На три секунды вперед

Сознание возвращалось медленно и неохотно, словно выныривая из толщи тёплой, вязкой воды. Первым пришло ощущение тяжести в теле. Затем — запах. Он был непривычным, медицинским, но не таким резким, как в обычных больницах. К нему примешивалось что-то ещё: едва уловимый аромат старого дерева, травяного настоя и… чего-то похожего на первые капли дождя.   Юкиджи с трудом разлепила веки. Свет ударил по глазам слишком ярко, и она зажмурилась, тихо застонав. Во рту пересохло, а голова казалась ватной — как бывает, когда проспишь больше двенадцати часов после сильной усталости. Или после чего-то гораздо худшего.   Она попыталась пошевелиться. Простыня под пальцами была накрахмаленной и хрустящей, а кровать оказалась слишком узкой — явно не домашняя. Сердце пропустило удар, когда сознание наконец зафиксировало главное: она понятия не имела, где находится.   Паника ещё не успела захлестнуть её с головой — Юкиджи всегда просыпалась медленно, и эмоции догоняли её с задержкой в несколько секунд. Она осторожно повернула голову на подушке, стараясь не делать резких движений, и замерла.   Рядом с кроватью, на неудобном на вид деревянном стуле с прямой спинкой, кто-то спал.   Это был парень. Чуть старше неё самой. Он сидел, неловко откинув голову назад, отчего его кадык чуть выступал над воротником расстёгнутой белой рубашки. Тёмные, почти чёрные волосы растрепались и падали на закрытые глаза. Подбородок был слегка приподнят, а дыхание — ровным и глубоким. Он явно провёл в этой позе не один час: плечи напряжены, руки скрещены на груди, длинные ноги вытянуты под стулом.   Но больше всего Юкиджи поразили тени у него под глазами. Глубокие, тёмные, они залегли так, словно этот парень не высыпался уже несколько лет. И всё же в чертах его лица, смягчённых сном, было что-то странно знакомое. Что-то, от чего внутри разлилось тепло.   Она нахмурилась, силясь вспомнить. Где она его видела? Почему его лицо отзывается в груди таким щемящим чувством — смесью благодарности, страха и чего-то ещё, чему она пока не могла подобрать названия?   Парень чуть шевельнулся во сне, и доски стула тихо скрипнули. Юкиджи затаила дыхание, боясь разбудить его, но, конечно, он тут же проснулся. Веки дрогнули, ресницы поднялись, и на неё взглянули глаза. Тёмные, глубокие, но при этом удивительно мягкие. В них на мгновение мелькнула растерянность, а затем узнавание и такое искреннее, неприкрытое облегчение, что у Юкиджи перехватило дыхание.   Он выпрямился на стуле — резко, пружинисто, словно и не спал вовсе, и чуть подался вперёд.   — Очнулась… — выдохнул он, и голос у него оказался тихим, чуть хрипловатым спросонья. — Слава богу. Как ты? Сильно болит?   И в этот момент, когда прозвучали эти слова, когда она увидела его улыбку, осторожную и немного встревоженную, — пазл в её голове сложился.   Воспоминания обрушились разом, как прорванная плотина. Школа. Вечер. Тёмный коридор. Нечто бесформенное, невозможное, источающее холод, который был страшнее любого мороза. Боль в плече. Кровь, заливающая рукав. Она падает, и мир превращается в калейдоскоп боли и ужаса. А потом — он. Тот самый парень из сна. Только теперь он не улыбался, а был собран, быстр и смертоносен. Его рука — та самая, на которую она опёрлась в видении, подхватила её, не давая упасть. А потом — тьма.   Юкиджи резко села на кровати, и одеяло сползло с плеч. Голова закружилась, перед глазами поплыли чёрные пятна, но она вцепилась пальцами в край матраса, отказываясь снова падать в беспамятство.   — Это был ты! — воскликнула она, глядя на него широко раскрытыми глазами. — Там, в школе. И… раньше. Я тебя видела. Во сне. Ты…   Она запнулась, не в силах подобрать слова. Парень смотрел на неё всё с тем же обескураженным, но с каким-то странным тёплым выражением.   — Я — Юта Оккоцу, — сказал он просто и слегка осторожно добавил. — Я маг. А ты, похоже, тоже не совсем обычный человек.  

Несколькими днями ранее.

  Юкиджи Накамура всегда считала свои сны просто… снами. Ну, почти всегда.   Сколько она себя помнила, ей снились странные вещи. Не абстрактные сюрреалистичные картинки, которые бывают у всех, а яркие, детализированные, почти осязаемые сцены: куски чужой или, возможно, будущей реальности. Ребёнком она просыпалась в слезах, рассказывая дедушке, что видела, как соседская кошка попадёт под машину, а через два дня это действительно случалось. В школе она иногда заранее знала, какой вопрос задаст учитель, потому что видела этот момент во сне неделю назад.   Дед, человек старой закалки и доброго сердца, только гладил её по голове и говорил: «Это у тебя душа чуткая, Юки. Не бери в голову. Сны — они как облака: приходят и уходят».   И она не брала. Научилась отмахиваться, научилась забывать, научилась списывать всё на «слишком реалистичные сны» и «впечатлительность». Это было проще, чем признать: с ней что-то не так. А может, и не проще — но безопаснее. Потому что если начать разбираться, придётся признать и другое: она видит то, чего ещё нет. А это пугало до дрожи.   Она научилась жить с этим молчаливым договором с самой собой. Утром просыпаешься с чужим лицом перед глазами, записываешь в блокнот и забываешь. Вечером перед сном уговариваешь себя: «Пожалуйста, только не сегодня. Пусть мне приснится море. Или котята. Или что угодно, только не…»   Но сон, приснившийся ей в ночь на прошлый вторник, забыть не получилось.   В том видении она умирала.   Было темно. Холодно так, что кости ломило. Пахло пылью и чем-то металлическим, так пахнет кровь, когда её слишком много. Юкиджи висела на чьих-то руках, и эти руки были единственным, что удерживало её от падения в бездну. Плечо разрывалось от боли, ноги не слушались. Она попыталась поднять голову и увидела лицо.   Парень. Тёмные волосы влажные то ли от пота, то ли от дождя. Острые скулы, тени под глазами. И улыбка. Несмотря ни на что — улыбка. Добрая, тихая, немного грустная. Он смотрел на неё так, словно хотел сказать что-то важное, но слов не было слышно, только шум крови в ушах и нарастающий гул.   Видение оборвалось.   Юкиджи проснулась в холодном поту, с колотящимся сердцем и единственной мыслью, засевшей в мозгу занозой: кто он?   Она не знала этого парня. Никогда не встречала его в реальной жизни. Но почему-то, стоило закрыть глаза, его лицо всплывало перед ней с идеальной чёткостью, как фотография. И эта улыбка. И эти тени под глазами. И странное необъяснимое ощущение, что эти руки — самое безопасное место в мире.   Два дня она ходила сама не своя. На уроках рассеянно глядела в окно, в магазине у дома взяла не тот йогурт, который любила, а вечером в четверг и вовсе забыла зонт, хотя по прогнозу обещали дождь. Сон не шёл из головы. Он цеплялся за мысли, как репейник за одежду, и сколько бы Юкиджи ни твердила себе «это просто сон, просто сон, просто сон» — не помогало.   В тот вечер, в пятницу, она осталась в школе допоздна.  

* * *

  Старшая школа, куда Юкиджи перевелась после переезда в Токио, была большим современным зданием с широкими окнами и светлыми коридорами. Днём здесь было шумно и людно, но к вечеру гул голосов стихал, и школа превращалась в лабиринт длинных пустых пролётов, где каждый шаг отдавался гулким эхом.   Юкиджи посещала дополнительный кружок литературы не столько из любви к классике, сколько из желания занять чем-то вечера. Возвращаться в пустую квартиру, где тебя никто не ждёт, было тяжело. Дед остался в их маленьком городке в префектуре Тотиги, и теперь она жила одна в крохотной съёмной студии с видом на автостраду. Переезд в Токио был её осознанным выбором,желанием попробовать себя, вырваться из привычного уютного кокона, доказать, что она справится сама. Но самостоятельная жизнь оказалась куда более одинокой, чем она представляла.   В тот вечер заседание кружка затянулось. Харука-семпай, президент клуба, увлёклась обсуждением метафор в «Сердце» Нацумэ Сосэки, и никто не решался её прервать. Когда наконец разошлись, часы показывали почти половину девятого. За окнами уже сгустились ранние осенние сумерки: густые, синие, подсвеченные оранжевыми пятнами уличных фонарей.   — Точно одна дойдёшь? Могу проводить до станции, — предложила Харука, наматывая шарф.   — Да не переживай, мне тут десять минут пешком, — отмахнулась Юкиджи, натягивая форменный пиджак. — Заодно проветрюсь.   Харука кивнула и убежала, цокая каблучками по плитке. Её шаги стихли где-то внизу, у центрального входа. Юкиджи задержалась в классе ещё на пару минут, сложила книги в рюкзак, проверила телефон (сообщений не было, как обычно), поправила резинку на волосах. В здании стояла та особенная тишина, какая бывает только в школе вечером. Глубокая, вязкая, нарушаемая лишь поскрипыванием половиц и далёким гулом вентиляции.   Она выключила свет в классе и вышла в коридор.   В коридоре было темно. Только аварийные лампы горели тусклыми зелёными точками над дверями, создавая скорее ощущение тревоги, чем безопасности. Юкиджи поёжилась, в здании почему-то было холоднее, чем на улице. Странно. Отопление в школе работало исправно, она точно помнила, что ещё час назад в классе было тепло.   Шаг. Ещё шаг. Собственные кеды казались ей оглушительно громкими на фоне мёртвой тишины. Юкиджи поправила лямку рюкзака и ускорила шаг, сама не зная почему. Что-то было не так. Что-то изменилось в самом воздухе, он стал плотнее, тяжелее, как перед грозой. С каждым вдохом в лёгкие словно попадал не кислород, а холодная патока.   А потом она услышала звук.   Это был не скрип и не шорох. Это было влажное, хлюпающее движение. Так могло бы ползти что-то большое и мокрое по кафельному полу. Звук доносился откуда-то из-за угла, из восточного крыла, где днём располагались кабинеты биологии. Юкиджи замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось быстро-быстро, отдаваясь в висках.   «Это уборщица, — попыталась убедить она себя. — Или трубы. В старых зданиях всегда шумят трубы».   Но ноги уже сами сделали шаг назад. Потом ещё один. Инстинкт — древний, звериный, доставшийся от предков, которые выживали в пещерах, спасаясь от саблезубых тигров, — кричал ей: беги.   Она не побежала только потому, что не успела.   Из-за угла выползло оно.   Юкиджи так и не смогла бы описать это существо словами, даже потом, позже, когда её попросили. Оно было огромным, заполняло собой весь коридор от пола до потолка, и состояло, кажется, из множества конечностей — человеческих рук, скрученных, переплетённых, растущих одна из другой, как ветви больного дерева. Пальцы шевелились, скребли по стенам, оставляя на штукатурке влажные тёмные следы. А посередине этого клубка конечностей, там, где должно было бы находиться туловище, зияла дыра — чёрная, глубокая, и оттуда тянуло таким холодом, что у Юкиджи заледенели ресницы.   Она не закричала. Крик застрял в горле, превратившись в беззвучный хрип. Ноги подкосились, рюкзак соскользнул с плеча и упал на пол с глухим стуком. Существо издало звук, не рёв, не вой, а что-то среднее между бульканьем и скрежетом металла по стеклу и двинулось к ней.   Она побежала.   Коридор превратился в бесконечный туннель. Юкиджи неслась, не разбирая дороги, и ей казалось, что стены смыкаются за спиной, что пол уходит из-под ног, что воздух стал густым и липким, как сироп. Сзади нарастал шум. Тот самый хлюпающий, влажный, неумолимый. Оно приближалось. Как назло Юкиджи споткнулась.   Нога подвернулась на ровном месте, просто зацепилась носком кед за порожек пожарной двери. Юкиджи упала вперёд, больно ударившись коленями о плитку, и в тот же миг что-то холодное и липкое обхватило её лодыжку. Рывок — и её протащило по полу назад. Она закричала, на этот раз в голос, отчаянно и тонко, как кричат загнанные звери. Пальцы скребли по плитке, ломая ногти. Рюкзак остался где-то позади, пиджак задрался, волосы рассыпались по лицу.   Она перевернулась на спину и увидела прямо над собой эту дыру — чёрную пасть, которая раскрывалась всё шире, готовая поглотить её целиком. Запах крови и гнили ударил в нос. От ужаса, парализовавшего каждую мышцу. Мысли заметались, как испуганные птицы: «Дедушка, я так и не позвонила сегодня, я не хочу умирать вот так, в школьном коридоре, мне всего шестнадцать, я даже не…»   Но в один миг всё исчезло. Нет, не всё — оно исчезло. Существо просто… пропало. Одна секунда — и над ней больше не нависала чёрная дыра. Вместо неё был свет — обычный, электрический, от аварийной лампы над дверью. И тишина. Абсолютная, звенящая тишина, в которой слышно было только её собственное дыхание. Рваное, с всхлипами, как у выброшенной на берег рыбы.   А после она увидела его. Он стоял в дверном проёме, ведущем на лестницу. Высокий, тёмный силуэт на фоне тусклого света. В одной руке он держал катану — длинный, слегка изогнутый клинок, с которого стекало что-то чёрное и маслянистое. Он тяжело дышал. Видимо, бежал сюда со всех ног.   Но Юкиджи увидела не форму и не катану. Она увидела его лицо. Тёмные волосы. Острые скулы. Тени под глазами.   Это был он.   Парень из сна.   На мгновение мир замер, как на стоп-кадре. Юкиджи лежала на холодном полу, глядя на него снизу вверх. Внутри было все и ничего, переизбыток эмоций ударил как тяжелый камень по ней и она боялась даже шелохнуться, хотя казалось бы, чудовища уже нет.   Он шагнул к ней быстро, но осторожно, убирая катану в ножны на поясе одним плавным, привычным движением. Опустился на корточки рядом, и вблизи она увидела в его глазах тревогу. Живую, искреннюю тревогу за незнакомую девушку, которую он впервые в жизни видел.   — Ты ранена, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, словно сквозь вату. — Плечо. Кровь надо остановить. Эй, ты меня слышишь? Постарайся не двигаться, хорошо?   Только сейчас Юкиджи почувствовала боль. Острую, пульсирующую, расходящуюся от левого плеча вниз по руке. Она скосила глаза, рукав пиджака был разодран и насквозь пропитан кровью. Видимо, одна из тех конечностей-ветвей задела её, когда она падала. Кровь текла быстро, заливая пальцы и капая на пол.   — Ты! — шепотом воскликнула она, не узнавая собственный голос. — Ты… был в моём сне. Я тебя видела. Ты держал меня… вот так…   Она попыталась поднять здоровую руку, дотронуться до его лица, чтобы убедиться, что он не мираж, не галлюцинация, порождённая болью и страхом. Но рука не слушалась. Тело становилось ватным, холодным, а окружающий мир начал терять чёткость, расплываться по краям, как акварельный рисунок под дождём.   Парень нахмурился. В его глазах мелькнуло что-то: не испуг, но настороженность. И любопытство. Он наклонился ближе и вдруг замер, словно принюхиваясь. Или прислушиваясь. К чему-то, чего она не могла ни увидеть, ни услышать.   — Проклятая энергия? — тихо произнёс он, скорее сам себе, чем ей. — Слабая, но есть.   — Какая… энергия? — пробормотала Юкиджи. Язык заплетался, веки наливались свинцом. — Я не понимаю… о чём ты…   — Потом. Сейчас не до этого. — Он стянул с плеч свою форменную рубашку, быстро и ловко свернул её и прижал к её ране, стараясь остановить кровотечение. Его руки были твёрдыми и уверенными, никакой дрожи, никакой паники. — Как тебя зовут?   — Юкиджи… Накамура…   — Юкиджи… — он надавил чуть сильнее, и она зашипела от боли, — я Юта Оккоцу. Я помогу. Только не отключайся, ладно?   — Оккоцу… — повторила она, и почему-то его имя показалось ей удивительно правильным. Словно кусочек головоломки встал на место. — Я знала… что ты придёшь…   — Откуда? — резко спросил он, но Юкиджи уже не могла ответить.   Сознание утекало, как вода сквозь пальцы. Последнее, что она увидела перед тем, как провалиться в темноту, — это его глаза. Тёмные, встревоженные, но при этом странно тёплые. И его руки, которые держали её так же бережно и крепко, как в том сне.   Она повисла у него на руках, и Юта Оккоцу, подхватив её, поднялся одним слитным движением. Девушка была лёгкой, слишком лёгкой для человека, который только что пережил атаку проклятия и продолжал цепляться за реальность.   — Учитель Годжо, — произнёс он в пустоту коридора, и где-то в кармане его брюк едва слышно пискнул телефон, активируя голосовой набор. — У меня гражданская, тяжёлое ранение. Проклятая энергия присутствует, слабый след. Похоже, спонтанное проявление техники. Подготовьте лазарет.   Он шагнул к выходу, прижимая девушку к груди, и ночная школа проводила их молчанием пустых коридоров.  

Настоящее.

  — …И вот ты здесь, — закончил Юта. — В лазарете Токийского магического техникума. Уже почти сутки.   Юкиджи смотрела на него, не мигая. Пальцы машинально теребили край одеяла.   — Магического… техникума? — медленно повторила она, пробуя слова на вкус.   — Ага. — Юта чуть откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. Поза была расслабленной, но во взгляде читалось напряжённое внимание, он явно следил за её реакцией. — Звучит дико, понимаю. Но та тварь в школе… это было проклятие. А ты, похоже, умеешь их притягивать. Сама того не зная.   — Проклятие? — Она истерически хихикнула. — Ты серьёзно сейчас?   — Более чем.   — Но… Как… Стой, — она запнулась и вдруг выпалила, подавшись вперёд: — Почему ты? Почему именно ты меня спас? Ты был в моём сне! За несколько дней до всего этого! Я виделатебя, и я была ранена, и твоё лицо! Я запомнила его до чёрточки!   Она почти кричала к концу фразы, просто потому, что эмоции, накопившиеся за последние сутки, наконец нашли выход. Юта не отшатнулся. Не посмотрел на неё как на сумасшедшую. Вместо этого он чуть наклонил голову к плечу, и на его губах появилась лёгкая, немного кривоватая усмешка.   — Честно? — сказал он. — Я как раз надеялся, что ты мне это объяснишь.   За окнами лазарета занимался рассвет. Первый рассвет её новой жизни — жизни, в которой сны вдруг перестали быть просто снами, а одиночество, кажется, наконец дало трещину.