела максимум за рулём карта. Он грезил мечтой стать гонщиком. А потом всё рухнуло — кто-то из соседей узнал правду, и маленького Макса силой забрали, посадили под стражу, и тогда жизнь перевернулась с ног на голову. Скорость, постоянные тренировки и настоящая детская радость сменились серыми стенами, решётками, блокаторами, болью, кандалами, страхом и толпами людей, тычущих пальцами и шепчущих, какой он милашка. С каждым последующим владельцем комментарии менялись, превращаясь в «опасный», «дикий» и дошло до «животное, убийца». Макс усмехался, скалился, рычал, сверкая синевой своих слишком живых глаз для того, кому пришлось пережить столько всего.       Сцена была небольшой, круглой, залитой светом слепящих прожекторов, вынуждающих щуриться и жмуриться, но Макс заставил себя держать глаза широко разомкнутыми, хоть свет и резал роговицу, словно крошка разбитого стекла. Он не собирался показывать и намёка на слабость, которая для таких, как он, была равносильна приговору. Этот урок был усвоен ещё в десять, когда первый хозяин — толстый мужик с потными ладонями и шлейфом аммиачного запаха — попытался сломать его голодом. Макс не сломался, грыз прутья клетки, орал, царапал руки этому мужику, кусал. А потом этот ублюдок забыл запереть дверь, и Макс кинулся не думая ни мгновения. Тогда удалось изодрать ему всё лицо, откусить мочку уха, до того как ошейник переключился в усмиряющий режим и всё тело прошибло болезненным разрядом. Кинулся он потому, что никто не смел ставить его на колени. Дальше воспоминания были смазаны, но вернулся он в аукционный дом через неделю. С тех пор прошло восемнадцать лет, но урок был усвоен не только самим Максом, но и всеми остальными, включая перекупщиков: этот энигма не гнётся, и проще его пристрелить, чем вынудить подчиняться.       Зал перед сценой тонул в полумраке, но Максу удавалось выцепить силуэты. А благодаря зрению, заточенному на охоту и выживание, он различал даже то, что обычный человек не заметил бы, особенно когда прожектора выжигали глазницы: блеск запонок, нервное подрагивание пальцев, бисеринки пота над верхней губой. Публика была разношёрстной: богатые мужики, пришедшие поглазеть на редкий экземпляр; несколько дам в сопровождении кавалеров; дельцы, покупающие живой товар и перепродающие его тем, кто не хотел светиться на открытых торгах. Все они смотрели на него, и в их взглядах читалось то же самое, что и всегда: жадное любопытство пополам с опаской, словно они пришли посмотреть на дрессированного медведя и боялись, что медведь сорвётся с цепи. А он мог. Но вместо этого скользил презрительным взглядом по толпе, позволяя себе эту маленькую роскошь — показать, что он видит всех и каждого, что ему плевать, что он готов вырвать им всем глотки и размозжить черепа. Ему действительно было плевать, честно признаться. Он молился, чтобы его не купили и всё это наконец-то закончилось. Отказ означал два исхода: опыты или ликвидация. Макс был уверен, что его ждёт второе. Впрочем, он был готов на всё что угодно, лишь бы не ещё один круг этого бесконечного выматывающего цикла, в котором он был одновременно товаром, хищником и жертвой.       Ведущий аукциона — тощий мужчина с голосом циркового конферансье — начал свою обычную трескотню, перечисляя параметры лота: рост, вес, возраст, генетические особенности. Макс слушал этот бубнёж вполуха, переводя взгляд с одного лица на другое, пока вдруг не наткнулся на то, что заставило его замереть. Это произошло внезапно, и весь остальной зал погрузился в неразборчивый белый шум, уходя куда-то на второй план сознания. В пятом ряду, чуть левее центра, сидел человек, и Макс не мог бы объяснить, почему его взгляд зацепился именно за него, но зацепился, и теперь оторваться было невозможно. Влиятельный, но молодой, богач — это он понял сразу, по тому, как тот сидел, держал голову, как расслабленно лежала на подлокотнике рука с длинными тонкими пальцами, унизанными серебряными кольцами. У него были тёмные волосы, взлохмаченные так, словно он только что провёл по ним ладонью, и глаза, которые даже в полумраке выделялись на лице двумя яркими, почти светящимися точками. Зелёные. Или ореховые. Или что-то среднее — Макс не мог разобрать на таком расстоянии, но что-то в этом цвете было такого загадочного и притягательного, что внутри болезненно потянуло, как от занозы, сидящей глубоко в пальце.       Этот человек закинул ногу на ногу, и в его позе сквозила такая уверенная расслабленность, присущая только тем, кто знает, зачем сюда пришёл и сколько готов заплатить. Но не это привлекло внимание Макса. Глаза. Взгляд, если быть точнее. Пока все остальные рассматривали его как кусок мяса — с похотливым интересом, жадностью, опаской или брезгливостью — этот смотрел иначе. Не оценивал, не прицеливался, не пускал слюну. Просто смотрел — взглядом, которого Макс не видел за все восемнадцать лет, проведённых в качестве лота. Это не было жалостью — он научился распознавать её ещё в детстве; ни презрением, ни страхом, потому что страх имел запах, и Макс учуял бы его даже сквозь вонь толпы. Это было что-то совершенно иное, и от невозможности классифицировать этот взгляд по выученной табличке, внутри возникло странное чувство: как будто он протянул руку и её не отбили, а пожали.       Голос ведущего продолжал мелькать раздражающим звуком где-то на периферии сознания: пошло перечисление недостатков лота и стартовая цена, но Макс, стоящий совсем рядом, не слышал этого. Всё его существо зациклилось на одной точке. Человек тоже не отводил взгляда. Казалось, мир вокруг замер вместе с ними, затаил дыхание, хотя на самом деле ничего не изменилось, аукцион продолжал свой привычный ход, и первые ставки вяло зазвучали.       — Всего лишь двадцать тысяч евро, кто поставит выше? Посмотрите на него: несмотря на гадкий характер и послужной список, личико-то симпатичное!       Руки поднимались неуверенно, цена росла со скоростью улитки. Удивительно, что кого-то вообще интересовал такой лот. Возможно, он станет счастливчиком и попадёт к нелегальному организатору подпольных боёв — энигмы его ценовой категории становились расходным материалом, о котором не нужно было так печься. Но Макс потерялся окончательно. Он не хотел уступать ни на секунду в этом безмолвном противостоянии: уж слишком он привык, что люди отводили взгляд, стоило задержать его дольше, чем на пару секунд, ёжились, прятали руки в карманах или скрывали лица за ладонями. Но этот сидел неподвижно, словно статуя, и только пальцы его на подлокотнике пришли в движение, выбивая незамысловатый ритм. Макс слишком запоздало понял, что его губы расползлись в некоем подобии усмешки. Незнакомец его заинтересовал — впервые кто-то вызывал в нём желание не убить и растерзать, а понять. Почему он так смотрит, что ему нужно, кто он такой? И какого, мать его, хера он делает на аукционе среди всех этих напыщенных ублюдков, которые пришли поглядеть на опасного дикого зверя? Голова незнакомца задумчиво склонилась набок, словно он изучал Макса с таким же вниманием. Уголок его рта дрогнул — Макс готов был поклясться, что на этом красивом лице промелькнула тень улыбки. Это взбесило так внезапно и сильно, что, забыв про ошейник и цепочку, он дернулся с силой вперёд. Охранники напряглись, схватившись за шокеры. Макс замер, тяжело дыша, но взгляда не отвёл. В этом взаимном разглядывании было что-то почти неприличное, интимное — люди вокруг превратились в декорации, картонные фигуры, расставленные для фона.       И Макс заметил, что рука с серебряными кольцами на длинных пальцах сделала неопределённый жест, который можно было прочитать по-разному: приветствие, заявление на собственничество, машинальное движение, вырвавшееся неосознанно, обещание или угроза.       — Семьдесят тысяч, раз. Никто не хочет поставить больше? Вы уверены? Ну, смотрите! Семьдесят тысяч, два.       Рука незнакомца поднялась выше, привлекая внимание ведущего. Тот приободрился, замирая и ожидая дальнейшую ставку.       — Триста тысяч, — голос оказался мягче, чем успел себе представить Макс, с лёгким акцентом, но смысл сказанного не доходил. А вот по залу пошёл удивлённый шёпот. Никто не ожидал, что за такой лот кто-то отдаст такие деньги. Глаза ведущего широко раскрылись, рот приоткрылся и закрылся. Кажется, в услышанное он не хотел верить. В зале повисла пауза — никто не решался перебивать ставку человека, с лёгкостью выбросившего такую сумму за энигму, которого все считали смертным приговором в рассрочку. Ведущий начал отсчёт: раз, два, три. Голос дрогнул на последнем слове, когда молоток ударил по деревянной подставке, возвещая о том, что лот номер тридцать три продан за сумму, которую Макс так и не осознал. Для него имело значение только то, что купивший его поднялся с кресла, одёрнул пиджак и направился к боковому выходу из зала, туда, где располагались комнаты для оформления сделок. Проходя мимо сцены, он на секунду остановился, и их взгляды снова встретились, теперь уже совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. Макс почувствовал его запах: спокойствие, расслабленность, уверенность, присыпанная древесной терпкостью и едва уловимой горчинкой. Цедра апельсина, брошенная в крепкий алкоголь? В этом запахе не улавливалось ничего из того, к чему он привык, и это расшатывало привычные жизненные установки. Что же ему нужно?       Он ничего не говорил, просто смотрел, словно запоминая чёрты лица Макса, царапины на скулах, тени, залёгшие под воспалёнными от света прожекторов глазами. И, так и не проронив ни слова, ушёл, оставив после себя шлейф запаха и странное чувство в груди. Охранники уже дёргали его за цепочку, но Макс всё ещё стоял, глядя на закрывшуюся дверь, за которой исчез зелёный взгляд.

«Он не такой, как другие».

«Посмотрим, как скоро ты вернешь меня обратно, зеленоглазка».

      Дверь за спиной захлопнулась, отрезая от поднимающегося шума аукционного зала — вывели другого энигму, моложе, красивее, покладистее. Его вели даже без наручников, всё, что было на нём из средств удержания и контроля — ошейник. Большинство имело мнение, что проще подчиниться, склонить голову и ластиться к руке, которая всегда могла сжаться на шее и причинить боль. Или просто выкинуть, как наскучившую зверушку, чтобы взять что-то поинтереснее. Макс это мнение не разделял никогда. Как можно сложить руки и терпеть то, что тебя воспринимают вещью, а не живым, разумным существом? Феромоны, превосходящие человеческие возможности тела и органов чувств, не делали из него автоматически животное — он мог рассуждать, вести логические цепочки, понимал речь. Но никто — кроме его семьи — и никогда не пытался вести с ним беседы. Использовали только грёбаный способ кнута и пряника: послушный — получи ласку; огрызаешься, дерёшься, не слушаешь команды — получай палкой, удар шокера, сломанные кости, голод. Но если уж в глазах окружающих он был животным, Макс был готов показать им это и убедить других, что животное он опасное и готовое отгрызть собственную руку.       Комната, в которую его привели, разительно отличалась от той бетонной коробки, в которой его удерживали большую часть времени. Обитые тёмным деревом стены, приглушённый свет от бронзовых бра, тяжёлые шторы на окнах и массивный письменный стол по центру, за которым спиной к нему сидел человек, чей запах Макс почувствовал ещё до того, как увидел лицо. Запах ударил в нос, стоило охранникам пихнуть его в спину и затолкать в дверной проём. Уже внутри его отпустили, отступая на шаг, но оставаясь в пределах досягаемости и не уходя совсем — они всегда оставались на подстраховке, пока сделка не будет завершена и товар не перейдёт в руки нового владельца официально. Макс невольно втянул воздух глубже, чем собирался, и горьковатая цедра скользнула в нос, прилипая. Незнакомец пах вкусно. Запах был не такой, как у привычных для него хозяев.       Незнакомец — без пяти минут будущий хозяин — сидел за столом, откинувшись на спинку, и перебирал пальцами какие-то бумаги, разложенные перед ним. Он не отрывался, не поднимал головы даже тогда, когда Макс помялся на месте, и это тоже было непривычно: обычно покупатели сразу начинали разглядывать, изучать свой новый товар с жадностью и опаской, оценивая, не обманули ли их, не подсунули ли им кого-то другого. Этот же, казалось, был полностью поглощён бюрократической волокитой и с особым вниманием вчитывался в каждую строчку с той же ленивой грацией, которая была и в зале. Макс стоял посреди комнаты, чуть расставив ноги для устойчивости, готовясь в случае чего к рывку или удару: его прошибёт разрядом, но что-то да успеет сделать. Он ждал. Ждать он умел: ожидание было одним из немногих навыков, которые вбили в Макса намертво — ждать, пока откроют клетку; пока принесут еду; пока решат, что с ним делать дальше. Но сейчас это ощущалось иначе — не было тупой обречённости; что-то острое, покалывающее, как воздух перед грозой, скользило по коже.       — Снимите это с него, — незнакомец подал голос, не поднимая головы от бумаг.       «Это?» — Макс понял не сразу, что этот человек попросил охрану снять с него кандалы. Совсем ненормальный, что ли? Или так и горит быть разорванным энигмой прямо в этом кабинете?       Охранники, разделяющие мысли Макса, переглянулись. Один из них, тот самый, что проверял ошейник, кашлянул и переступил с ноги на ногу, явно испытывая неловкость и нежелание приближаться. Они боялись его, боялись, что без ошейника и браслетов он сорвётся и начнёт крушить всё вокруг, и этот страх был единственной причиной, по которой они всё ещё держали при себе электрошокеры. Но незнакомец, видимо, умел читать по паузам так же хорошо, как и документы, и его голова всё-таки поднялась, скользнув по комнате взглядом, упираясь в охранников. Его бровь выжидающе приподнялась, и, хоть просьба и не прозвучала во второй раз, исполняться она начала. В конце концов, человек, отдавший целое состояние за опаснейшего энигму на рынке, явно знал, что делать, и оспаривать его слова было крайне неразумно. Первый замок щёлкнул на ошейнике, и Макс почувствовал, как кожа на шее, привыкшая к постоянному давлению, внезапно вспыхнула облегчением, которое граничило с болью. Он не шевелился, пока охранник, стараясь держаться как можно дальше от его лица, отстёгивал браслеты и сматывал цепочку. Происходило очередное разрушение шаблонов мира Макса — с него не снимали ошейник в первый же день, никто не позволял себе отдать такой приказ, даже те, кто называли себя великими укротителями. Ошейник — символ контроля, гарантия безопасности, и отказаться от него значило либо быть абсолютным безумцем, либо иметь какой-то свой, совершенно иной план. Охрана поспешила покинуть помещение, оставляя их один на один. Боялись так, словно Макс мог испепелить их одним взглядом, пустив лазеры из глаз. В комнате стало совсем тихо, штора на окне чуть колыхалась от сквозняка, но ни один, ни второй не спешили шевелиться. Макс оставался стоять там, где его и оставили, хотя теперь ничто не мешало сделать шаг, два или столько, сколько требуется, чтобы дотянуться до сидящего и проверить, насколько его горло окажется прочным под пальцами. Ему ничто не мешало убить этого человека — теперь не было ошейника, который мог бы заставить его остановиться. Но он не шевелился. Не потому что боялся или вдруг проникся благодарностью за произошедшее, нет — ему просто было интересно, по-настоящему и искренне, что же этот человек будет делать дальше.       — Меня зовут Шарль, — наконец проговорил он и дальше не делал ничего.       Мир, привычный, родной, сдвинулся по оси и теперь вращался немного не в ту сторону. Представиться энигме? Назвать ему своё имя, как равному, как человеку, а не как вещи? Это было абсурдно. Он, Шарль, закончил просматривать бумаги, отложил их в сторону и сложил руки на столешнице, переводя открытый взгляд на Макса. В нём не плескалось собственническое обожание или мерзкий блеск. Скорее, это было похоже на взгляд на картину в галерее, как изучают сложный механизм, как наблюдают за диким животным, поведение которого отличается от того, что пишут в учебниках. — Ты голоден?       И то, каким тоном был произнесён этот вопрос, заставило Макса потеряться настолько, что он не сразу нашёлся с ответом. Его спрашивали, голоден ли он. Его, энигму, которого кормили по расписанию, словно скотину, и который привык к тому, что еда — топливо, выдаваемое ровно в том количестве, чтобы не сдохнуть, но и не набрать лишних сил. Обычно никто не спрашивал, голоден ли он, потому что его желания вообще никого не интересовали. А этого, кажется, интересовало. Или это было частью способа по его приручению? Быть хорошим, интересующимся, снимающим ошейники, а потом сделать удар в спину, когда Макс позволит себе расслабиться? Молчал Макс настолько долго, что в воздухе должна была уже сквозить неловкость, которую заполняют смешком или повторением вопроса. Но была только тишина, и Шарль терпеливо ждал, не требуя моментального ответа, подчинения, признания главенства. Просто сидел, чуть склонив голову к плечу, пока в глазах его блистали золотистые искорки от света бра.       — Нет, — голос Макса прозвучал хрипло после долгого молчания: он не разговаривал с того момента, как его усадили в одиночную клетку, подготавливая к аукциону, а это было, кажется, дня три назад? — Я не голоден.       — Тогда сядь, подожди немного, — Шарль указал взглядом на стул, стоящий у стены, и… снова вернулся к бумагам, словно присутствие опаснейшего энигмы, только что освобождённого от ошейника, не представляло для него ровным счётом никакой угрозы.       Это было настолько нелепо, настолько не укладывалось в голове, что Макс почувствовал, как внутри расползается странное, растерянное, почти детское удивление. Люди боялись, тряслись, шарахались, а этот развернулся к нему спиной, подписывал бумажки и, кажется, даже мурлыкал себе под нос какой-то мотивчик. Интереснее становилось с каждой секундой всё больше. Этот человек точно был адекватным? Не бился нигде головой, нет? Может, он употребляет что-то?       Макс не сел, оставшись стоять, скрестив руки на груди, и привалился плечом к дверному косяку в попытке маленького бунта на просьбу присесть. Она не звучала как приказ, но всё ещё подразумевала собой подчинение. А подчиняться Макс не собирался, даже этому человеку, каким бы странным он ни казался. Но Шарль, похоже, и не ждал подчинения, потому что даже не повернул головы, продолжая подписывать бумаги, чему-то хмуриться, сдвигая брови к переносице, и задерживая ручку у своего лица, зубами закусывая колпачок. И только когда последняя бумага была подписана, а папка отложена в сторону, он встал из-за стола, потянулся так, что под тканью рубашки проступили очертания мышц, и направился к двери, проходя мимо Макса почти вплотную.       Они оказались лицом к лицу впервые, и Макс осознал, что на него смотрят без малейшего напряжения, напора или ожидаемой попытки казаться больше, выше, страшнее, расправляя плечи или нависая, давя всей массой. Вместо всего этого Шарль стоял перед ним, засунув руки в карманы брюк, разглядывая его лицо с приличным интересом, и улыбнулся — широко, открыто, почти весело, и улыбка преобразила его лицо: проявились ямочки на скулах и морщинки у глаз.       — Сейчас заберут бумаги, снимут с моего счёта сумму, еще немного формальностей и пойдём к машине. Или предпочитаешь ночевать здесь?       Ответом послужила отрицательно мотнувшаяся голова: Макс предпочёл бы ночевать где угодно, лишь бы не в этом проклятом аукционном доме, пропитанном запахами страха, жадности и химии. Он мог бы остаться; выйти в окно; сбежать; сделать что угодно, потому что ошейника на нём больше не было, и никто не держал его силой. Но интерес, этот грёбаный интерес, заставлял его оставаться на месте в ожидании.