Оттенки рассвета

Они брели по бесконечным, глухим переходам, пока те тесными каменными горловинами не вывели их наружу. Майтимо ожидал увидеть привычные, выжженные дотла равнины Анфауглит, удушливый смог над Огненными Горами и вечную, непроглядную хмурь Ангбанда, пусть и полуразрушенного сейчас. Но вместо этого в лицо им ударил чистый, холодный воздух, пахнущий хвоей и незнакомыми травами. Крепость Саурона стояла на высоком скалистом уступе, омываемом лучами солнца, которое катилось к закату за незнакомый горизонт. Вокруг не было и следа железных пиков Севера. Перед ними раскинулись бескрайние, дикие леса, уходившие волнами к синеющим вдали пологим холмам. Ландшафт был совершенно иным, словно земля Белерианда, какой они ее помнили, навсегда исчезла, уступив место чужому, неизведанному краю мира. Финдекано, опираясь на плечо Майтимо, едва переставлял ноги, но упрямо смотрел вперед, туда, где под сенью деревьев сгущались спасительные сумерки. Майтимо крепче прижал к себе исхудавшее, почти невесомое тело отца. Феанаро на его руках не шевелился, затихнув и уставившись остекленевшим взглядом в небо, но его седые волосы трепетал легкий, живой ветер. Они начали спускаться по каменистой тропе, торопливо уходя прочь от серых, зловещих стен цитадели. С каждым шагом тяжелый, удушливый страх застенков Тху немного отступал, сменяясь глухим, давящим непониманием того, где именно они оказались. Как только первые столетние стволы огромных деревьев сомкнулись над их головами, пряча беглецов в густой зеленой тени, феаноринг бережно опустил отца на мягкий ковер из старого мха и сам без сил повалился рядом. Майтимо закинул голову назад, всматриваясь сквозь густое переплетение ветвей в высокое ночное небо, которое медленно расцветало первыми каплями звездного света. На темном бархате небосвода одна за другой зажигались знакомые с юности искры. Вот медленно проплыла Валакирка, напоминая о вечном вызове Врагу, а чуть в стороне ровно и гордо разгорался синий огонь Хелуина. Небо не лгало — это по-прежнему была Арда, созданная пением Айнур. Однако созвездия стояли совсем иначе, непривычно низко склоняясь к горизонту, а некоторые из них и вовсе сместились в сторону, какую Майтимо никогда не увидел бы с берегов Белерианда. — Это восток, — негромко, сорвавшимся голосом произнес он, поворачивая голову к Финдекано, который сидел рядом, обхватив руками колени и пытаясь унять непрекращающуюся дрожь во всем теле. — Далекий восток, Финьо. Финдекано ничего не ответил, лишь молча кивнул, устремив тусклый, измученный взгляд вглубь лесной чащи. Там, между огромными столетними стволами, сгущалась глухая, незнакомая темнота, наполненная шорохами ночной жизни, криками неведомых птиц и тяжелым вздохом ветра в кронах. Это были чужие земли, не знавшие войн с Морготом, не видевшие блеска эльфийских мечей и величия королевств нолдор. На мху между ними тихо хрипел Феанаро. Его седая голова слабо дергалась, а пальцы, превратившиеся в высохшие когти, судорожно скребли сухую хвою, словно он все еще пытался нащупать утерянный Сильмарилл. Майтимо осторожно склонился к отцу, стараясь не делать резких движений. В бледном свете звезд лицо Феанаро казалось страшной посмертной маской, на которой темнели полосы запекшейся крови. Старший сын протянул левую руку и аккуратно, едва касаясь, провел пальцами по сухим, вросшим нитям на его губах. Феанаро дернулся, в его груди раздался глухой, клокочущий звук, но сил оттолкнуть сына у него не было. Майтимо зубами оторвал полосу чистой ткани от внутренней стороны плаща, и принялся бережно стирать засохшую кровь с подбородка отца. Нити сидели прочно, удерживаемые темным заклятием Саурона, и Майтимо понимал, что без инструментов и лекарств их сейчас не вытащить — плоть начнет рваться вслед за узлами. — Потерпи, отец, — тихо прошептал Майтимо, и его голос дрогнул от подступающих слез. — Здесь чисто. Здесь нет Тху. Скоро мы найдем воду. Финдекано наблюдал за его действиями, не двигаясь с места, словно все еще не до конца верил, что земля под его ногами — это живой лесной мох, а не холодные плиты цитадели. Когда Майтимо закончил и бессильно опустился на землю рядом, Финдекано повернул к нему свое бледное лицо. — Что мы будем делать, Руссандол? — глухо спросил он, и в его глазах, отражавших синий блеск Хелуина, проступила бесконечная, вековая усталость. Майтимо взглянул на седую голову отца, который затих, уставившись в ночное небо пустым, блуждающим взглядом. — Мы живы, и это все, что у нас есть, Финьо, — ответил Майтимо, и в его шепоте послышалась мертвая, спокойная решимость. — Мы пойдем вглубь этих лесов. Мы построим дом, где сможем спрятать отца. В ту же секунду, стоило Майтимо произнести эти слова, в его разум снова хлынул яростный, обжигающий поток мыслей отца. Это осанвэ было еще более хаотичным, чем в подземелье, оно клокотало от бессильной, исступленной злобы и металось в черепной коробке Майтимо, словно запертый в клетке дикий зверь. «Дом?! — мысленный голос Феанаро сорвался на безумный, свистящий клекот, от которого у Майтимо перед глазами поплыли кровавые круги. — Прятать меня?! Пока Камень в руках у твари, пока отребье Бауглира глумится над нашим Светом?! Ты оставил его... ты отдал его Саурону ради... ради этого?!» Мысленный взор Феанаро на мгновение сфокусировался на силуэте Финдекано, сидевшего чуть поодаль, и эта мысль буквально брызнула концентрированным презрением. «Ради выродка Нолофинвэ! — продолжал бушевать огонь в сознании Майтимо, заставляя его судорожно сжимать зубы, чтобы не закричать от невыносимой головной боли. — Мой старший сын, мой первенец, мой Руссандол... продал наследие отца ради спасения игрушки Тху! Ты предал меня, ты предал братьев, ты предал собственную кровь!» Феанаро на мху задергался, его узловатые пальцы глубоко вонзились в землю, вырывая с корнем сухую траву. Из разорванных, воспаленных губ сквозь зашитые нити вырвался жуткий, глухой хрип, похожий на свист воздуха из пробитых мехов. Кровь снова потекла по его подбородку, пачкая седые пряди волос. Майтимо сидел неподвижно, зажмурив глаза, и крупные капли пота катились по его бледному лицу, пока он принимал на себя всю сокрушительную, безумную ярость своего родителя. Финдекано медленно повернул голову, глядя на бьющегося в судорогах седого эльда, и на его бледных, искусанных губах вдруг появилась слабая, горькая усмешка. Он слишком долго пробыл в застенках Тху, слишком много раз видел, как рушатся величайшие иллюзии, чтобы теперь трепетать перед былым величием верховного короля. — Не ты ли, дядя, сам отдал камень Тху? — негромко, но отчетливо произнес Финдекано, и его голос безжалостно разрезал ночную тишину леса. — Предпочел его — мне? Феанор на мху замер, его лихорадочные глаза широко распахнулись, в упор уставившись на сына Нолофинвэ сквозь спутанные седые пряди. В ментальном поле Майтимо яростный рев отца на мгновение захлебнулся, сменившись тяжелым, ядовитым шипением. — Я отдал бы камень Майтимо сразу, как только он оказался бы у меня, — продолжал Финдекано, и в его глазах, отражавших холодный свет Хелуина, не было больше страха, только бесконечная, выжженная усталость. — А он... Тху... купит за него себе амнистию у Валар. Пойдешь штурмовать Таникветиль, Феанаро? Поведешь свое мертвое войско против мощи Амана ради куска силимы, который ты сам оставил Врагу? Эти слова упали в ночную прохладу тяжелыми камнями. Осанвэ Феанора в голове Майтимо превратилось в хаотичный, бессильный скрежет, полный удушливой ярости, но возразить на эту страшную, голую правду безумному королю было нечего. Майтимо тяжело вздохнул, поднимаясь на колени, и решительно опустил свою левую руку на плечо Финдекано, слегка сжав его, чтобы остановить этот опасный, ранящий разговор. Затем он повернулся к отцу и мягко прижал ладонь к его исхудавшей, вздымающейся от ярости груди, силой закрывая их общее ментальное поле и обрывая изнуряющую нить осанвэ. — Довольно, — устало выдохнул Майтимо, и этот звук заставил обоих притихнуть. — Хватит с нас взаимных упреков. Он лег на жесткую землю, лицом к отцу, и притянул Финдекано ближе, укрывая его остатками своего широкого плаща от наползающей ночной прохлады. Эльфы замерли, вслушиваясь в темноту, но со стороны темного силуэта цитадели на утесе не доносилось ни звуков рогов, ни лая волколаков, ни топота тяжелых оркских сапог. Погони действительно не было. Саурон не солгал и не играл с ними в кошки-мышки; он получил то, что хотел, и они больше не представляли для него никакого интереса. Окруженные глухим, чужим лесом, трое сломленных нолдор засыпали под незнакомыми звездами, впервые за долгие века оказавшись на свободе, которая казалась им тяжелее любых железных оков. * * * Первые лучи восточного солнца едва пробились сквозь густые кроны деревьев, когда Майтимо уже был на ногах, превозмогая ломоту во всем теле. Он долго бродил по заросшему мхом берегу небольшого ручья, звеневшего неподалеку, пока не отыскал осколок темного кремня с тонким, как бритва, сколом. Вернувшись к стоянке, он опустился на колени перед отцом, который лежал неподвижно, уставившись серыми, немигающими глазами в светлеющее небо. — Не шевелись, отец, — тихо попросил Майтимо, прикасаясь левой рукой к его сухой, обтянутой иссохшей кожей скуле. Финдекано приподнялся на локте, со страхом и надеждой наблюдая за каждым движением друга. Острый край камня с едва слышным треском перерезал первый, самый верхний стежок. Феанаро крупно вздрогнул, но не издал ни звука. Шаг за шагом, проявляя предельную осторожность, Майтимо рассекал черные, вросшие в плоть нити, которые удерживали этот страшный замок почти целую эпоху — с того самого рокового дня у стен Ангбанда, когда величайший из нолдор не погиб от топоров балрогов, а был тайно утащен в подземелья Тху. С последним движением камня старое заклятие окончательно развеялось, и остатки нитей легко выскользнули из затянувшихся отверстий. Майтимо тут же протянул отцу сложенный ковшом широкий лист, полный чистой, ледяной родниковой воды. Феанаро судорожно схватился за его руку своими исхудавшими пальцами-когтями и припал к воде, жадно, со стоном глотая живительную влагу. Вода текла по его подбородку, смывая застарелую грязь и сукровицу, и с каждым глотком в его измученном взоре, иссушенном многовековой безумной жаждой, проступали первые проблески возвращающегося сознания. Майтимо бережно опустил отца обратно на мягкий ковер из мха и поднялся, вытирая окровавленные пальцы о траву. Он повернулся к Финдекано, который молча наблюдал за ними, обняв свои колени. — Нам нужно идти, — негромко произнес Майтимо, всматриваясь вглубь бескрайней зеленой чащи, куда едва проникали утренние лучи. — Силы вернутся к нему не раньше, чем мы найдем безопасное место. Тху оставил нас в покое, но этот лес обитаем, и мы слишком слабы, чтобы встретить даже дикого зверя. Финдекано с трудом поднялся на ноги, обоперся о ствол ближайшего дерева и кивнул, его взгляд стал более собранным. Майтимо вновь опустился к отцу, осторожно поднял его истощенное, хрупкое тело на руки и пошел вперед, прочь от скалистого уступа и скрытой в тумане цитадели. Они углублялись в неведомые земли востока, шаг за шагом оставляя позади проклятое прошлое Белерианда. * * * Они шли весь день, углубляясь в чащу, пока вековые деревья не расступились, открывая небольшую, скрытую от чужих глаз лощину. В самом ее сердце, под защитой крутого скального навеса, заросшего густым плющом, обнаружилось сухое и ровное место, идеально подходившее для стоянки. Рядом из трещины в камне бил тонкий ключ, наполняя небольшую естественную чашу чистой водой. Майтимо бережно опустил отца на подстилку из сухого папоротника, которую они с Финдекано быстро набрали вдвоем. Феанаро лежал неподвижно, его истерзанные губы больше не кровоточили, но говорить он пока не мог. Впрочем, отсутствие физического голоса мало что меняло, пока у него оставалось осанвэ. Как только Майтимо отошел к источнику, чтобы набрать воды, в его сознание снова ворвался резкий, обжигающий мысленный импульс отца, лишенный всякого сострадания к их общей усталости. «Куда ты тащишь меня, Руссандол? — грозно зазвучал голос в голове старшего сына, полный прежней, непреклонной властности. — В эту дыру? Ты думаешь, создатель Сильмариллов сможет гнить в лесной норе, как дикий зверь? Мое тело немощно, но мой дух не сломлен. Нам нужно оружие. Нам нужно железо и горн. Тху заплатит за каждый день моего молчания, слышишь ли ты меня?!» Майтимо замер у ручья, низко опустив голову и чувствуя, как от этого ментального давления вновь начинает ломить виски. Напротив него, у скалы, Финдекано устало прикрыл глаза. По его напряженному лицу было видно, что отголоски этой огненной бури долетают и до него, не давая измученному разуму ни минуты долгожданного покоя. Майтимо медленно поднялся, держа в руке лист с водой, и подошел к отцу. Он опустился на колени, глядя прямо в эти лихорадочные, горящие безумным огнем глаза, и воздвиг в своем разуме глухую, непреклонную стену, через которую послал свой мысленный ответ — твердый, лишенный прежней покорности и наполненный горькой силой. «Здесь нет железа, отец, и нет горна, — отозвался он, и это осанвэ заставило Феанаро на мгновение затихнуть от неожиданности. — И Ангбанда больше нет, как нет и Белерианда. Война, которую ты начал, закончилась не нашей победой, пусть Враг и повержен, но этого достигли иные силы. Земли, за которые мы проливали кровь родичей, ушли на дно морское. Тху отпустил нас лишь потому, что мы ему ничем не опасны, а в затеянной им игре с Валар в примирение наличие пленников ему не на руку. Мы на востоке мира. Здесь нет наших армий. Здесь вообще никого нет, кроме диких зверей». Майтимо поднес воду к сухим губам отца, помогая ему приподнять голову. «Твое тело усохло до костей, — продолжал он, и его мысленный голос стал тише, глубже. — Твои сыновья мертвы. Все, кроме меня. И если ты не утихомиришь свой пламень, он просто сожжет остатки твоей плоти здесь, на этом мху. Нам нечем воевать. Нам нужно выжить. Прими это и пей». Феанаро замер, его узловатые пальцы впились в папоротник, а взгляд стал остекленевшим, словно он пытался переварить обрушившуюся на него весть о гибели его мира и его сыновей. В ментальном поле Майтимо воцарилась тяжелая, оглушающая тишина. Сила осанвэ была такова, что сквозь нее невозможно было солгать — чистое соприкосновение душ обнажало истину без прикрас, и Феанаро мгновенно почувствовал всю беспредельную, выжженную правду в словах своего первенца. Взгляд безумного мастера дрогнул, пламя в его глазах на мгновение сменилось растерянностью, а затем глубокой, бездонной скорбью. «Расскажи мне, — этот мысленный посыл отца прозвучал уже без прежней ярости, он стал тихим, надтреснутым и пугающе слабым, обнажая всю немощь его истерзанного тела. — Расскажи мне, что было с вами и миром. Он держал меня в этой тьме, не давая ни крохи сведений, впрочем — я бы ему и не поверил. Он меня... развлекал... только пытками». В этой ментальной исповеди Майтимо ощутил леденящий отзвук бесконечных веков, проведенных отцом в кромешной, беззвучной изоляции, где единственным осязаемым проявлением реальности была изощренная жестокость Саурона. Все это время Феанаро жил лишь своей ненавистью и фантомным блеском утерянных Камней, не зная, что его сыновья гибли один за другим, выполняя его же страшный обет. Майтимо медленно опустился на землю рядом с отцом, прислонившись спиной к каменному выступу лощины. Напротив них Финдекано тихо сел на поваленный ствол дерева, понимая по изменившемуся лицу друга, какой тяжелый и страшный разговор сейчас разворачивается в тишине этой лесной глуши. «Я расскажу тебе все, отец, — мысленно отозвался Майтимо, открывая свой разум и готовясь пропустить через себя всю кровь, боль и пепел ушедших эпох. — От первого нашего шага, уже без тебя, у Митрим до последнего берега Сириона». Майтимо открывал одну ментальную картину за другой, бережно перенося в разум отца осколки их общего, полного крови прошлого. Он начал со льдов Хэлкараксэ, показав, как Второй дом под предводительством Нолофинвэ преодолел ледяной ад, преданный и брошенный на берегах Амана. Феанаро вздрогнул, его мысленный взор наткнулся на панораму бесконечных торосов и замерзающих насмерть нолдор, которых он сам обрек на эту участь, когда сжег корабли в Лосгаре. Затем Майтимо перешел к собственной судьбе, обнажая самую темную страницу своей жизни. Через осанвэ Феанаро увидел, как его первенец попал в засаду, как орки волокли его в Ангбанд и как сам Моргот вздернул его на стальной цепи над бездной Тангородрима. Ощущение леденящего ветра, вгрызающегося в кости железа и долгих лет безнадежного ожидания смерти хлынули в сознание старшего короля нолдор, заставив его пальцы судорожно сжаться. Но самым сильным потрясением для Феанаро стал финал этого плена. Майтимо показал ему силуэт эльфа, пробирающегося по отвесным скалам под самым носом у Врага, поющего старую валинорскую песню в поисках друга. Феанаро увидел, как Финдекано плачет над ним, как поднимает меч и отсекает кисть правой руки, чтобы спасти его со скалы. В этот момент безумный мастер медленно повернул свою седую голову и посмотрел на Финдекано, сидевшего у костра. В его лихорадочном взгляде больше не было прежнего слепого презрения — сквозь пелену многовекового безумия проступило тяжелое, ошеломленное осознание того, что сын ненавистного полубрата совершил невозможное ради его собственного первенца. В ментальном пространстве Феанаро словно рухнула последняя стена, удерживавшая остатки его прежней гордыни. Осознание обожгло его дух сильнее, чем пламя балрогов у стен Ангбанда. Только сейчас, пропустив через себя чистые, лишенные лжи воспоминания сына, он в полной мере осознал, насколько чудовищную, непоправимую ошибку совершил там, в круглом зале цитадели Саурона. «Я... я сам отдал его, — этот мысленный возглас Феанора был полон такого экзистенциального ужаса и бессилия, что Майтимо физически закачался, хватаясь рукой за голову. — Я оставил Свет Тху... лишь бы он не достался роду Нолофинвэ. Роду того, кто... кто спас тебя, мой Руссандол». Величайший мастер нолдор, чей разум веками питался ядом подозрений и ненависти к младшим братьям, теперь видел перед собой голые факты. Перед ним сидел Финдекано — измученный, сломленный извращенной жестокостью Врага, но тот самый, кто когда-то взошел на проклятые скалы Тангородрима и пролил кровь, чтобы вернуть ему сына. А он, Феанаро, ослепленный ненавистью к брату, добровольно оставил Сильмарилл палачу... Майтимо продолжал разворачивать полотно их общей трагедии, безжалостно обнажая перед отцом каждую рану, нанесенную Белерианду. Когда в разум Феанаро перешел образ того, как его старший сын добровольно снял с себя корону верховного короля и передал ее Нолофинвэ, в ментальном поле мастера на мгновение вспыхнул прежний, яростный багряный огонь. Это был привычный, застарелый всплеск гнева против младшего брата. Но теперь, в сравнении с тем, что сотворил он сам всего несколько часов назад в зале Тху, этот гнев мгновенно угас, захлебнувшись горьким, удушливым стыдом. Феанаро лишь ниже опустил седую главу, принимая этот удар. Дальше картины потекли еще стремительнее и страшнее. Майтимо показал ему поединок Нолофинвэ с Морготом перед вратами Ангбанда. Величайший мастер увидел, как его единокровный брат, которого он презирал и считал трусом, в одиночку вышел против Черного Властелина, семь раз ранил его ледяным мечом и заставил содрогнуться все воинство Севера, прежде чем погиб под тяжелой стопой Врага. Затем перед мысленным взором Феанаро предстала темная башня на острове Сириона. Он увидел гибель Финдарато Инголдо, который без единого колебания пошел на верную смерть в подземелья Саурона, ведомый собственной клятвой, данной смертному человеку. Он разорвал цепи зубами, защищая друга, и умер в темноте, сохранив свою верность до конца. Но самым сильным ударом по гордости создателя Камней стал рассказ о Лютиэн. Феанор увидел, как смертный муж и дочь Тингола совершили то, что так и не сумели сделать все его семеро сыновей со всем их воинством. Они проникли в самое сердце Ангбанда и вырезали Сильмарилл из Железной Короны, пока Враг спал под чарами девы. За этим последовали самые черные, гноящиеся картины — братоубийственные войны нолдор против нолдор. Дориат, утопающий в крови родичей. Гавани Сириона, где братья убивали эльфов ради Камня, который они так и не смогли удержать. Феанаро содрогался от каждого ментального образа, видя, во что превратились его дети, ведомые Клятвой. И, наконец, финал. Майтимо показал ему лагерь Эонвэ. Ночь, кражу двух оставшихся Камней из шатра глашатая Валар. И то, как эти святые творения, в которые Феанаро вложил пламя своего духа, начали заживо обугливать ладони его сыновей. Камни больше не принимали их. Майтимо показал отцу свой собственный отчаянный, безумный шаг в пылающую огненную пропасть — тот самый прыжок, который прервал Саурон, чтобы утащить его в эту новую, восточную цитадель. Когда исповедь завершилась, Феанор лежал совершенно неподвижно. Его глаза были широко распахнуты, но в них больше не было безумного пламени Амана — в них осталась лишь бездонная, мертвая пустота существа, чей мир был полностью разрушен его собственной гордыней. Вслед за ментальной исповедью Майтимо в безмолвный разговор вступил Финдекано. Его осанвэ не было похоже на бурный поток Майтимо; оно текло тихим, леденящим туманом, в котором каждая картина была пропитана бездонной, невыплаканной мукой. Сын Нолофинвэ открыл создателю Камней свой собственный ад, который он прошел в подземельях Тху задолго до того, как туда притащили Майтимо. Феанор увидел ту первую, изощренную ложь, когда орки показали Финдекано якобы плененного, бессознательного Руссандола, занеся топор над его левой рукой. Мастер Сильмарилов прочувствовал ту отчаянную, слепую любовь, с которой сын его полубрата согласился коснуться губами чужой плоти, искренне веря, что спасает друга от окончательного увечья. Это не было предательством — это была величайшая жертва, которую Саурон превратил в гноящуюся, позорную зависимость, заставляя Финдекано с каждым разом погружаться во все более изощренные извращения слияния тел. Но самым страшным ударом для Феанора стали картины того, как Саурон ломал дух Финдекано после. Майа день за днем приносил в его камеру видения из Белерианда. Финдекано заново пережил Дориат и Гавани Сириона, видя, как те, ради кого он приносил себя в жертву, утопают в крови сородичей. И, наконец, Саурон показал ему Майтимо, идущего к огненной пропасти с Камнем в руках. Именно тогда, содрогаясь от ужаса за жизнь Руссандола, Финдекано сломался окончательно. Он сознательно, открыто отдался Тху, зная, кто перед ним, и уступил телесной радости, лишь бы Майа пошел и перехватил тот безумный прыжок в огонь. Финдекано отдал Врагу все — свое тело, свою гордость нолдо, свою бессмертную душу, лишь бы Майтимо не канул в небытие. В финале этого осанвэ Феанор увидел сцену их недавнего пленения в круглом зале. Он заново прочувствовал тот момент, когда Саурон испытывал Майтимо на глазах у отца. Мастер увидел, как его старший сын, измученный и раздавленный, без единого колебания бросил Клятву под ноги Тху, отрекаясь от Сильмарилла ради спасения Финдекано, который отдал за него всё. Когда этот поток воспоминаний иссяк, в лощине воцарилась такая мертвая тишина, что было слышно, как падает сухой лист с ветки дерева. Феанаро лежал на папоротнике, закрыв глаза. По его исхудавшему лицу, смывая следы старой крови, медленно катились крупные, редкие слезы. Майтимо медленно поднялся с колен, чувствуя, как с уходом ментальной бури в его висках воцарилась глухая, звенящая пустота. Он перевел взгляд с отца на Финдекано, который сидел неподвижно, бледный и осунувшийся в сгущающихся лесных сумерках, словно эта исповедь отняла у него последние остатки жизненных сил. — Мы выжили, — тихо и хрипло произнес Майтимо, ломая эту мертвую тишину лощины. — Все трое. Это единственное, что теперь имеет значение. Прошлого больше нет, Финьо. Камень у Тху, и пускай он станет его проклятием, как стал нашим. Его голос дрогнул, но он упрямо заставил себя замолчать, понимая, что никакие слова не способны залечить эти раны. На своей папоротниковой подстилке шевельнулся Феанаро. Его высохшее, истощенное тело судорожно подалось вперед. Превозмогая страшную слабость и боль в суставах, величайший из нолдор медленно пополз по сухой траве в сторону Финдекано. Он дополз до ног сына Нолофинвэ и остановился. Феанаро медленно поднял свою дрожащую, похожую на кость руку и коснулся разбитых в кровь пальцев Финдекано. Его лихорадочный взгляд снизу вверх уставился в лицо племянника, и в разум Финдекано хлынул единственный, но невероятно чистый, лишенный прежней гордыни и безумия мысленный образ — глубокий, сокрушительный поклон и безмолвная, выжженная до самого основания духа благодарность за спасенного первенца. Финдекано замер, всматриваясь в осунувшееся, изрезанное морщинами лицо когда-то величайшего и самого гордого из королей нолдор. На мгновение в его глазах отразилась вся та застарелая боль от предательства в Лосгаре и ужас бесконечных войн Белерианда. Но, глядя на седую голову Феанаро, склоненную к его коленям, и чувствуя чистый, омытый слезами раскаяния ментальный посыл, Финдекано медленно выдохнул. Он опустился на землю рядом с мастером и осторожно накрыл его дрожащую, исхудавшую руку своими ладонями, принимая это безмолвное прощение и навсегда хороня прежнюю вражду их домов под кронами чужого восточного леса. Майтимо, видя, как руки его отца и его лучшего друга наконец соединились в безмолвном мире, почувствовал, как с его собственных плеч спал невидимый, но невыносимо тяжелый груз вековой вины. Он повернулся к скальному навесу и принялся обустраивать их первый по-настоящему безопасный ночлег. Единственной уцелевшей левой рукой он натаскал еще больше сухого папоротника и мягкого мха под защиту плюща, формируя глубокое и теплое ложе для них троих. Когда сумерки окончательно сгустились и над лощиной раскинулся знакомый, но стоящий совершенно иначе узор звезд Эа, Майтимо помог отцу перебраться под навес, а Финдекано лег с другого боку, укрывая изможденное тело мастера остатками своего плаща. Майтимо лег рядом, обнимая их обоих своей единственной рукой и согревая своим теплом.