Последний аукцион

      Автомобиль выскользнул с парковки почти беззвучно, лишь гравий хрустнул под широкими шинами, да свет фар разрезал ночную мглу двумя белыми лезвиями, заметавшимися между деревьями, но выровнявшимися, стоило машине взять курс. Двигатель урчал позади, низко, басовито, и эта вибрация проходила через всё тело Макса, удивительным образом воздействуя на все мышцы. Они, сведённые постоянным напряжением, податливо расслаблялись. Макс продолжал изучать вид за боковым окном, с жадностью впитывая всё, что попадалось на глаза: проплывающие мимо фонари, тёмные фасады зданий, редкие огни ночных витрин, влажный асфальт, который под светом фар казался не чёрным, а глубоким, зеркальным. Город, который он почти не знал — его всегда перевозили либо в закрытых фургонах без окон, либо под такой охраной, что смотреть по сторонам не было никакой возможности — теперь разворачивался перед ним, равнодушный и красивый. И Макс ловил себя на том, что поддается ближе к стеклу, натягивая ремень безопасности. Так по-детски смешно глядит. Но Шарль, ведущий машину, даже не смотрел в его сторону. Не гаркал, чтобы Макс сел ровно и не крутился. Он позволял ему изучать, запоминать, наблюдать с жадностью человека, лишённого простейших зрительных впечатлений. Машина под управлением Шарля ехала спокойно и уверенно. Он давал автомобилю дышать как продолжению своего тела, и скорость, которую он набирал на пустых ночных проспектах, ощущалась не опасной, а естественной. Этот хищный карбоновый силуэт был создан для того, чтобы рассекать воздух, оставляя позади размытые полосы городских огней. Взгляд Макса проскользил по салону: посмотрел на спидометр, на руки Шарля, потом на экран, — выступающий в роли бокового зеркала, — дублирующий удаляющуюся громаду аукционного дома. Настороженности не было. Это было странно, как и всё происходящее сегодня. Он привык к тому, что когда его куда-то везли, каждая клетка была на взводе, готовая давать отпор, защищать свои права, а сейчас веки тяжелели, дыхание становилось ровным и глубоким.       — Ты всегда такой молчаливый, или это я так на тебя влияю? — раздался голос Шарля, вырывающий из транса и созерцания ночного города, и Макс повернул голову к водителю. Шарль не смотрел на него, его взгляд был прикован к ночной дороге, но на губах играла почти неуловимая улыбка, которая могла значить вообще всё что угодно, начиная от дружелюбного подтрунивания, доходя до скрытой насмешки. Вопрос опять был не из тех, что обычно предпочитали у него спрашивать, и Макс ожидаемо потерялся. Его не спрашивали о состоянии, не интересовались настроением, не пытались завязать беседу ни в дороге, ни по приезде. Привычным было то, что его везли, игнорируя, или, наоборот, угрожая, поучая, вбивая правила поведения в новом доме.

«Ты обязан слушать, что тебе говорят, не бросаться на людей, ты ведь не хочешь, чтобы тебя били, малыш?»

      А сейчас звучали вопросы из разряда тех, что звучат между давними приятелями или новыми знакомыми, но никак не подходящие под отношения энигмы и человека, вызывающие самый настоящий когнитивный диссонанс.       — А ты всегда задаёшь столько вопросов? — Макс не удержался, огрызнулся, скорее по инерции, чем от настоящей злости, и тут же пожалел об этом. Вышло резче, чем хотелось, а Шарль этого не заслуживал — во всяком случае, пока что. Шарль не обиделся, не напрягся, не бросил в ответ ни колкость, ни предупреждения о дальнейшем наказании. Он покачал головой, пробежавшись пальцами по рулю.       — Обычно нет, — признался он с нотками сдержанного любопытства, скользнувшими в голосе. — Но ты — особый случай. Согласись, не каждый день покупаешь энигму, которого все вокруг считают машиной для убийств. Но машина для убийств кидается на всех без разбору, не так ли? — Шарль скосил голову, окинув его взглядом. — И уж точно не едет с таким спокойствием с человеком, который его купил. Мне интересно, что ты за человек, Макс.       Машина для убийств. Шарль произнёс это с такой лёгкостью, словно речь шла не об отобранной жизни, а о характеристике автомобиля. Внутри всё сжалось, не от напоминания о сделанном — об этом он никогда не жалел, не забывал и повторил бы, если бы пришлось — а от того, что человек, сидящий рядом, действительно не боялся. Не прятал страх за напускной бравадой, а реально, искренне не испытывал и толики того животного ужаса, который Макс вызывал у других. Это было ново, непонятно и оттого слегка тревожно, но вместе с тем, — странным, извращённым образом — приятно.       — Я не машина. Машину можно починить или разобрать на запчасти, а я — бракованный товар, который ни один человек не возьмётся ремонтировать.       — Ты говоришь о себе как о вещи, — подметил Шарль, не добавляя в голос ни осуждения, ни жалости, ни желания немедленно разубедить собеседника. — Это привычка, к которой тебя приучили другие, или ты на самом деле так считаешь?       Макс долго смотрел на его профиль, освещённый мягким светом приборки: прямой нос, твёрдая линия челюсти, тёмные ресницы, бросающие тонкие тени на скулы.       «Красивый», — отметил про себя Макс. И тут же разозлился на эту непрошеную мысль, потому что она была совершенно неуместная и несвоевременная. Ему не полагалось замечать, красив ли его новый владелец или нет. Ему полагалось оценивать угрозу, искать слабые места, готовиться к обороне или побегу. А он вместо этого сидел и думал о том, как изящно лежат чужие пальцы на руле.       — Какая вообще разница? Привычка, не привычка… Когда тебя покупают и продают почти двадцать лет, поневоле начинаешь думать о себе как о товаре, потому что другого выбора просто не остаётся.       Шарль замолчал и молчал так долго, что Макс решил, что разговор окончен, или его просто не устроил полученный ответ. Он даже успел этому обрадоваться — говорить о себе было не тем, что Макс умел или к чему привык. Это напоминало сдирание коросты с ещё незажившей ранки: больно, неприятно. Но Шарль заговорил снова, свернув вопрос в совершенно неожиданную сторону.       — Что ты любишь есть?       Макс моргнул и повернулся к нему так резко, что ремень безопасности натянулся и врезался в плечо. На лице Шарля не изменилось ничего, только уголки губ подрагивали, выдавая то, что он прекрасно понимает, насколько нелепым кажется этот вопрос после всего, что обсуждалось до этого.       — Что? — переспросил Макс с искренним недоумением, вызвавшим на губах Шарля несдержанную улыбку.       — Еда, — повторил тот терпеливо, проговаривая каждую букву по отдельности, словно объясняя ребенку что-то настолько очевидное, что должно было стать смешно. — Такая штука, люди кладут её в рот, жуют и глотают. У неё ещё разные вкусы бывают. Некоторую еду любят больше, некоторую — меньше. Я спросил, какую любишь ты. Это довольно простой вопрос, Макс, на него обычно легко ответить.       Макс завис, открыл рот, закрыл, клацнув челюстями, снова открыл. Внутри началась настоящая война между двумя противоречивыми желаниями: расхохотаться от абсурдности ситуации и вопроса или как следует треснуть этого человека по лицу за то, что тот так легко выбивает его из колеи, словно играет в пинг-понг. В итоге война была проиграна обоими желаниями, он просто выдохнул, а пальцами потер переносицу — жест, подсмотренный у охранников много лет назад и используемый тогда, когда нужно было собраться с мыслями и попытаться честно ответить на заданный вопрос.       — Не знаю. Всегда кормили по расписанию: сбалансированный рацион, питательная смесь, иногда — прессованные батончики. Это не та еда, которую можно любить или не любить. Это скорее топливо, которое позволяет не сдохнуть. Я не пробовал ничего другого с детства.       Шарль нахмурился — на секунду, почти незаметно, но Макс, умеющий читать микровыражения лиц, чтобы предугадать опасность, успел заметить эту пробежавшую по лицу тень и сведённые к переносице брови. Хмурость исчезла почти сразу, и лицо его вновь стало спокойным, но пальцы чуть сильнее сжали руль, выдав, что услышанное ему совсем не понравилось.       — Значит, у меня будет шанс тебя удивить, — голос звучал легче, чем его мысли, выдаваемые реакциями тела и изменившимся запахом: он стал глубже, злее, разочарованнее. — Я знаю одно место, где подают лучшие стейки в городе. И ещё одно, где делают пасту, ради которой стоит даже умереть. И пиццерию, где тесто замешивают вручную, а томатный соус варят по шесть часов. Тебе придётся попробовать это всё и выбрать, что тебе нравится больше.       — Ты собрался водить энигму по ресторанам? — уточнил Макс с кривой улыбкой. Никакой безумец не позволял себе таких вольностей. Никто и ни при каких обстоятельствах не говорил с ним о будущем, которое включало в себя походы в подобные места, выбор блюд из меню и прочие обычные человеческие радости.

«Жри что тебе дают, гнида. Я заплатил столько, чтобы ты сдох через месяц, потому что решил поиграть в голодовку, а?! Я тебе зубы повыбиваю и насильно жрачку пихать буду, если тебе так хочется, чтобы тебе показали силу».

      — А почему нет? — он пожал плечами. — Ты не выглядишь таким, каким тебя выставляли, и собирающимся кидаться на официантов. Или я ошибаюсь?       Макс хмыкнул, но ничего не ответил, потому что ответа не было. Он и сам не знал, набросится ли на официанта, если окажется в ресторане, полном людей, которые будут пялиться на него с ужасом и отвращением. Возможно, да. Возможно, ему хватит одного косого взгляда или неосторожного слова, чтобы сорваться и показать всем этим самодовольным рожам, что бывает с теми, кто смотрит на него как на зверушку. А возможно, если рядом будет этот странный человек, со своим спокойствием и дурацким запахом — духов или геля для душа — ему удастся удержать себя в руках.       Машина свернула на эстакаду, и город пред ними развернулся морем огней — жёлтых, белых, красных, синих, — которые колыхались, переливались, отражались, словно живые, о вывески, окна, асфальт и капли дождя, которые начали срываться. Дождь быстро набирал силу, барабанил по крыше и лобовому стеклу с усердием, что дворники едва справлялись, размазывая воду, сквозь которую свет фар дробился и рассыпался на сотни крошечных радуг. Шарль сбавил скорость, потому что дорога стала скользкой. Задумчивая пауза затянулась снова. Макс решил нарушить её самостоятельно.       — Почему ты меня купил? — вопрос вертелся у него в голове ещё с того момента, когда он увидел поднятую руку Шарля в аукционном зале и осознал, что тот собирается делать ставку. Вертелся, но решиться задать сразу не спешил, опасаясь услышать ответ. Шарль не отвечал, и Макс уже смирился с тем, что ответа не будет, или он отшутится, скажет что-нибудь незначительное, но тот заговорил. С голоса исчезли нотки веселья, и весь он стал серьёзнее.       — Потому что ты не такой, как они о тебе говорят. Я увидел тебя на сцене и понял, что весь этот список обвинений, который тебе приписали, — он не про тебя. Вернее… про тебя, но не про всего тебя: ты смотришь на людей так, словно ждёшь удара, но не боишься этого. Ты готов дать отпор, драться, но не ищешь драки. Ты устал, но всё ещё не сломался и продолжаешь бороться. И это… заинтересовало меня, — Шарль взял паузу, продолжив уже тише, как если бы делился секретом. — А когда тебя привели в комнату, сняли кандалы, и ты… спокойно стоял, не пытаясь меня убить, я окончательно утвердился в своей теории относительно энигм на тему…       Свою мысль Шарль не закончил, но оно было понятно и без слов. Макс прокручивал услышанное. Кто-то действительно видел в нём нечто большее, чем зверушку? Или это была ложь, чтобы смягчить углы? Нет, не похоже. Запах не изменился.       — А если бы я не оправдал твоих ожиданий, что бы ты делал тогда?       — Вероятно, я был бы мёртв? — спокойно сказал Шарль.       Макс едва ли удержал себя от совета предложить проверить голову, потому что адекватные люди беспокоятся о своей жизни и сохранности, а не пускают всё на самотёк: будет, что будет, надеюсь, я не ошибся. Адекватные люди не доверяют энигмам, не пытаются вести с ними беседы. Они держатся подальше, прячутся за прутьями решёток, смеются, пинают, унижают, пользуются. Не обещают возить по ресторанам, не спрашивают о вкусовых предпочтениях, потому что давать энигме есть всё, что тот захочет — помогать ему набираться сил, которые потом могут обернуться против самого хозяина. Снимать ошейник — лишаться одной из последних крупиц контроля. Он не понимал причин такого поведения со стороны Шарля, а понять очень хотелось, потому что тогда удастся ответить на часть вопросов, которые давили на черепную коробку. Макс смотрел на дорогу, но видел перед собой совсем не ту картину, которую рисовали фары. Перед глазами проносились совсем другие кадры, подкидываемые памятью, словно случайные слайды из какого-то фильма.       Вот один из хозяев ласково рассказывает маленькому Максу, что они станут друзьями, протягивая ему миску с едой в маленькую дверцу клетки, а вот уже на следующий день в ход идёт электрошок, потому что Макс не отошёл послушно в угол клетки, а рычал, требуя выпустить его. Вот что такое дружба, да? Когда тебе дают команду, а ты должен её выполнить и склонить голову в уважении, это и было дружбой? А Макс, у которого в детстве были близкие люди, просто чего-то не понимал в истинной дружбе?       Вот ещё один, человек с военной выправкой и ледяными глазами, обещающий сделать из Макса телохранителя, верного пса. Через месяц он уже орал, брызгая слюной, что тот тупой, необучаемый и бешеный сученыш. Он запирал его в карцере на несколько суток, не позволяя даже видеть мир в окно. Была темнота, запах мочи, пота и крови — ссать приходилось прямо в угол, потому что комната была пуста. Раз в сутки приносили еду и воду, не забывая, что живому существу это требуется, чтобы не откинуть коньки. Но своего этот мудила так и не добился, Макс продолжал делать всё по-своему, лажал, возвращался в карцер, тыкал ему в лицо факи и показывал язык, пока его били ногами по рёбрам. С истерикой, криками и недовольством его вернули обратно, выяснив, что потрепать нервы Макс умеет с идеальным превосходством, словно обучался этому с самого рождения.       Вот третий, четвёртый, пятый, шестой — лица сливались, смазывались, превращались в один непрекращающийся поток гула. Но суть оставалась неизменной: каждый из них пытался вначале договориться, приручить, приласкать, а потом, когда энигма не прогибался, допускал ошибки, переходили к методам проще. Крик. Боль. Изоляция. Голод. И каждый раз это подавалось под одним и тем же соусом.

«Мы хотели по-хорошему, но ты ведь сам виноват, с тобой так не получается, потому что ты не слышишь того, что тебя просят делать».

      Вот только не просили, а требовали. Беспрекословного подчинения, выполнения приказов, смиренно опущенной головы и послушания. И вот в его жизнь врывается, как ураган, этот Шарль, с его спокойными зелёными глазами и мягкой улыбкой, сидит на расстоянии меньше вытянутой руки и ведёт машину, требует в первые минуты снять с него ошейник и наручники, спрашивает о его предпочтениях, имени. Это ломало все схемы в голове Макса, все правила выживания, которые были высечены на его шкуре, потому что в глазах этого человека он не был животным, он относился к нему вполне себе по-человечески. Так просто быть не может, и, если ему кажется, что этот человек — другой, он просто ещё не раскусил его. Значит, подвох спрятан где-то рядом, просто он запрятан глубже, чем обычно.       Макс опять повернулся в кресле, насколько позволял ремень безопасности, и уставился на Шарля в упор немигающим взглядом, чтобы вызвать хоть какую-то привычную реакцию: трясущиеся поджилки, испуганный взгляд, неловкость. Но Шарль, впрочем, ожидаемо поджилками не затряс, продолжая смотреть по большей части на дорогу, лишь немного скосив взгляд в сторону пассажира, чтобы дать понять — движение он заметил и готов слушать.       — И долго ты собираешься притворяться? — ему было жизненно необходимо пощупать границы, понять, где у этого человека запрятаны кнопки, на которые можно было потыкать, чтобы вывести из себя, снять эту маску невозмутимости и увидеть настоящее лицо.       — Притворяться? — переспросил, вопросительно приподнимая бровь. — В чём именно?       — Во всём, — Макс обвел рукой салон автомобиля, но жест получился смазанным и не очень убедительным из-за малого пространства. — Вся эта херня с вежливостью, со снятым ошейником, с тем, что ты сам сидишь за рулём, без охраны, хотя любой другой на твоём месте уже давно бы наложил в штаны от страха. Ты ведёшь себя так, словно не купил меня на аукционе, а мы с тобой давние друзья. А это, знаешь, крайне подозрительно.       Шарль помолчал, перестраиваясь в левый ряд и обгоняя какой-то запоздалый грузовик, который тащился по мокрому шоссе, разбрызгивая из-под колёс брызги воды. Когда манёвр был завершён и автомобиль вернулся на прежний курс, он заговорил, и опять не так, как ожидал Макс.       — Ты хочешь, чтобы я тебя боялся?       — Я хочу понять, что тебе нужно на самом деле, — отрезал Макс. — Все, кто меня покупал, хотели одного и того же: власти, контроля. Чтобы у них был ручной монстр, которым можно хвастаться перед гостями. Почти все начинали с добрых слов и обещаний, а потом, когда я так и не становился послушным, добрые слова заканчивались. Так что давай сразу к делу. Что ты будешь делать, если я не прогнусь? Будешь морить голодом? Запрешь в подвале? Наймёшь специально обученных людей по перевоспитанию энигм, которые будут выжигать мне мозги до тех пор, пока я не стану покорным зомби? Или у тебя есть какой-то особенный подход, о котором я ещё не знаю?       Слова вылетали из него неподконтрольно, как пулемётная очередь, и каждое было пропитано горечью, злостью и, как ни странно, тупой болью, которая никуда не уходила, сколько бы лет ни прошло. Макс сам не ожидал, что его так прорвёт, но остановиться уже не мог. Вся эта херотень, лишившая его спокойной жизни и мечты — аукцион, сцена, свет прожекторов, глаза толпы, — всё это вскрыло какие-то старые раны, которые он считал давно зарубцевавшимися, и теперь слова текли сами, смешиваясь с шумом дождя и глухим гулом движка. На удивление Шарль слушал, не перебивал, не пытался вставить слово, не повышал голоса — давал ему этот миг выговориться, изредка качая головой, словно не верил, что такое действительно с кем-то делали. Когда Макс замолчал, тяжело дыша и ощущая грохот сердца в ушах, Шарль выждал ещё немного времени и тихо уточнил:       — Ты закончил?       Макс кивнул, сглатывая ком, противно вставший поперёк глотки и мешающий говорить. Он чувствовал себя странно опустошённым, словно вместе со словами из него вывалился и весь яд, который годами копился внутри, и теперь сидел, ожидая, что же с его откровением сделает Шарль. Растопчет рядом аргументов, что он оказался прав, и Шарль просто хотел показаться хорошим, чтобы быстрее расположить к себе? Гневным отрицанием, что нет, ни-ни-ни, он не такой, он хороший и правильный спаситель? Или что-то, что опять заставит Макса удивлённо приоткрывать глаза и не верить своим ушам?       — Хорошо, — произнёс Шарль и, сверившись с навигатором, сбросил скорость, сворачивая на съезд с эстакады. Машина плавно заскользила, и в свете фар замелькали деревья, ограждения, рекламные щиты. — А теперь послушай меня, Макс.       Макс встрепыхнулся, собираясь что-то сказать ещё.       — Нет, не перебивай, потому что я редко объясняю причины своих решений, а тебе, похоже, это действительно нужно, — он выровнял машину и теперь вёл её по двухполосной дороге, вдоль которой тянулись спящие коттеджи с тёмными окнами и мокрыми газонами. Дождь стих, и дворник теперь двигался вяло, лениво. — Я не собираюсь тебя ломать, дрессировать, наказывать или делать из тебя послушную игрушку. Мне это неинтересно и не нужно. Если бы я хотел безвольную куклу, я бы присмотрелся к более молодым или уже выдрессированным, не думаешь об этом? Зачем мне отдавать такие деньги за того, кто в тяге к свободе убил человека? Чтобы самому настрадаться и намучиться?       Макс поджал губы, потому что в словах Шарля проглядывалась правда, но признать её он совсем не хотел. Ну не может быть всё так просто!       — Но я всё же купил именно тебя. Знаешь, почему? Потому что ты не притворяешься, не пытаешься играть на публику или убедить других, что ты хороший, натягивая на себя роль послушной зверушки. Ты продолжаешь бороться, не пытаясь понравиться другим. Злишься, когда тебя что-то злит, огрызаешься на провокации и не пытаешься просить прощения за то, какой ты есть. Ты убил человека и не делаешь вид, что сожалеешь об этом. Ты честный, Макс, до отвратительного честный, и не боишься показаться в глазах других монстром. А честность — то, что в нашем мире большая редкость, гораздо более редкая, чем все твои хвалёные добродетели, вроде силы и доминантности.       Он притормозил перед поворотом, и пальцы сжали руль сильнее, но почти сразу опустили, словно он не хотел показывать своих эмоций.       — Я не буду притворяться хорошим, что собираюсь тебя освободить, или что я весь из себя такой благородный боец за права энигм, нет. Я купил тебя, и теперь ты, формально, моя собственность. Это факт, но я не собираюсь обращаться с тобой как с вещью или животным. У меня нет наручников, ошейника, клетки и нет желания тебя в них запирать. Ты будешь жить в моём доме, есть за столом с посуды, никаких мисок и еды с пола, спать в нормальной постели или там, где сам захочешь. Если ты попытаешься меня убить, я буду защищаться — не буду врать, что подставлю горло из чистого альтруизма, но я постараюсь не давать тебе повода для желания меня убить. Мне не нужно, чтобы ты меня боялся или ненавидел. Мне нужно… — Шарль запнулся, подбирая подходящее слово, его брови сдвинулись к переносице, а потом расправились, будто к нему пришло озарение. — …общество. Компания. Кто-то, кто не будет врать мне в лицо и заискивать. Ты подходишь.       Макс переварил эту тираду, чувствуя, как его мозг, привыкший работать в режиме постоянного анализа угроз, лихорадочно ищет в словах Шарля скрытые ловушки, двойное дно, замаскированные крючки. Он не находил их, и это бесило его ещё больше. Потому что если Шарль не врал, если он говорил правду, то Макс понятия не имел, что с этой правдой делать. Вся его жизнь была построена на противостоянии, на вечной войне с теми, кто пытался его подчинить, и если вдруг войны не будет, то кем он станет? Что ему останется?       — Ты говоришь это сейчас, — выдавил он, понимая, что аргумент звучит жалко, но ничего лучше в арсенале не наблюдалось. — Все они так говорили. Может, не теми же словами, но суть та же. «Я не такой, как другие». «Я хочу тебе только добра». «Ты поймёшь, что можешь мне доверять». А потом, когда я не оправдывал ожиданий, всё это дерьмо заканчивалось, и начинался ад. С чего мне верить, что ты не такой же?       — А ты не верь, — пожал плечами Шарль, и Макс опешил. — Я не прошу тебя верить мне на слово. Вера зарабатывается, а не даётся авансом. Просто дай себе время и посмотри, что будет дальше. И если ты увидишь, что я такой же, как все, — ну, значит, ты был прав, а я — лицемерный ублюдок. У тебя будет возможность убить меня, я полагаю. Но если через неделю, месяц или год ты поймёшь, что я не вру, тогда, возможно, мы сможем построить что-то, что будет устраивать нас обоих.       Машина свернула на подъездную дорожку, обсаженную кипарисами, и впереди, за пеленой моросящего дождя, замаячили очертания дома — большого, современного, с панорамными окнами, которые сейчас были темны, и только над крыльцом горел одинокий фонарь, разливая по мокрому гравию свет. Шарль заглушил двигатель, а Макс сидел, глядя на дом, и его старые инстинкты прорывались наружу, требуя не верить, не расслабляться, готовиться к удару. Шарль тем временем отстегнул ремень и повернулся к нему, положив руку на спинку своего кресла.       — И ещё одно, Макс. Ты всё время спрашиваешь, что я буду делать, когда мои ожидания не оправдаются, но ты ни разу не спросил, в чём вообще эти ожидания состоят. Может быть, тебе стоит начать с этого? Потому что ответ может тебя удивить.       И вынырнул из машины, оставив Макса в тишине салона, — пропитанного запахами кожи и Шарля, к которым теперь примешивался и дождь, — направляясь к дому, даже не оборачиваясь, чтобы проверить, следуют за ним или нет. Макс, просидев в неподвижности ещё несколько долгих секунд, отстегнул ремень и вышел следом, глубоко втягивая воздух, пахнущий влажной хвоей, обжигающей разгорячённое лицо. Он пошёл следом не из-за подчинения, сейчас им правил интерес. Что этот человек имел в виду, что его ждёт в доме и не окажется ли это всё очередной, самой изощрённой из всех возможных, ловушкой?