Последний аукцион

      Длинный коридор, ведущий от комнаты оформления к главному входу, имел мраморный пол, отражающий свет потолочных плафонов мутными желтоватыми лужами. Шаги Шарля звучали размеренно и легко, каблуки ботинок выбивали чёткий ритм, тогда как Макс ступал следом почти беззвучно — ещё одна из привычек, въевшаяся так глубоко, что он сам не замечал, как его тело автоматически подстраивается под окружающее пространство, выбирая наименее освещённые участки и избегая случайных скрипов. Хоть и скрипеть тут было попросту нечему. Мрамор был отполирован до зеркального блеска, отражая в себе и идущих. Макс скользнул по отражению — взлохмаченные волосы, резкие тени под скулами, воспалённые глаза, несмотря на усталость, продолжающие цепко сканировать всё вокруг. Рядом мелькало отражение Шарля. И контраст между ними заставил Макса хмыкнуть про себя: один — холёный, дорогой, сошедший с обложки журнала про моду; второй — похожий на бродячего пса, вытащенного из канавы, которого попытались отмыть.       Они миновали анфиладу пустых коридоров, где пахло полиролью для мебели и сладковато-цветочным освежителем воздуха, и вышли в центральный вестибюль: огромное помещение с высоченным потолком со свисающей хрустальной люстрой размером с хороший автомобиль, и колоннами, облицованными под малахит. Аукционный дом старался произвести впечатление на клиентов с самого порога, и у него это получалось: каждый квадратный метр кричал о деньгах, статусе, о том, что здесь продают только самое лучшее. Живой товар, очевидно, тоже входил в категорию самого лучшего, и от этой мысли Макса передёрнуло. Он скользнул взглядом по колоннам; золочёным канделябрам; массивным дверям из тёмного дуба, и его губы сами собой искривились в презрительной усмешке. Весь этот блеск был фасадом, за которым пряталась грязь, и он знал это лучше, чем кто-либо другой.       Вестибюль не был пустым: в процессе аукциона кто-то уходил раньше из основного зала и задерживался, чтобы обсудить ставки, кто-то дожидался оформления других лотов, кто-то просто фланировал, наслаждаясь атмосферой элитарного мероприятия, на котором можно было купить всё, что угодно, включая живого человека, отнесённого к категории живности. Несколько мужчин в дорогих костюмах стояли у колонн, попивая шампанское из тонких фужеров и лениво переговаривались. Охранники в тёмно-синих мундирах дежурили у выхода. Пара администраторов в штатском сновали туда-сюда с папками и планшетами. Молодая девушка в коротком красном платье, усыпанная побрякушками, замерла у витрины с какими-то ювелирными изделиями, выставленными здесь же, в боковой галерее, и томно нашептывала своему спутнику на ухо, придерживаясь за его локоть. Кажется, рассказывала, что она готова сделать за вон то кольцо с огромным блестящим камнем, и в каких именно позах. Макс весело оскалился, думая об этом: даже среди людей с равными правами находились те, кто готов был добровольно стать зверушкой, птицей в золотой клетке у кого-то другого. Макс не понимал этого. Если ты можешь быть свободным, какой смысл отдавать контроль над своей жизнью в чужие руки? В чём интерес жить на всём готовом и не ударить и пальца о палец, чтобы добиться хоть чего-то? Возможно, он не понимал этого, потому что всё, что он видел, попадая в чужие руки, — насилие и насильственное приручение к устоям того или иного идиота. Для него хозяева были истинным злом, неспособным к эмпатии и пониманию кого-то другого. У них были деньги, были связи, был прямой закон о том, что энигмы — не люди, а звери, и обращаться с ними можно соответственно. Никаких прав и возможностей. Обычная ошибка природы. Мутация. Вот только как у двух людей мог родиться зверь? Это не укладывалось в сознании Макса. Он видел животных – кошек, собак. Те не разговаривали, бесспорно, имели интеллект, но разве они могли рассуждать так, как это делали люди? Нет. А Макс, животное в глазах других, это делать мог. Но законы были непрекословны, потому что никто не хотел давать равные права тем, кто в «пищевой» цепочке был выше. Важные шишки боялись разбирательств о всех случаях криминального поведения в отношении энигм, их продаже. Боялись, что власть перейдёт в чужие, более сильные руки и, конечно же, не хотели терять и процента от продаж. Это был выгодный бизнес для всех: люди получали сильную рабочую силу, милую и послушную ручную собачку, тело, которое можно было использовать в абсолютно любых целях и не переживать, что за это можно отправится за решётку. Все этические нормы уходили на второй план. Тех, кто не мог позволить себе такую роскошь уверяли, что в энигмах нет ничего людского, скрывали все данные о детстве и прошлом, преподнося как безличных тварей, которых можно разве что усмирять и обучать. А прошлое было. И было вполне себе обычное, как у простых людей. Интересовало ли это общественность? Нет. Всех устраивало положение дел — их это не касалось, поэтому руки складывались. Зачем о ком-то беспокоиться, если самого себя нужно прокормить, одеть, обуть?       Обстановка изменилась в тот момент, когда один из охранников у двери поднял голову и увидел, кто именно направляется к выходу. Сначала он просто замер, а его лицо, до этого расслабленно-скучающее, вытянулось в гримасе, которую можно было назвать комичной — Макс мог бы назвать её комичной, если бы не видел подобное выражение тысячи раз до этого. Потом охранник толкнул локтём своего напарника, и тот, проследив за его взглядом, тоже оцепенел, а его рука дёрнулась к поясу, где висел электрошокер. Но замерла на полпути, потому что никаких инструкций на случай, если опаснейший энигма, проданный совсем недавно, будет разгуливать по вестибюлю без ошейника и наручников, у него, видимо, не было. Волна напряжения начала расходиться от охраны к посетителям, словно круги по воде от брошенного камня: сначала замерли те, кто стоял ближе к выходу, потом повернули головы те мужчины у колонны. Девушка, только что соблазнявшая своего спутника и пальцем тыкающая в колечко, плотнее прижалась к нему, инстинктивно ища защиты. Все разговоры затихли, лишь хрусталь на люстре позвякивал.       Шарль, казалось, не замечал произведённого эффекта — или делал вид, что не замечает, — и продолжал прежним, расслабленным шагом двигаться к выходу, даже не сбавляя темпа. Его лицо оставалось всё таким же спокойным, а руки он по-прежнему держал в карманах брюк, и вся его поза говорила о том, что прогулка по вестибюлю аукционного дома в компании энигмы без намордника и цепей — самое обычное дело, не стоящее особого внимания. Макс шагал чуть позади, с левого бока, и чувствовал на себе взгляды — десятки взглядов, которые впивались в него со всех сторон, и каждый из них был пропитан первобытным страхом. Он видел, как один из мужчин у колонны побледнел, как девушка у витрины уже не просто жалась к спутнику, а вцепилась в ткань его пиджака с такой силой, что она натянулась и жалобно трещала, как администратор выронил свою электронную игрушку из рук, с глухим звуком стукнувшуюся о мраморный пол. Но никто даже не шелохнулся. Все смотрели, боялись, и Макс, который привык к этому страху окружающих, как привыкают к погоде, неожиданно подметил, что это не вызывает такого же яркого и приятного мрачного удовлетворения.       Раньше, когда люди шарахались, прижимались к стенам, отводили глаза или хватались за оружие, чувствовалось торжество — мелкое, злое, но всё-таки торжество, потому что в эти краткие моменты он был не жертвой, а хищником, и роли наконец-то менялись. Но сейчас, шагая за Шарлем через этот сверкающий вестибюль, он не чувствовал ничего, кроме глухого раздражения и усталости. Люди с их трясущимися поджилками и вытаращенными глазами вдруг показались ему жалкими, даже не стоящими того, чтобы тратить на них эмоции. Они напоминали стадо антилоп, бросающееся в рассыпную при виде льва, но льву-то было на них плевать, он не голоден. И Макс голоден не был — ни в прямом, ни в переносном смысле. Ему хотелось поскорее выйти на чистый воздух, подальше от этой смеси дорогого парфюма, страха и шампанского, которая забивала ноздри и вызывала уже знакомый рвотный спазм, подступающий к глотке.       — Он… без ошейника, — выцепился возмущённый мужской шёпот откуда-то справа.       — Леклер совсем с ума сошёл, — вторил ему другой голос, и Макс, скосив глаза, увидел, как пожилой мужчина с бакенбардами и тростью с золотым набалдашником отступает за колонну. — Он же всех нас тут сейчас прикончит.       — Это тот самый? — спросила девушка у витрины своего спутника, и её голос ушёл в высокую ноту, почти срываясь в истеричный смех. — Который...? Господи, уберите меня отсюда, пожалуйста.       Вот как люди относились к энигмам. Но он порождал особенную ненависть и испуг только из-за того, что убил человека, который… Макс отмахнулся от этих воспоминаний. Он похоронил их в глубине себя. Никто не знал подробностей этого убийства, для всех всё было до невозможного просто — безумное животное, которое почуяло крупицу свободы и воспользовалось ей. Никто даже не мог подумать, что это было частью самозащиты, способом спасти собственную жизнь. Истина была простой и понятной, как само устройство жизни: или ты, или тебя. Третьего было не дано. У Макса просто не было иного варианта. Но этот испуганный шепот позволил узнать новую информацию. Фамилия. Леклер. Это сразу улеглось в голове, как потенциально полезное, то, что может пригодиться в дальнейшем, ведь помимо имени, теперь ему была знакома и фамилия купившего его человека. Макс перевёл взгляд на Шарля, ожидая, что тот хоть как-то отреагирует, прокомментирует поднявшуюся панику, но он продолжал идти к дверям с таким невозмутимым видом, что Макс даже поёжился. Этот человек вызывал всё больше вопросов. Когда они поравнялись с охранниками, которые стояли у выхода, замерев соляными столбами, Шарль чуть повернул голову и бросил краткое:       — Дверь.       И это зазвучало так спокойно, что охранники, которые, судя по всему, до последнего колебались, стоит ли им пытаться остановить эту странную пару, мгновенно расступились и распахнули тяжёлые створки. В вестибюль хлынул свежий ночной воздух, и Макс втянул его полной грудью, позволяя лёгким расправиться и освободиться от удушливой смеси аукционных запахов. За спиной громко выдохнули, а потом взорвался шквал перешёптываний и нервных смешков. Кажется, до них наконец-то дошло, что убивать никто и никого не собирается. Их эмоции Макс понять мог: энигм перевозили в закрытых контейнерах, производя погрузку через дальнее гаражное помещение, но никак не выводили рядом с собой, через главный выход. Особенно, если эту энигму звали Максом. Его предпочитали лишний раз вообще не оставлять без контроля.       Парковка перед аукционным домом была залита светом высоких фонарей, а вокруг блестели огни: красные от габаритов припаркованных автомобилей, синеватые и фиолетовые от неоновой вывески над входом. Машин было много, в основном представительские седаны, несколько спортивных купе, сверкающих лакированными боками, и совсем немного грузовых машин. На подобных обычно и происходила перевозка. Шарль направился в сторону одной из грузовых. Макс задумчиво хмыкнул: и зачем только вся эта морока с главным выходом, если его собираются перевозить как зверье? Произвести впечатление, что рядом с ним зверь утихомирился и не прикончил никого? Показать, кто тут настоящий папочка, да? Ну, у каждого свои тараканы в голове.

«Всё-таки ошибся, ты такой же. Жаль».

      Макс задумался о том, что сейчас самое время сорваться с места, сбежать, раствориться в ночи. Он справится, он сильный. Самым сложным будет извлечь блокатор феромонов и скрываться от патрулей, но ничего, что-нибудь придумает. Макс уже повёл взглядом по сторонам, прокладывая лучшую траекторию, как Шарль прошёл дальше, к дальнему ряду парковки, где под раскидистым платаном стоял приземистый, хищный силуэт. Макс, который кое-что понимал в автомобилях ещё по детству, когда подолгу наблюдал за отцом и до покрасневших глаз изучал журналы, присвистнул. Это было настоящее произведение искусства — Aston Martin Valkyrie — чёрное, матовое, с агрессивными обводами, которые даже в неподвижности создавали иллюзию скорости, и из головы просто вылетело всё: и страх толпы, оставшейся где-то там, в вестибюле; и усталость; и то, что его вообще-то только что купили; и даже мысли о побеге. Если ему дадут изучить весь салон и внутренности автомобиля, честное слово, он готов и тапочки в зубах носить и руку по команде подавать. А если за руль посадят, то и руки этому Шарлю целовать.       Шарль подошёл к автомобилю и, вынув руку из кармана, нажал кнопку на брелоке. Фары мигнули, двери с лёгким гидравлическим шипением приподнялись вверх, открывая доступ в салон, который был обшит алькантарой цвета слоновой кости и выглядел так, словно в нём никогда не сидел ни один пассажир. Макс ожидал, что сейчас откуда-нибудь появится вторая машина, грузовая, охрана, водитель, кто-то ещё — потому что у всех богатых была свита, телохранители и люди, которые открывали им двери, — но вокруг было пусто. Шарль обошёл машину, и до Макса наконец-то дошло, что он собирается сам сесть за руль, усадив Макса на пассажирское сиденье. Никакой охраны. Никакого водителя. Никакой второй машины. Только он, энигма без ошейника, и этот карбоновый снаряд, который наверняка разгонялся до таких скоростей, какие Максу и не снились. Кажется, он уже умер, а это, выходит, рай?       — Садись, — Шарль кивнул на пассажирское сиденье, как старому знакомому, которого приглашал прокатиться до кафе, а не запихивал в свою машину покупку, которая в любой момент могла сломать ему шею. Но не ломала. И Шарль, кажется, был уверен, что и не сломает.       Макс стоял ещё с минуту, глядя на открытую дверь, на салон, пахнущий кожей и цитрусом, на собственные свободные руки. Нет браслетов, цепей, только красноватые следы на запястьях, которые совсем скоро сойдут, не оставляя даже напоминания о себе. Был шанс развернуться, сорваться с места, попытаться начать новую жизнь. Но если так подумать, был ли у него какой-то шанс на эту новую жизнь без, мать твою, хозяина? Как бы он ни скрывался, его лицо слишком часто светилось не в лучшем свете. Да и сбежавших энигм в последние годы слишком легко вылавливали за счёт систем слежения. Говоря честно, ему было интересно. Интересно, что этот человек будет делать дальше, куда привезёт, что предложит, и не окажется ли в итоге таким же, как все остальные, несмотря на свой загадочный вид и выбранную изначально стратегию прокладывания пути к доверию. Поэтому Макс, глядя исподлобья, молча скользнул в салон и принюхался. Салон пах кожей и самим Шарлем. Словно он проводил в нём столько времени, что пропитал каждую нитку обшивки. Кресло оказалось неожиданно удобным, с глубокой посадкой и боковой поддержкой, которая мягко обхватила рёбра, стоило опуститься в него полностью, и Макс позволил себе прикрыть глаза. Чтобы просто почувствовать, что он сидит в чём-то, что не являлось клеткой, бетонным полом или жёсткой скамьёй. Ладони легли на бёдра, пальцы сжали ткань штанов — дешёвых, серых, выданных ещё в аукционном доме, — и ощутил, насколько грубым, неправильным и чужеродным кажется этот материал в сравнении с алькантарой сиденья.       Шарль опустился в водительское кресло, и гидравлика с тихим шипением опустила двери, отрезая от внешнего мира. В салоне стало так тихо, что Макс слышал, как под капотом тихонько жужжит какая-то электроника, пробуждаясь к жизни после нажатия кнопки старта. Приборка отозвалась мягким ненавязчивым светом и разлила по салону тёплое янтарное свечение, окутавшее лица. Макс приоткрыл глаза: свет делал лицо Шарля мягче, очерчивал скулы, линию подбородка и тени под глазами, которые раньше были незаметными. Он не торопился ехать: откинулся в кресле, положив руки на карбоновый обод почти ласково скользнув ладонями, и повернул голову к своему пассажиру.       — Как тебя зовут? — в вопросе не было ни подвоха, ни скрытой насмешки, ни собственнического нетерпения, с которым обычно такие вопросы и задают, ожидая немедленного и почтительного ответа. Вопрос звучал так, словно ответ действительно интересовал, и ему было важно услышать имя, а не присвоить его, не записать в графу «имущество». Это было сравнимо с ударом тока по оголённому нерву. Макс коротко и сухо усмехнулся одними губами, уводя голову к окну, на котором в свете фонарей переливались красками капоты припаркованных машин и тёмные кроны раскачивались под ночным ветром. Ему вдруг стало смешно, хотя юмор в этой ситуации был скорее чёрным, таким, что любой другой, окажись на месте Макса, скорее бы заплакал. Но Макс имел такое извернутое и мутировавшее чувство юмора, что понять его было сложно.       — Хозяева обычно сами выбирали мне кличку, — бросил, не поворачивая головы, с таким пренебрежением, словно и не говорил о части своей биографии, в которой другие люди выбирали, как его называть. Выдавали кличку, а не имя. — Ну, знаешь, что-то вроде того, что придумывают для собак. Один называл меня Люцифером, потому что я напоминал ему дьявола, и это было для него очень аристократично, а когда я хорошо себя вел, был у него Люци, — Макс поморщился. Это был один из самых больных и извращенных ублюдков, который хотел нагнуть и затащить его в постель. По итогу чуть не остался без члена, Макс жалел, что не отгрыз его. Он отделался лишь легким испугом: успел захлопнуть дверь раньше, чем удалось добраться и пустить зубы в ход. Везучий говнюк. Продал он его уже на следующий день, поняв, что оставлять Макса у себя, который осознал все истинные мотивы и желания – чистой воды самоубийство. — Другой обращался просто «эй, ты», ему было плевать, главное, чтобы я откликался. Ещё один вообще не утруждался, просто кидал еду в клетку и ждал, походу, когда я просто сдохну. Не дождался.       «Потому что сам сдох раньше» — он всё-таки повернулся к Шарлю — медленно, с вызовом — и встретился с ним взглядом. Ему хотелось увидеть, как он отреагирует на слова, смутится ли, отведёт ли глаза, начнёт ли оправдываться, как делали некоторые, когда Макс впервые заговаривал с ними о том, что с ним делали прошлые владельцы. Это был своего рода тест, проверка, которую он устраивал каждому новому человеку, получающему над ним власть, и никто ещё не прошёл её так, чтобы Макс остался доволен: одни начинали злиться и доказывать, что они-то не такие, что они-то будут лучше. И это было ложью, потому что все они в итоге оказывались одинаковыми. Другие мрачнели, замолкали, а потом срывали раздражение на самом Максе, потому что правда, высказанная вслух, колола их сильнее любого оскорбления. Третьи пропускали слова мимо ушей, как назойливый шум, и продолжали делать то, что делали всегда. Но Шарль не сделал ни того, ни другого, ни третьего. Он просто смотрел и молчал, ожидая продолжения.       — Так что выбирай, — Макс развернулся в кресле полностью, насколько позволяла глубокая посадка сиденья, пожал плечами и скрестил руки на груди с видом человека, который заключает сделку, заведомо зная, что его партнёру она невыгодна. — У тебя богатая фантазия или предпочтёшь что-то из классики, чтобы было коротко, ясно и функционально? Кстати, ты заплатил кучу денег, так что можешь позволить себе что-нибудь поэкзотичнее. Назови меня, скажем, Цербером, — губы растянулись в кривой усмешке, — и представляй гостям: «а это мой адский пёс, не подходите слишком близко. Он не кусается, а целиком проглатывает».       Шарль молчал. В салоне тихо шипел климат-контроль, который гнал в ноги прохладный воздух, а он продолжал держать руки на руле, и пальцы оставались совершенно неподвижными. Не барабанили, не сжимали обод в раздражении, не дёргался нервно уголок рта, как предпочитали делать другие, когда Макс начинал вести себя «неадекватно». Вместо этого он склонил голову к плечу — этот жест Макс отметил для себя как обозначение того, что Шарль думает — и несколько долгих секунд просто рассматривал лицо своего пассажира взглядом, которым смотрят на глупых детей, неспособных ответить на простой вопрос.       — Я ведь спросил не о том, как тебя называли другие, а как тебя зовут. Твоё имя. Ну, то, которое ты сам считаешь своим.       Это было настолько неожиданно, настолько далеко от всего, что Макс привык слышать от владельцев, что он на секунду растерялся. Не то чтобы он совсем не ожидал, что Шарль будет выбиваться из общей картины — весь этот вечер уже был сплошным исключением из правил, — но чтобы настолько? Он задал этот вопрос не для того, чтобы получить разрешение на выбор клички, не для того, чтобы утвердить свою власть, не для того, чтобы поставить энигму на место. Он задал его, чтобы узнать, услышать от Макса то, что Макс сам считает правдой. Усмешка, заготовленная и уже натянутая на лицо, покидала его с непозволительной скоростью. Рот приоткрылся с желанием сказать что-нибудь колкое, привычно-злое, что позволило бы снова спрятаться за стеной агрессии, служившей защитой не первый год. Но слова не шли. Встали поперёк горла непроходимым комом, который пришлось сглатывать с усилием. Желваки на скулах напряглись, заходили под кожей, и Макс заставил себя отвернуться обратно к окну.       — Макс, — прозвучало тихо, почти нехотя, словно он отдавал что-то, что ещё не был готов вручать в чужие руки. Мог бы соврать, назвать любое другое, но вылетело оно раньше, чем он задумался об этом. — Моё имя — Макс, но если тебе оно не нравится, можешь придумать что-то своё, я уже привык.       Шарль кивнул — коротко, удовлетворённо — и наконец завёл двигатель, проснувшийся с низким, вибрирующим рыком, волной прошедшим по всему салону и отдающимся в груди и зубах, и почти сразу стихнувший до ровного, убаюкивающего гула. Рука легла на селектор передач, но прежде чем тронуться, голова снова повернулась к Максу.       — Макс, — повторил, пробуя на вкус, проверяя, как имя ложится на язык, и, кажется, остался довольным. — Мне нравится. Коротко, ясно и функционально, — со смешком были процитированы слова самого Макса, — а главное, твоё собственное. А теперь будь добр, пристегнись, пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты пострадал в случае чего.       Макс машинально потянулся к ремню безопасности, хотя за все годы никто ни разу не предлагал ему пристегнуться — обычно его просто запихивали в закрытый фургон и везли, не заботясь о таких мелочах, как его комфорт или безопасность. Ремень защёлкнулся, сердце Макса ощутимо ускорило свой бой, а ладони, вернувшиеся на бёдра, чуть вспотели, хотя в салоне было прохладно. Он не мог бы объяснить, что именно его так выбило из колеи: то ли этот разговор об имени, то ли спокойная уверенность Шарля, то ли запах, который продолжал окутывать его со всех сторон, проникая глубже с каждым вдохом. Этот человек сделал то, что никто не мог сделать за всю его жизнь в роли лота — дал надежду, что не все люди, кошельки которых разрывались от денег, были уродами, для которых неважна чужая жизнь. Для серьёзных выводов и решений было ещё рано, слишком мало времени они провели вместе, но первое впечатление и то, что за всё время от Шарля ни разу не потянуло шлейфом лжи, играло свою роль. Истинные цели покупки, поведение, слова и действия оставались загадкой, головоломкой, спутанным клубком, который хотелось распутать, понять, решить. Потому что Макс слишком привык к другому, и происходящее просто не укладывалось в голове. Внутри продолжало брыкаться чувство, что нужно бежать, вырываться, сопротивляться, пока ошейник вновь не захлопнулся на его шее, но что, если этот странный и непонятный Шарль Леклер действительно удивит его? Кажется, энигма, разочаровавшийся в людской сути за те вещи, которые с ним делали, всё ещё был готов дать шанс. Если его не собирались ломать и подчинять — но и это отрицать было нельзя, в голову Шарля он залезть не мог, чтобы узнать все его мысли и планы — то с какой целью была совершена покупка? Спасти от ликвидации и опытов? Звучало как бред. Люди того социального положения, в котором находился Шарль, спасают свои жизни и делают всё для своего собственного комфорта, не волнуясь о других. Или что-то о них Макс не знал? А может, это просто был какой-то особенный способ подобраться ближе, залезть в душу и расположить, чтобы ошейник уже не потребовался и Макс сам затянул метафорический на своей шее. Ласка, комфорт, а потом он уже сидит перед Шарлем и подставляет голову под поглаживания, как послушная псина. Макс удивился тому, что эта мысль не вызвала отвращения. Неужели тактика Шарля уже действовала? Нет, точно нет. Макс просто до безумия хотел покататься за рулём этого чёрного произведения искусства и всего-то. Вспомнить, как сердце замирает, когда педаль вдавливается в пол. И хоть для него это воспоминание было далеким, детским, когда даже каких-то жалких двадцать километров в час вызывали неподдельное счастье, вспомнить хотелось.