Оттенки рассвета

Утреннее солнце залило лощину мягким, золотистым светом, пробиваясь сквозь зеленый занавес плюща. Феанаро открыл глаза, и в его взгляде больше не было вчерашней мертвой пустоты — ночной отдых и чистая родниковая вода вернули его духу прежнюю силу. Его мысленный посыл ворвался в разум Майтимо и Финдекано остро, ярко и стремительно, заставив обоих эльфов одновременно вздрогнуть и проснуться. «Маглор жив, — этот ментальный голос Феанора снова обретал былую властную четкость, хотя в нем больше не чувствовалось безумной ярости. — Ты ведь оставил его живым, Майтимо? Но свободен он — или в плену у Тху? И тот скрыл это от нас... И Финдарато... мою гибель он изобразил иллюзией. То же сделал с Финьо. Можем ли мы быть уверены, что сын младшего из моих братьев погиб тогда, в крепости Тху, а не стал еще одной тайной игрушкой?» Майтимо медленно поднялся на локте, чувствуя, как от этих слов по его спине пробежала леденящая волна. Логика отца была безупречной и страшной в своей убедительности. Если Саурон веками скрывал Феанаро, исхитрившись внушить им его гибель и тот летящий пепел, и если он удерживал Финдекано, пока весь Белерианд оплакивал его смерть в топях, то да, судьбы тех, кто мог еще попасть в его руки, вызывали сомнение в однозначном финале. Рядом зашевелился Финдекано, его лицо исказилось от подступившего ужаса при мысли о кузене. Финдарато Инголдо, верный король Нарготронда, считался погибшим в темной башне Тол-ин-Гаурхот, в тех самых подземельях Тху, где его загрыз оборотень. Но теперь, после всего открывшегося, эта уверенность рассыпалась в прах. «Маглор оставался на берегу, когда я шагнул в пламя в той пропасти, — мысленно произнес Майтимо, и перед взором Феанаро возник серый пустынный пляж, рокот холодных волн и одинокая фигура второго сына, прижимающего к груди свою ладонь. — Он тоже обжегся о Сильмарилл. Камень не принял его, и Маглор выбросил его в глубокое море. Он пел полную скорби песню на побережье, уходя прочь от лагеря Эонвэ. Он был жив и свободен в тот час. Но Тху... шел за мной, чтобы перехватить мой прыжок. Был ли его взор устремлен на Маглора до этого, или позже? Я не знаю». Майтимо перевел взгляд на Финдекано, чья рука заметно дрожала, а затем снова обратил ментальный взор к отцу. «Что же до Инголдо... — его мысленный голос стал тише, наполнившись глубокой горечью. — Мы все верили, что Берен похоронил его на вершине холма его собственной башни, когда ту очистили от скверны. Но если Тху был способен соткать иллюзию твоего пепла. Мог ли он создать и иллюзию гибели Финдэ в логове волколаков так, что никто не заметил подмены? Нет уверенности ни в чем. Мы не знаем сейчас, кто томится в глубинах его подземелий». Майтимо и Финдекано сели по обе стороны от Феанаро, отдавая последние силы своего духа на общий отчаянный ментальный зов. Они устремили свои мысли сквозь столетние кроны деревьев, обратно к высившейся на скале цитадели Тху, пробивая духовное пространство Арды в поисках двух потерянных душ. И отклик пришел. Он был невероятно слабым, едва различимым, похожим на затухающие искры под толстым слоем тяжелого, черного пепла. Но это был совершенно точно они. Сквозь морок подземелий, до них донеслись две едва живые ментальные нити: скорбный, качающийся на волнах безумия мотив Маглора и чистый, но угасающий в оковах свет Финдарато Инголдо. Они оба были там, запертые в самых глубоких норах крепости Тху, превращенные в очередные тайные игрушки коварного Майа. Майтимо опустил левую руку на землю, чувствуя, как внутри него все сжимается от беспомощности. Да, они были живы. Но это знание принесло с собой не радость, а парализующий, леденящий ужас. Как им сражаться, когда их всего трое — полунагих, безоружных, истощенных веками пыток и истерзанных до самого основания духа? У них не было ни мечей, ни доспехов, ни верных войск, оставшихся на дне затопленного Белерианда. Против них стоял враг, который оказался коварнее и изощреннее самого Моргота. Любая попытка пойти на штурм этой цитадели прямо сейчас была бы не просто самоубийством, а добровольным возвращением в ад, из которого их только что отпустили. Финдекано медленно поднял голову, и в его глазах, доселе полных отчаяния, вдруг вспыхнул бледный, но упрямый огонек. Он перевел взгляд с Майтимо на Феанора, чьи пальцы все еще судорожно скребли сухой папоротник подстилки. — Артанис, — едва слышно прошептал Финдекано, и этот шепот показался громким в утренней тишине лощины. — Нам нужно найти Артанис. Она не оставит брата в лапах врага. Он подался вперед, заставляя Майтимо прислушаться к своим словам, и в его осанвэ проступила отчаянная, горячая убежденность. — Она уцелела, Руссандол. Тху мог обмануть всех нас, но ее свет ему не под силу погасить так просто. Она правит среди тех, кто не ушел за море после падения Ангбанда. Мощь ее духа велика, и если Финдарато жив, если он томится в этой проклятой цитадели, Галадриэль перевернет всю Арду, но найдет способ сокрушить Саурона. Нам нельзя идти к крепости втроем, это верная гибель. Но мы можем отыскать ее. Она — наша единственная надежда. Майтимо замер, обдумывая эти слова. Мысль о кузине, последней из детей Финарфина, оставшейся в Средиземье, принесла с собой слабое утешение, но и новую тревогу. Ему, первенцу Феанаро, чьи руки были по локоть в крови сородичей, было невыносимо трудно думать о встрече с ней. Но перед лицом страшной судьбы Маглора и Инголдо его собственная гордость больше ничего не стоила. В осанвэ Феанаро при упоминании Артанис поднялась мутная, темная волна. Его мысленный взор мгновенно выхватил из глубин памяти образ золотоволосой девы Амана — гордой, независимой, той самой, что некогда наотрез отказалась дать ему хотя бы одну прядь своих волос для создания Сильмариллов. В его осанвэ снова явственно заскрипела старая, непереваренная обида. «Дочь Финарфина?! — в мыслях Феанора проступила ядовитая, горькая усмешка, от которой у Майтимо снова запульсировала боль в затылке. — Та, что всегда смотрела на мой род свысока? Вы хотите, чтобы создатель Камней полз на коленях к деве из дома Индис и умолял о спасении сына?! Ее свет велик, но ее гордыня не уступит моей. Она не станет проливать кровь ради нас, Руссандол!» Майтимо жестко перебил отца, посылая в его разум короткий, режущий ментальный импульс, заставивший седого мастера умолкнуть. «Она сделает это не ради нас, отец, — сурово отозвался Майтимо через осанвэ. — Она сделает это ради Инголдо. Своего любимого брата она не оставит гнить в застенках Тху. Твоя гордость больше ничего не решает. Если мы хотим вытащить Маглора, у нас нет другого пути». Финдекано молча кивнул, соглашаясь с другом, и поднялся на ноги. Он вышел из-под скального навеса и огляделся по сторонам. Солнце уже поднялось высоко над кронами деревьев, заливая лощину ярким светом. И здесь трое нолдор столкнулись с первой, самой осязаемой преградой. Они стояли посреди бескрайнего, дикого леса, уходившего во все стороны до самого горизонта. Если этот замок Тху действительно находился далеко на Востоке, за пределами всех известных им карт, то обитаемые земли эльфов лежали на далеком Западе. Но как определить точное направление в этой первозданной глуши, где не было ни дорог, ни троп, ни единого следа цивилизации? Им предстояло идти вслепую сквозь чужие земли, не имея ни оружия для защиты от диких зверей, ни припасов, ориентируясь лишь по ночным созвездиям Валар. Решение пришло оттуда, откуда его меньше всего ожидали. Величайший мастер нолдор, чьи руки когда-то укротили свет Древ в кристаллах, даже в этом истощенном, лишенном голоса теле оставался прежде всего творцом. «Идти пешком через половину материка — безумие, — это осанвэ Феанаро больше не несло в себе яда, оно было наполнено резкими, точными чертежами и расчетами аэродинамики, которые мгновенно развернулись в головах Майтимо и Финдекано. — Мы истощены. Мы умрем в этих топях и чащах раньше, чем пройдем сотню лиг. Нам нужен воздух. Сила ветра и законы плоскостей. Мы построим крылья». Майтимо ошеломленно воззрился на отца, а Финдекано даже сделал шаг назад, не до конца понимая, как этот безумный замысел возможно воплотить посреди дикой глуши без единого кузнечного инструмента. Но Феанор уже не слушал их сомнений. В его разуме одна за другой возникали схемы легкого и прочного летательного аппарата — огромного дельтаплана, способного поднять вес троих эльфов и поймать восходящие потоки воздуха с той самой скалы, на которой высилась цитадель Саурона. «В этом лесу есть все, что нужно, — продолжал транслировать Феанор, и его высохшие пальцы-когти начали лихорадочно чертить на мягком прибрежном песке ручья контуры треугольного крыла. — Нам нужен гибкий и прочный каркас. Бамбук или молодой ясень, скрепленный жилами диких зверей или плетеным лыком. А для обшивки... Тху отпустил нас в наших широких валинорских плащах из плотного шелка и сукна. Мы разрежем их, сошьем растительными волокнами и натянем на раму. С той высокой скалы у цитадели ветер всегда дует на запад. Мы взлетим». Майтимо перевел взгляд на свой порванный, грязный, но все еще невероятно крепкий эльфийский плащ, а затем посмотрел на Финдекано. План казался безумным, граничащим с самоубийством, но в нем была сама дерзкая гениальность Первого Дома. * * * Огромное треугольное крыло, сшитое из лоскутов валинорских плащей и скрепленное гибкими жердями, послушно поймало мощный поток западного ветра. Они оставили позади вершину скалы и проклятую цитадель Тху, развив невероятную скорость. Бескрайнее зеленое море дикого леса, которое пешком пришлось бы преодолевать долгие месяцы, теперь стремительно проносилось далеко внизу, превратившись в сплошной изумрудный ковер. Воздушные течения, точно рассчитанные Феанором, держали их троих в воздухе до тех пор, пока деревья внизу не начали редеть, уступая место каменистым предгорьям. Дельтаплан тяжело пропахал носом мягкий мох на пологом склоне, ломая бамбуковый каркас и с треском разрывая шелковую обшивку. Аппарат сослужил свою службу, но лететь дальше было невозможно. Впереди, закрывая собой весь горизонт до самого неба, вырастала хмурая, неприступная стена диких скалистых гор. Их хребты были покрыты вечными льдами, а узкие ущелья тонули в мертвенной серой дымке. Этот кряж не знали карты Белерианда — это были неизведанные горы глубокого Востока, и их теперь нужно было пройти пешком. Майтимо с трудом выбрался из-под остатков ткани и сразу же опустился на колени перед отцом. Феанаро лежал среди обломков, тяжело дыша. Перелет на огромной высоте, в холодном разреженном воздухе, окончательно истощил остатки его жизненных сил. Его усохшее тело, обтянутое потемневшей кожей, сводили мелкие судороги. Он попытался приподняться на локте, но рука бессильно подогнулась, и создатель Сильмариллов растянулся на камнях. — Мы не сможем понести его, Финьо, — глухо произнес Майтимо, оборачиваясь к другу, который уже срезал остатки прочных растительных веревок с обломков крыла, чтобы соорудить первые заплечные мешки. — Мы сами едва держимся на ногах после застенков Тху. Придется карабкаться по отвесным кручам и скользить по ледникам, нести взрослого нолдо на руках — значит похоронить нас троих под первой же лавиной. Финдекано подошел ближе, волоча за собой уцелевшие куски ткани и острые бамбуковые рейки, которые могли послужить опорой. Он согласно кивнул. — Он должен восстановиться, Руссандол, — тихо ответил Финдекано, усаживаясь на плоский валун и принимаясь связывать снаряжение. — Пусть не полностью, пусть налегке, но так, чтоб он смог идти сам, своими ногами. Нам придется задержаться здесь, у подножия. Мы соберем все, что может дать этот скудный предгорный край, обустроим стоянку и разделим все оставшиеся вещи между собой. Мы с тобой понесем всю кладь, до последнего клочка ткани и сушеного корня, но твой отец должен обрести силы, чтоб идти самостоятельно. В ту же секунду в их головах вспыхнуло слабое, но кристально четкое осанвэ Феанаро. В нем больше не было прежней ярости — в нем звенело упрямое, злое неистовство творца, отказывающегося признавать немощь собственной плоти. «Две недели, — транслировал Феанор, и его серые глаза лихорадочно блеснули сквозь пряди седых волос. — Дайте мне две недели у этого источника. Я буду пить эту воду, я заставлю свои жилы вспомнить пламень Амана. Соберите коренья, сделайте мне крепкие посохи из этого ясеня. Я перейду эти горы. Я не стану обузой для сына Нолофинвэ». * * * Двух недель не хватило даже на то, чтобы исхудавшие ноги Феанаро перестали подкашиваться при первой попытке встать. Раны, нанесенные духу и телу за целую эпоху изощренного плена у Тху, оказались слишком глубокими. Эта вынужденная стоянка в каменистых предгорьях затянулась почти на три месяца. Все это время величайший из нолдор тренировался с каким-то пугающим, неистовым и упорным ожесточением. Каждый день, едва первые лучи солнца окрашивали ледяные пики гор в багровый цвет, он заставлял свое изможденное тело двигаться. Опираясь на тяжелый ясеневый посох, который вырезал для него Майтимо, Феанаро шаг за шагом обходил границы их лагеря. Сначала он падал через каждые несколько метров, разбивая колени о камни и заходясь сухим, беззвучным кашлем, но неизменно поднимался снова, отказываясь от любой помощи. Его ментальный посыл, сопровождавший эти попытки, был полон такой яростной концентрации воли, что Майтимо и Финдекано физически ощущали это напряжение. За эти три месяца предгорная глушь дала им все, что могла. Майтимо и Финдекано научились плести силки из растительных волокон, добывая мелкую дичь, собирали питательные корни и сушили дикие ягоды, делая запасы для тяжелого перехода. Из остатков обшивки дельтаплана они соорудили прочные заплечные мешки, куда сложили все их скудные припасы. Они были готовы взять на себя всю тяжесть поклажи, до последнего сушеного корня, чтобы Феанаро шел абсолютно налегке, держа в руках только свой посох. И вот, на исходе третьего месяца, стало окончательно ясно, что мастер не станет обузой в горах. Он заметно окреп, его усохшая плоть налилась жесткой, жилистой силой, а взгляд серых глаз стал ровным и сосредоточенным. Феанаро теперь стоял на ногах почти твердо, уверенно опираясь на дерево. Ранним утром, когда над ущельями еще стлался густой холодный туман, трое нолдор затушили свой последний костер у подножия. Майтимо и Финдекано взвалили на плечи тяжелые мешки, а Феанаро сделал первый шаг вверх по крутой каменистой тропе, ведущей к ледяным перевалам.