Последний аукцион

      Дом встретил их гробовой тишиной, которая после шума улицы казалась Максу плотной, обволакивающей. Шарль щёлкнул выключателем, и прихожая осветилась светом, льющимся откуда-то с потолка, не имея видимого источника: сами стены излучали это свечение. Помещение было большим, даже огромным по меркам обычного жилья, но при этом не казалось пустым или холодным: пол из тёмного дерева, приглушённые тона отделки, несколько абстрактных картин на стенах, которые Макс не стал разглядывать подробно, потому что его внимание сразу переключилось на другое. В доме пахло Шарлем. Не так, как в машине, где запах все-таки был смазан, тут он был глубоким. Этот запах должен был вызвать у энигмы отторжение, агрессию, желание пометить территорию или убраться отсюда как можно быстрее — так всегда бывало, когда он оказывался в домах предыдущих владельцев. Но сейчас ничего подобного не происходило. Вместо напряжения в груди разливалось неестественное спокойствие. И это пугало. Куда же подевалось привычное состояние взвода, ожидание удара, готовность к рывку и обороне? И почему сейчас мышцы расслаблялись против его воли, будто сам дом говорил ему: здесь можно не ждать нападения, не волнуйся, расслабься.       — Разувайся, — бросил Шарль, скидывая собственные ботинки, небрежно отставляя их к стене носком. — У меня тут полы с подогревом, так что босиком будет приятно.       Макс посмотрел на свою обувь — разношенные, с потрескавшейся подошвой кеды, — и ощутил себя неуместным в этом доме, где половицы, наверное, стоили больше, чем вся его жизнь. Он стянул кеды, поставил их аккуратно у порога, хотя аккуратность была ему несвойственна — скорее, привычка не оставлять за собой следов, не разбрасывать вещи, не привлекать внимания к своему присутствию. Пол действительно оказался тёплым, и Макс замер, наслаждаясь ощущением тепла, поднимающегося от гладких досок к его босым ступням.       Шарль уже ушёл вперёд, вглубь дома, и Макс последовал за ним, ступая бесшумно по тёплому дереву и разглядывая пространство, открывающееся по мере продвижения. Дом был построен в современном стиле, с открытой планировкой, где гостиная перетекала в столовую, а столовая — в кухню, и всё это было объединено панорамными окнами, выходящими на задний двор. Сейчас окна были темны и отражали интерьер, создавая иллюзию уходящей в бесконечность комнаты, но Макс мог представить, как здесь будет выглядеть дневной свет, заливающий всё пространство, и это зрелище, наверное, было бы красивым. Он редко думал о красоте: его жизнь не располагала к эстетическим размышлениям. Но этот дом вызывал в нём именно это чувство: нечто, что хотелось разглядывать, изучать и прикоснуться.       Кухня сияла чистотой и хромом. Шарль уже стоял у столешницы, наливая воду в стеклянный чайник, и его движения были экономными и точными: он не делал лишних жестов, не гремел посудой. Макс остановился у барной стойки, отделявшей кухню от столовой, и опёрся на неё локтями, чувствуя, как прохладный камень столешницы холодит кожу сквозь тонкую ткань рубашки.       — Хочешь чаю? — спросил Шарль, доставая с полки две кружки. — Или что-нибудь покрепче? У меня есть отличный виски, шотландский, или могу сделать кофе.       — Ты предлагаешь мне алкоголь? — уточнил Макс с ноткой сарказма, но сарказм получился вялым: он и сам уже уставал от подозрительности. — А если я напьюсь и разнесу твой красивый домик?       Шарль обернулся через плечо и посмотрел на него с выражением, которое Макс уже начал опознавать как «ты говоришь глупости, но я слишком вежлив, чтобы сказать это прямо».       — Если ты захочешь разнести мой дом, ты сделаешь это и без алкоголя, — резонно заметил он и поставил чайник на подставку. — А если ты напьёшься и захочешь поговорить по душам, это будет даже интересно. Так что?       Макс хмыкнул, признавая его правоту, и после колебания ответил:       — Виски.       Потому что, чёрт возьми, он не пил нормального алкоголя никогда в жизни, если не считать того пойла, которым его иногда накачивали охранники ради забавы, и ему было любопытно. Ему вообще слишком многое было любопытно в этот вечер, и это начинало беспокоить. Он словно превращался в другого человека — того, каким он мог бы быть, если бы его жизнь сложилась иначе. Но раз ему позволяли все это, то почему бы не позволить себе немного слабости? Если Шарль говорил правду, рассказывая о своих мотивах, то, может, стоило дать шанс? Терять ему все равно было нечего: или, как говорил Шарль «мы сможем построить что-то, что будет устраивать нас обоих»; или его вернут обратно. И больше аукционов не будет. Финал, конец, ликвидация, разборка на опыты и органы, чем его пугали каждый раз, когда его возвращали обратно.

«Идиот, почему ты просто не можешь смириться? Ты просто сдохнешь, понимаешь? Что и кому ты пытаешься доказать?»

      Шарль достал с полки тяжёлый хрустальный графин, с плескающейся в нем вязкой жидкостью, и, убрав на место кружки, достал стаканы. Налил в них алкогольного напитка по два пальца. Один подвинув по столешнице в сторону Макса, а второй оставил себе и, обойдя барную стойку, уселся на высокий табурет напротив своего гостя. Некоторое время они просто сидели молча, прихлёбывая виски, и молчание было не напряжённым, почти комфортным. Шарль успел подлить им по второй порции.       — Ты сказал, что мои ожидания могут меня удивить, — напомнил Макс после долгой паузы, в течение которой он разглядывал, виски на дне своего стакана, думая о том, что у Шарля определённо хороший вкус не только на машины и дома, но и на выпивку. — Так в чём они состоят?       — Мои ожидания, — начал он, так, как зачитывают заготовленные текста, но голос при этом оставался живым и тёплым, — состоят в том, что ты будешь жить. Не выживать, не бороться за существование, не ждать каждый день, что тебя ударят или запрут в клетку, а просто жить. Я ожидаю, что ты будешь соблюдать базовые правила совместного существования: не разносить мебель, не нападать на меня без причины и предупреждать, если тебе что-то нужно или что-то не нравится. Всё остальное твоё личное дело. Я не жду от тебя благодарности, обожания, верности или послушания. Я жду только одного: что ты останешься собой.       Макс допил виски в один глоток и отставил стакан на столешницу. Шарль потянулся за бутылкой, чтобы добавить, Макс отрицательно покачал головой, накрыв стакан ладонью. В голове у него шумело — не от алкоголя, его было слишком мало, чтобы опьянеть, — от мыслей, которые не желали складываться в какую-то цельную картину.       — Ты говоришь так, будто я домашний питомец, которого ты подобрал на улице, — сказал он с какой-то усталостью. — Приютил, накормил, дал тёплую лежанку и ничего не требуешь взамен, но люди ничего не делают просто так. Так что либо ты чего-то недоговариваешь, либо ты сам ещё не понял, чего именно от меня хочешь. И когда поймёшь, тогда-то всё и начнётся.       Шарль выслушал не перебивая, и на его лице снова промелькнуло то самое выражение, которое Макс видел там несколько раз за вечер: смесь интереса, уважения и почти отеческого терпения. Потом он поднялся с табурета, забрал пустые стаканы и поставил их в раковину, начиная ополаскивать.       — Ты прав, — сказал он, убирая стаканы на сушилку и вытирая руки полотенцем, повесив его на крючок. — Люди ничего не делают просто так и я не исключение. Причина, по которой я купил тебя, действительно эгоистична. Мне скучно, Макс. У меня есть всё, что можно купить за деньги, и за деньги же я могу получить всё, что захочу, но это не делает жизнь интересной. Ты вызвал у меня не мимолётное любопытство, а живой интерес. Я хочу знать, что ты будешь делать, когда тебя перестанут загонять в угол, хочу видеть, каким ты станешь, когда у тебя появится выбор, хочу общаться с кем-то, кто не боится сказать мне в лицо, что думает, а не то, что я хотел бы слышать.       Макс не нашёлся, что ответить. Он сидел на табурете, чувствуя, как тёплый пол греет его босые ступни, и думал о том, что Шарль либо действительно сумасшедший, либо самый опасный человек, которого он когда-либо встречал. Потому что если он говорил правду, то его оружием были не наручники и шокеры, а нечто гораздо более сильное, от чего у Макса не было защиты, потому что он никогда с этим не сталкивался и не знал, как этому противостоять.       — Мне нужно время, — сказал он и это было, пожалуй, самым честным, что он произнёс за весь вечер. — Я не могу просто так поверить во всё это.       — Время у тебя есть, — кивнул Шарль и направился к лестнице, которая вела на второй этаж. — Пойдем, я покажу тебе твою комнату. Если захочешь запрешь дверь изнутри. Если не захочешь не запирай.       Макс поднялся с табурета и пошёл за ним, и хотя его разум по-прежнему кричал об опасности, о ловушке, о том, что нельзя расслабляться ни на секунду, его тело двигалось спокойно и ровно, словно оно уже приняло решение, которое разум ещё не был готов осознать.       Комната, в которую привёл его Шарль, находилась в конце коридора второго этажа и была заметно больше, чем любое помещение, в котором Максу доводилось обитать за последние восемнадцать лет. Собственно, сравнивать её с камерами, клетками и бетонными предбанниками не имело никакого смысла, потому что это была именно комната — человеческая, жилая, обставленная с явным вниманием к деталям, — а не место для содержания опасного существа. Макс замер на пороге, обводя пространство заинтересованным взглядом, и первое, что бросилось в глаза, — это стеллаж с книгами, занимавший всю левую стену от пола до потолка. Книг было много, очень много, и они стояли не декоративными корешками наружу для красоты, а вперемешку, кое-где даже в два ряда, словно ими действительно пользовались, читали, перечитывали и ставили обратно второпях. Макс не мог припомнить, когда в последний раз держал в руках книгу, но чтение было одним из немногих доступных ему удовольствий.       Он перевёл взгляд дальше, стараясь не выдать своего удивления, хотя, наверное, получалось у него не очень хорошо. В центре комнаты стояла широкая кровать, застеленная серым покрывалом, выглядевшим мягко и дорого, с двумя подушками, что само по себе было излишеством — Макс привык спать на жёстком, с одной тонкой подушкой или вообще без неё. Рядом с кроватью — приземистый столик из дерева, на котором громоздилась стопка журналов, а над изголовьем висела картина: морской пейзаж в сдержанных сине-серых тонах, с размытой полосой горизонта и крошечным белым пятнышком далёкого паруса. У противоположной стены стоял письменный стол, и на нём, помимо настольной лампы и нескольких блокнотов в кожаных обложках, расположилось то, что заставило Макса замереть на добрых пять секунд. Ноутбук. Тонкий, серебристый, с стикерами на крышке, он лежал на столе как только что оставленный здесь, словно к нему собирались вернуться с минуты на минуту. А над столом, на стене, висел плоский телевизор, занимавший чуть ли не половину свободного пространства. И Макс, привыкший к тому, что техника в его жизни существовала только где-то за пределами досягаемости — экран в коридоре, который он мог видеть через решётку, монитор охраны, мелькавший где-то в отдалении, — теперь стоял и смотрел на два устройства, которые были полностью, целиком в его распоряжении.       Шарль, прислонившись плечом к дверному косяку, наблюдал за его реакцией с улыбкой, но ничего не говорил, дав Максу время осмотреть пространство и освоиться. И только когда тот обернулся с выражением лица, которое явно пыталось быть невозмутимым, но не слишком в этом преуспевало, Шарль отлепился от косяка и сделал шаг в комнату.       — Здесь всё, что может тебе понадобиться на первое время, — сказал он, обводя рукой помещение. — В шкафу, — он кивнул на дверцу в углу, которую Макс сначала не заметил, потому что она была встроена в стену и практически сливалась с ней по цвету, — есть запасное постельное бельё, если это покажется тебе недостаточно мягким, хотя, на мой взгляд, там уже перебор с мягкостью. В ванной, — ещё один кивок, на этот раз в сторону неприметной двери слева от кровати, — есть всё необходимое: полотенца, зубная щётка, паста, бритва, гель для душа. Если что-то не подойдёт по запаху или текстуре, скажешь, и я куплю другое, у меня нет привычки экономить на бытовых мелочах. Книги можешь брать любые, они на разных языках, но, насколько я понимаю из твоего досье, с языками у тебя проблем нет. Ноутбук и телевизор — тоже полностью в твоём распоряжении, пароль от вайфая на стикере, если отключится.       Макс слушал и чувствовал себя персонажем какого-то абсурдного сна, в котором всё было почти как в реальности, но с одним принципиальным отличием: с ним обращались как с человеком. Это выбивало из колеи сильнее, чем любые угрозы или наказания, потому что к угрозам и наказаниям он был готов, у него были отработанные годами реакции, заточенные инстинкты и привычка не показывать боли. А к этому — к обыкновенной, почти будничной заботе, высказанной без ожидания немедленной благодарности, — он был не готов совершенно. Он просто стоял посреди комнаты, сунув руки в карманы штанов, и переводил взгляд с книг на кровать, с кровати на ноутбук, с ноутбука на Шарля, выглядевшего как человек, который сдавал эту комнату, а не заселял купленного энигму. Макс ожидал клетку, небольшую комнатку с минимумом удобств, функциональное помещение, в котором его можно было бы содержать. Но то, что предоставил ему Шарль, не вязалось ни с какими ожиданиями.       — И последнее, — Шарль чуть помедлил, раздумывая, стоит ли говорить это сейчас, и всё-таки продолжил: — Мне нужно будет отъехать на пару часов. Завтра выходной, магазины закроются раньше, а ты не можешь всё время ходить в этом, — он указал взглядом на застиранные почти до дыр штаны и рубашку, которые болтались на Максе, как на вешалке, и выглядели ровно так, как и должны были выглядеть вещи, выданные в аукционном доме: убого и грустно. — Я хочу купить тебе нормальную одежду. Элементарное удобство, — добавил он, заметив, как Макс открыл рот для возражения, и предупреждающе поднял ладонь, — Мне неприятно смотреть на тебя в этом рванье, а тебе, я полагаю, неприятно в нём ходить, так что не спорь.       Макс закрыл рот, потому что спорить действительно было глупо: его обноски вызывали у него самого чувство брезгливости. Вместо спора он пожал плечами: «делай что хочешь, мне всё равно».       — Пока меня не будет, ты можешь делать что хочешь, — продолжал Шарль, и его тон стал чуть более серьёзным. — Исследовать дом, смотреть телевизор, читать, спать, мыться, есть всё, что найдёшь в холодильнике, — он сделал паузу и посмотрел на Макса цепким взглядом зелени, сканирующим его лицо на предмет скрытых реакций. — Но я бы очень попросил, чтобы это «что хочешь» не включало в себя уничтожения моего дома. Он мне нравится, я в него много вложил и мне будет искренне жаль, если ты решишь выразить своё недовольство мирозданием через поджог штор или разбивание панорамных окон. Они, кстати, бронированные, так что ты скорее сломаешь руку, чем стекло. Макс издал звук: что-то среднее между фырчанием, смешком и судорожным выдохом.       — Я не собираюсь крушить твой дом, — буркнул он, отводя взгляд и усаживаясь на край кровати просто потому, что стоять столбом посреди комнаты было уже глупо. — Если бы я хотел разнести всё к чёрту, я бы уже сделал это.       — Я знаю, — кивнул Шарль, и его улыбка стала чуть шире. — Именно поэтому я и оставляю тебя одного. Если бы ты хотел устроить погром, ты бы уже устроил, потому что не из тех, кто откладывает на потом. Так что я спокоен. — Он уже взялся за дверную ручку, собираясь выйти, но остановился и добавил через плечо: — Ключи от дома на столике в прихожей, если вдруг захочешь прогуляться, но предупреждаю: район тихий, соседи пугливые, а полиция сюда приезжает за пятнадцать минут, так что если надумаешь бежать, учти это. Мне не очень хочется вытаскивать тебя из участка или очередного аукционного дома, пытаясь объяснить, почему мой энигма разгуливал по городу без ошейника.       Он вышел, прикрыв за собой дверь, и Макс остался один. Он сидел на кровати, чувствуя под собой мягкость матраса, который прогибался ровно настолько, чтобы быть удобным, но не настолько, чтобы утонуть в нём, и прислушивался к звукам дома. Шаги Шарля на лестнице, шорох его плаща, который он снимал с вешалки в прихожей, тихий писк сигнализации, которую он отключал, а потом снова включал, выходя из дома, и, наконец, звук двигателя, который взревел на подъездной дорожке и начал удаляться, оставляя за собой тишину.       Макс просидел в неподвижности, наверное, минут пять, просто привыкая к тому факту, что он один в этом огромном доме, что на нём нет ошейника, что дверь не заперта снаружи, что он может встать и пойти в любую точку этого пространства, не спрашивая разрешения и не ожидая удара. Потом он поднялся и подошёл к столу. Ноутбук притягивал его, как магнит притягивает железные опилки, и хотя Макс не хотел признаваться в этом даже самому себе, ему было до чёртиков интересно, как эта штука работает.       Он видел ноутбуки раньше — у охранников, у администраторов аукционного дома, у пары прошлых владельцев, которые не расставались со своими устройствами ни на минуту. Он видел, как люди нажимают на клавиши, как водят пальцами по тачпаду, как экран меняет картинки одна за другой. Он знал теорию, но практики у него не было никакой, и теперь, когда перед ним лежал собственный — ну, почти собственный — ноутбук, он почувствовал, поднимающуюся волну раздражения, смешанного с азартом. Это было встречей с врагом, которого ты изучал издалека много лет и теперь наконец-то получил возможность сразиться с ним лицом к лицу.       Он сел за стол, отодвинув кресло с большей осторожностью, чем требовалось, и уставился на закрытую крышку. На ней были наклейки — логотипы, незнакомые Максу, схематичное изображение гоночной трассы, маленький стикер с надписью на незнакомом языке, — и они почему-то успокаивали его, делали устройство менее чужим, словно кто-то уже пользовался им и оставил на нём следы своей личности. Он осторожно, поддел крышку пальцами и поднял её, ожидая, что экран загорится сам собой. Ничего не произошло. Экран оставался чёрным, и Макс, нахмурившись, осмотрел устройство со всех сторон, пытаясь понять, где у него кнопка включения. У телевизора, который он видел в клетке, была кнопка на нижней панели, у монитора охраны — сбоку. Но здесь всё было гладким, цельным, без каких-либо выступающих деталей, и Макс почувствовал, как его раздражение начинает закипать.       Началось бездумное нажимание на все возможные места: на клавиатуру, на тачпад, на углы корпуса, даже на стикеры, потому что один из охранников когда-то включал своё устройство, просто открыв крышку, и Макс решил, что, возможно, здесь тот же принцип. Ничего. С губ сорвался голландский мат — привычка, сохранившаяся с детства, когда ругательства на родном языке были его маленьким, тайным бунтом против мира, который пытался стереть его личность, — и снова уставился на ноутбук, теперь уже с откровенной неприязнью. Машина, которая должна была подчиняться человеку, вела себя так, словно это она здесь главная, и Макса это бесило до скрежета зубов.       Методом тыка — в буквальном смысле, потому что он тыкал пальцами во всё подряд, — он наконец обнаружил крошечную, почти незаметную кнопку в правом верхнем углу клавиатуры. Когда он нажал её, ноутбук издал мелодичный звук, и экран засветился, заливая лицо Макса голубоватым светом. Он откинулся в кресле, испытывая ни с чем несравнимое чувство удовлетворения победителя в битве с достойным противником, и уставился на экран, показывающий какую-то картинку — фотографию горного пейзажа с заснеженными вершинами, — и просил ввести пароль.       Пароль. Чёртов пароль. Шарль сказал, что пароль от вайфая на стикере, но пароль от ноутбука он не сказал, и Макс, чувствуя, как его настроение снова ползёт вниз, начал осматривать устройство и все, что лежало вокруг, пока не наткнулся на небольшую бумажку на углу стола.

Password12345

      Да, Шарль блистал оригинальностью. Макс уставился на эту надпись, чувствуя, как уголок его губ дёргается в некоем подобии улыбки. Он ожидал чего-то более… интересного, но Шарль удивил его своей простотой.       Он ввёл пароль, и система ожила, открывая перед ним рабочий стол с россыпью значков, их смысл Макс понимал очень приблизительно. Он знал, что такое браузер, потому что видел, как охранники пользовались им для просмотра новостей, почты, каких-то социальных сетей, но как именно открывать этот браузер и что делать дальше, он имел весьма смутное представление. Он подвёл курсор к значку, который выглядел как синяя буква «Е» — Internet Explorer, кажется, так это называлось, — и кликнул по нему дважды, потому что помнил, что люди делали именно так. Окно раскрылось, и Макс почувствовал себя исследователем, только что открывшим проход в неизведанную пещеру.       Следующие полчаса прошли в состоянии, близком к боевому безумию. Макс пытался понять, как набирать текст в поисковой строке, но его пальцы, привыкшие к грубым, жёстким движениям, попадали мимо клавиш, и вместо связных запросов в строке появлялась какая-то абракадабра. «Новости», которое он пытался напечатать, превратилось в «нгвлсьи», и поисковик услужливо предложил ему исправление, но Макс не сразу понял, как его принять, и несколько раз случайно закрывал окно, тыкая не в ту кнопку. Он шипел сквозь зубы, матерился на голландском, английском и ещё на паре языков, которыми успел нахвататься, и каждый раз, когда система делала что-то не то, чего он от неё ожидал, его раздражение вспыхивало с новой силой. В какой-то момент он случайно открыл три десятка окон, и ноутбук начал тормозить, издавая отчётливый жужжащий звук, который Макс принял за признак того, что он сейчас всё сломает. Он в панике начал закрывать окна одно за другим, пока не остался с голым рабочим столом, и тогда ему пришлось начинать всё заново.       Мало-помалу получалось разбираться. Понял, что тачпад реагирует на прикосновения не так, как ему казалось изначально, — нужно было не давить на него всем пальцем, а легко скользить подушечкой. Понял, что одиночный клик открывает файл, а двойной — запускает программу. Понял, что крестик в углу закрывает окно, а стрелочка назад возвращает на предыдущую страницу. Каждое маленькое открытие вызывало в нём смесь гордости и досады — гордости от того, что он всё-таки осваивает эту чёртову машину, и досады от того, что на такие элементарные вещи уходит столько времени и нервов.

«Зачем тебе вообще новости знать? Животным это не полагается, пасть свою захлопни».

      Он читал. Это было первое, что он стал делать, когда более-менее разобрался с управлением браузером. Он читал новости — политические, спортивные, научные, — всё подряд, жадно проглатывая информацию, которой был лишён годами. Мир изменился, и Макс чувствовал себя человеком, который проспал несколько десятилетий и теперь пытается наверстать упущенное. Он читал о гонках — потому что один из стикеров на ноутбуке напомнил ему о том, что когда-то, в детстве, он мечтал стать гонщиком, — и нашёл несколько сайтов, посвящённых гонкам. Он читал о технологиях, о политике, о каких-то событиях, названий которых не понимал, но впитывал с жадностью изголодавшегося человека.       А потом случилось это: он просматривал какую-то длинную статью об истории автоспорта, и страница сама собой прокрутилась вниз, когда он случайно задел тачпад краем ладони. Внизу, под статьёй, обнаружился блок с рекомендациями, и Макс, не успев сообразить, что делает, кликнул по одной из них. Страница обновилась, и вместо чинного текста с фотографиями гоночных машин перед ним предстало изображение, от которого его глаза расширились, а рот приоткрылся сам собой. Это был сайт, содержание которого не оставляло простора для фантазии. Несколько фотографий, расположенных сеткой по четыре в ряд, демонстрировали людей в таких позах и за такими занятиями, что Макс, который считал себя человеком, повидавшим в жизни всё, на несколько секунд впал в состояние, близкое к ступору.       Он замер, глядя на экран, пока его щёки начинали гореть. Это было чувство далекое от возбуждения — детская неловкость, смешанная с паникой. Он не хотел этого видеть: вообще не искал ничего подобного, и теперь не было ни малейшего понятия, как отсюда выбраться. Он нажал на крестик в углу, но вместо того, чтобы закрыть страницу, браузер открыл новое окно с ещё более откровенным содержанием, потому что Макс случайно попал в рекламный баннер, замаскированный под кнопку закрытия. Он выругался в полный голос и снова ткнул в крестик, на этот раз, стараясь целиться точнее, но промахнулся и открыл третье окно. Теперь их было три, и все три показывали то, что Макс не хотел бы показывать никому и никогда, особенно своему новому владельцу, который мог вернуться с минуты на минуту.       — Нет, нет, нет, чёрт бы тебя побрал, закройся, — бормотал он, лихорадочно тыкая в кнопки, пока пот выступал на лбу. — Я не хочу это видеть, убери это, просто убери, я прошу тебя, просто закройся. Пожалуйста, я умоляю…       Ноутбук, казалось, издевался над ним. Окна множились, страницы перезагружались, и в какой-то момент из динамиков раздался очень отчётливый стон, который Макс не мог идентифицировать иначе как порнографический. Он замер, парализованный ужасом, и его пальцы зависли над клавиатурой, не в силах пошевелиться.       — Заткнись, — прошипел он экрану, словно тот мог его услышать. — Заткнись немедленно. Как ты вообще это включил? Я тебя не просил. Я просил новости. Новости, а не… это.       Он уже готов был просто захлопнуть крышку и сделать вид, что ничего не было, но понимал, что если оставить всё как есть, то при следующем открытии ноутбука все эти безобразные страницы вылезут снова, и тогда Шарль точно их увидит. А этого Макс не хотел больше всего на свете, потому что объяснить, как он, энигма, который должен был изучать устройство дома или читать книги, оказался на сайте для взрослых, было бы решительно невозможно.       Поэтому он продолжал бороться: тыкал во все кнопки подряд, пробовал закрыть окна через меню, которое случайно открыл ещё минут пять назад и забыл, как его свернуть, и в итоге оказался где-то в настройках браузера, где попытался сделать что-то, что привело к тому, что все изображения на странице исчезли, но звук остался. Теперь экран вернулся к рабочему столу, но из него по-прежнему доносились ритмичные, совершенно недвусмысленные звуки, и Макс, который уже практически рычал от бессильной ярости, начал просто нажимать на все кнопки клавиатуры одновременно, надеясь, что какая-то комбинация прекратит этот кошмар.       Именно в этот момент дверь в комнату открылась.       Шарль замер на пороге, держа в руках несколько больших бумажных пакетов с логотипами магазинов, и его лицо, обычно спокойное и невозмутимое, отразило целую гамму эмоций, которые сменялись слишком быстро, чтобы Макс мог их прочитать. Сначала — удивление. Потом — непонимание. Потом — понимание, которое зажгло в его зелёных глазах искорку, подозрительно похожую на смех. Макс сидел перед ноутбуком, вцепившись пальцами в край стола, и смотрел на Шарля взглядом: «я могу всё объяснить». Но объяснить он ничего не мог, потому что из динамиков ноутбука в этот момент раздался особенно громкий, особенно выразительный стон, и Макс, не выдержав, зажмурился, словно это могло сделать ситуацию менее унизительной.       — Я… это не то, что ты думаешь, — выдавил он сквозь зубы, прозвучав настолько жалко, насколько он вообще был способен звучать. — Я не искал это специально, оно… само. Я просто хотел почитать, а оно… я не знаю… оно не закрывается, и ещё оно… звучит.       Шарль поставил пакеты на пол, и его плечи начали подрагивать — сначала едва заметно, потом всё сильнее, — и Макс понял, что он смеётся. Смеётся, зараза, в то время как он, Макс, сидит и готов провалиться сквозь землю от стыда.       — Оно звучит, — повторил Шарль, и его голос дрожал от сдерживаемого хохота. — Да, я слышу, что оно звучит. Очень… впечатляюще звучит. — Он сделал шаг в комнату, и Макс инстинктивно развернул ноутбук экраном от него, хотя это было совершенно бессмысленно, потому что звук-то остался. — Давай я помогу. Пожалуйста, не вцепляйся в стол так, словно он твой смертельный враг, ты его переломишь. Я обещаю, что через минуту это прекратится.       Стыд накрыл Макса с такой силой, что он физически ощутил, как его лицо заливается жаром — от скул вниз по шее, к груди, к самым кончикам пальцев, которые опять вцепились в край стола. Он сидел с закрытыми глазами, зажмурившись так крепко, что перед глазами начали сверкать красочные пятна и хотел только одного: чтобы пол поглотил его, вместе с этим ноутбуком, звуки из которого становились громче, пока Шарль пересекал комнату.       Он слышал шаги — лёгкие, неторопливые, — и от этого ему делалось ещё хуже, потому что Шарль не бежал, не орал на него за то, что он залез, куда не следовало. Он просто подошёл, и Макс чувствовал его присутствие у себя за спиной и его запах, обычно такой нейтральный, даже приятный, сейчас казался Максу почти обжигающим, потому что он до тошноты остро осознавал, в какой именно ситуации Шарль его застал.       Он не открывал глаз. Не мог. Веки словно склеились супер клеем и каждая мышца была напряжена до предела, сковывая его в гримасе, которая, скорее всего выглядела так, словно Макс пытался удержать в себе рвущийся крик. Шарль наклонился над столом, его пальцы коснулись клавиатуры с перестуком, отчего Максу захотелось завопить: «Да сделай ты уже хоть что-нибудь, выруби эту дрянь, заткни её!», но он молчал, потому что горло перехватило, а я язык прилип к небу.       Ему было стыдно. Это чувство, такое простое и такое разрушительное, обрушилось на него с неожиданностью цунами, и Макс, привыкший к злости, к ярости, к ненависти и к боли, оказался совершенно беззащитен перед ним. Стыд был не тем чувством, которое он культивировал в себе все эти годы. Стыд предполагал, что тебе не всё равно, что о тебе думают, что ты признаёшь над собой чей-то суд, чьё-то право оценивать твои поступки, а Макс давным-давно плюнул на всё это с высокой колокольни. Ему было плевать, что о нём думали охранники, хозяева, перекупщики, — их мнение не стоило и ломаного гроша. Но сейчас, сидя в чужой комнате перед чужим ноутбуком с открытыми на нём порнографическими сайтами, он вдруг осознал, что ему не плевать, что о нём думает Шарль.       Почему? Почему его должно волновать, что этот человек, с его зеленью в глазах и вечной полуулыбкой, решит о нем? Почему его вообще должно было волновать мнение того, кто купил его несколько часов назад? Ответа не было и паника росла, скручивалась в болезненный узел под рёбрами. Щеки зарделись ярче, жар поднимался к ушам, и ему казалось, что он уже светится, как сигнальная ракета и что Шарль, даже стоя к нему спиной, видит весь этот облепивший его стыд, этот жалкий позор и беспомощность. Макс не мог их ни скрыть, ни подавить.       Шарль тем временем всё сделал. Макс услышал, как стихли наконец проклятые звуки — сначала один, потом второй, потом третий, — и в комнате воцарилась долгожданная тишина, не принесшая успокоения. Но он всё равно не открывал глаз, потому что открыть их означало бы встретиться взглядом с Шарлем, а к этому он был не готов совершенно. Не сейчас. Может быть, никогда. Может, стоило прямо сейчас кинуться на Шарля и придушить его голыми рукам, чтобы никто и никогда не знал о том, что произошло в этой комнате? Может, подорваться и разбить своим телом окно, исчезнув среди коттеджных домиков и утопиться в первом попавшемся водоеме? Нет, не выйдет, Шарль ведь говорил, что стекла бронированные. А может только панорамные бронированные, а остальные нет?       — Всё, — раздался голос Шарля, и в нём больше не было смеха. Он звучал, как ни странно, деликатно так, словно Шарль понимал, что происходит с Максом, и не хотел добавлять к этому унижению ни капли лишнего. — Я закрыл все страницы, почистил историю браузера и заодно поставил блокировщик всплывающих окон, чтобы это больше не повторялось. Можешь открывать глаза.       Макс не пошевелился, продолжая сидеть с закрытыми глазами, и в голове у него билась одна-единственная мысль. Шарль не просто видит, не просто понимает, а знает — знает, что Максу стыдно, знает, что он сидит и не может открыть глаза, как ребёнок, которого застукали за чем-то постыдным. И вместо того, чтобы воспользоваться этим, вместо того, чтобы уколоть, унизить, поставить на место — всё то, что сделал бы любой другой владелец на его месте, — Шарль просто сказал, что все сделал и дал ему пространство, время, возможность собраться. И от этого, чёрт возьми, было ещё стыднее.

«Кто тебе разрешал туда лезть? Эй, я для этого выпускал тебя, чтобы ты расхаживал где тебе вздумается? Отвечай».

      — Это не моё, — выдавил Макс, сквозь стиснутые зубы, — Я не… я не искал это… я не знаю, как это работает. Я никогда не пользовался такой штукой раньше.       Последняя фраза прозвучала жалобно, и Макс тут же возненавидел себя за это. Ему не полагалось жаловаться, оправдываться, объяснять. Ему полагалось огрызнуться, послать всё к чёрту, сделать вид, что ему плевать, даже если на самом деле ему было совсем не плевать. Но этот стыд, этот проклятый, липкий, густой стыд словно размягчил все его защитные барьеры, растворил их без остатка. Шарль промолчал, и Макс услышал, как он отходит от стола и садится на край кровати. Пружины матраса тихо скрипнули под его весом. Он не решался открыть глаза, но напряжение в его плечах чуть спало, и пальцы, наконец, разжались, отпуская многострадальный край стола.       — Посмотри на меня, — сказал Шарль, и его голос был лишён насмешки, приказа или снисхождения. Он просто просил. Просто предлагал Максу сделать выбор. Макс, помедлив ещё секунду, разлепил веки.       Комната встретила его мягким светом настольной лампы, которую Шарль, видимо, включил, пока Макс сидел с закрытыми глазами. Шаль не улыбался, но и не хмурился, и его глаза смотрели на Макса с выражением, которое Макс затруднялся определить: в них было понимание и терпение. Словно он видел перед собой не провинившегося раба и не неуправляемого монстра, а просто человека, который попал в дурацкую ситуацию и теперь не знает, как из неё выбраться.       — Ты никогда не пользовался компьютером раньше?       — Нет. У нас не было… у меня не было. Иногда я видел, как другие пользовались, но сам — никогда. Нас не учили, это считалось ненужным.       Шарль медленно кивнул, принимая эту информацию к сведению, и его пальцы, лежащие на колене, чуть постучали по ткани брюк.       — Тогда тебе нечего стыдиться, ты просто попытался разобраться с незнакомым устройством, и оно отреагировало так, как иногда реагируют устройства, когда в них заложен кривой код и куча агрессивной рекламы. Это вина идиотов, которые делают сайты, заманивающие людей в ловушки. И, кстати, — он чуть наклонил голову к плечу, с блеснувшей ноткой веселья в глазах, — большинство людей, которые пользуются интернетом годами, тоже попадаются на эту хрень.       Макс выдохнул — длинно, с присвистом, как сдувающийся воздушный шар, — и напряжение, держащие его в тисках всё это время, начало понемногу отпускать. Он всё ещё чувствовал жар на щеках, эту липкую, неприятную влагу на ладонях, но не было того парализующего, животного ужаса, который накрыл его несколько минут назад. Шарль не смеялся над ним, не использовал ситуацию против него и просто сидел на кровати, говоря, что всё в порядке, и Макс, который не слышал этих слов никогда в жизни — не слышал от тех, кто имел над ним власть, — понятия не имел, как на это реагировать.       — Я не привык… — начал он и осёкся, не зная, как закончить фразу. Не привык к чему? К тому, что с ним обращаются по-человечески? К тому, что его не наказывают за ошибки? К тому, что кто-то тратит время на то, чтобы объяснять ему, что он не сделал ничего плохого? Все варианты звучали одинаково жалко, и Макс замолчал, стиснув зубы. Шарль, похоже, понял его без слов, потому что поднялся с кровати, подошёл к столу и положил руку на спинку кресла, в котором сидел Макс, но, не прикасаясь к нему напрямую и не приближаясь слишком близко.

«Опять разбил тарелку? Вот и ешь с осколками, надеюсь, научишься аккуратности».

      — Ты не привык, чтобы тебе давали право на ошибку, — закончил за него Шарль, — Я понимаю и не жду, что ты привыкнешь за один вечер. Но, может быть, ты дашь себе шанс попробовать? Хотя бы с ноутбуком. Я могу показать тебе, как им пользоваться, если хочешь.       Макс поднял взгляд — всё ещё настороженный, но уже не затравленный. Ему хотелось попробовать: еще почитать и не попасться на ту же ловушку, которая захлопнулась до этого, заведя его в неловкое положение. Если Шарль покажет, как все делается, он больше не облажается и все будет… хорошо.       — Ладно, — выпалил с ворчливой покорность, которая была единственным способом, которым он мог выразить согласие, не чувствуя себя при этом униженным. — Показывай, только если опять вылезет какая-нибудь хрень, я за себя не ручаюсь и не обещаю оставить все целым.       Шарль улыбнулся и пододвинул к столу второй стул, который стоял у книжного стеллажа. Сел рядом, придвинул ноутбук поближе к ним обоим и начал объяснять — спокойно, терпеливо.