Твое имя

Вечер медленно опускался на Нью-Йорк, окутывая город той особенной, бархатной синевой, в которой последние лучи солнца растворялись, точно золотая пыль, оседающая на зеркальных фасадах небоскрёбов. Закат не исчезал мгновенно — он упрямо, почти болезненно цеплялся за рваную линию горизонта, окрашивая перистые облака в пронзительные оттенки расплавленной меди, старого янтаря и густого, багряного вина. Казалось, само небо в этот час проявляло гордость и не желало уступать место грядущей темноте, словно понимало: с её приходом этот мегаполис окончательно перестанет принадлежать природе. Он отречётся от неё, переполняясь владением неонового света, монолитного бетона и безудержных человеческих амбиций. Бескрайнее, дышащее море электрических огней, бесконечные, строгие ряды проспектов, уходящих куда-то за грань видимости, и мосты, перекинутые через темнеющие артерии рек, словно тонкие серебряные нити, нанизанные на полотно ночи. И тысячи, миллионы бесчисленных светящихся окон. За каждым из них, точно в крошечной театральной коробке, скрывалась чья-то отдельная, уникальная жизнь. Прямо сейчас одни люди возвращались домой после изнурительного, выпивающего силы рабочего дня, другие только начинали свой вечер в шумных, захлёбывающихся смехом ресторанах, третьи торопились на свидания, тайные встречи, безумные вечеринки... Нью-Йорк никогда не просил разрешения на то, чтобы жить громко, наотмашь. Он жил так всегда — хищно, шумно и неостановимо. Высоко над шумными улицами, на восемьдесят втором этаже одного из самых престижных небоскрёбов Манхэттена, всё ещё горел свет. Внутри просторного кабинета, в противовес внешнему хаосу, царила почти осязаемая, идеальная тишина. Но эта тишина не была мёртвой или пустой. Она соткалась из едва различимых, убаюкивающих звуков. В ней угадывалось размеренное, маятниковое тиканьем настенных часов, слышался глубокий, утробный гул скрытой системы вентиляции, сухой шелест переворачиваемых страниц и редкие, задумчивые удары дорогой перьевой ручки о полированную столешницу. Девушка сидела за широким письменным столом, вырезанным из массива тёмного, столетнего ореха, чья безупречная поверхность маслянисто поблескивала в мягком сиянии дизайнерской лампы. Свет ложился на плотные листы документов аккуратными, тёплыми пятнами, оставляя дальние углы кабинета во власти густеющего полумрака. Бумаги лежали безупречно ровными, прямоугольными стопками — у каждой папки было своё строго отведённое место, каждая рукописная заметка на полях была сделана тонким, каллиграфическим, на удивление аккуратным почерком. На женском теле обтягивался строгий деловой костюм глубокого графитового цвета. Белоснежная сорочка выглядела так, словно её только что отутюжили, хотя этот бесконечный день длился уже больше двенадцати часов. Лишь верхняя пуговица была небрежно расстёгнута, позволяя груди дышать чуть свободнее, а тонкие рукава рубашки были закатаны до локтей. Это открывало изящные, хрупкие запястья, на одном из которых тускло поблескивали часы — их стоимость могла без труда сравниться с ценой небольшой квартиры в респектабельном районе. Светлые волосы были собраны в низкий, деловой хвост, но несколько непослушных прядей всё же выбились из некогда аккуратной прически. Они мягко, едва ощутимо касались её щеки каждый раз, когда она в очередной раз наклонялась над очередным договором. Она с дотошностью ювелира изучала сухие строки бумаги. Взгляд её холодных сероголубых глаз, лишённых в этот миг каких-либо эмоций, быстро и цепко скользил по бесконечным колонкам цифр, датам и запутанным юридическим формулировкам. Иногда она делала короткие пометки простым карандашом, иногда едва заметным движением подчёркивала ключевые пункты, а порой лишь едва качала головой, безошибочно выхватывая скрытые несостыковки и ловушки, оставленные противоположной стороной. Но в какой-то момент идеальный пазл, который она так упорно выстраивала в уме, попросту не собрался. От этого внезапного осознания, от душащего бессилия и накопившейся усталости ей мгновенно стало дурно. Грудь сдавило, и она резким, почти судорожным движением закрыла тяжелую папку. Тонкий, сухой звук ударившегося друг о друга плотного картона хлёстким эхом разнёсся по погружённому в полумрак кабинету. Рядом, словно безмолвные памятники её сегодняшнему триумфу, уже высились четыре проверенные, идеально выровненные стопки документов. Дело было сделано, но облегчения это не принесло. Внезапно телефон, лежавший на углу стола экраном вниз, коротко и требовательно завибрировал, нарушая хрупкий покой. Девушка даже не повернула головы в его сторону, проигнорировав этот призыв. Через несколько секунд настойчивая вибрация повторилась, заставляя стеклянный корпус едва заметно сдвинуться по дереву. Потом ещё раз. И ещё. Ей не нужно было смотреть на вспыхивающий дисплей, чтобы знать, кто именно мог упорно писать и звонить в такой час. Финансовый директор, требующий немедленных согласований. Юристы, нашедшие очередную лазейку. Личный помощник с напоминаниями на завтрашнее утро. Совет директоров, жаждущий отчётов. Или кто-нибудь из крупных инвесторов — тех самых людей, для которых само понятие «рабочий день» давно стёрлось и перестало существовать, уступив место вечной погоне за прибылью. Неспешно, словно пытаясь отгородиться от этого жужжащего мира, она протянула руку и подняла фарфоровую чашку с кофе. Сделала один маленький, медленный глоток. Напиток, разумеется, давно остыл. Его природная горечь от долгого ожидания стала более выраженной, едкой, почти терпкой, но её лицо не дрогнуло, она даже не поморщилась. За годы этой, казалось бесконечной, изматывающей гонки на выживание она попросту разучилась замечать подобные бытовые мелочи. Холодный, горький кофе давно превратился в такую же неотъемлемую, привычную часть её жизни, как хронические бессонные ночи, стремительные перелёты между часовыми поясами и бесконечные, высушивающие душу переговоры. Она вернула чашку на место. Фарфоровое донышко негромко, глухо коснулось векового орехового дерева. На мгновение её взгляд, уставший от ровных строчек текста, наконец оторвался от документов и рассеянно скользнул по пространству. Этот кабинет всегда производил на редких посетителей оглушительное, подавляющее впечатление. Высокие, уходящие под самый потолок книжные шкафы, выполненные из чёрного дуба, монолитно занимали целую стену. На их полках в строгом порядке соседствовали громоздкие финансовые отчёты, строгие биографии крупнейших предпринимателей мира, коллекционные альбомы по модернистской архитектуре и редкие фотографии старого, ещё донебоскрёбного Нью-Йорка. А между книжными корешками, словно стражи, виднелись лаконичные, холодные скульптуры из белого мрамора и чёрного граненого металла. Чувствуя, как затекли мышцы, она медленно поднялась из глубокого кресла. Высокие, тонкие каблуки её туфель почти бесшумно коснулись светлого деревянного пола. Несколько неторопливых шагов вглубь комнаты — и перед ней во всём своём ослепительном, пугающем великолепии открылся вечерний Манхэттен. Панорамные окна занимали всю стену от пола до самого потолка, напрочь стирая физическую границу между замкнутым кабинетом и бескрайним небом. Временами казалось, что стоит сделать всего один шаг, податься корпусом вперёд — и можно выйти прямо в этот прохладный вечерний воздух, наэлектризованный миллионами огней, приглушённым гулом и чужой, бурлящей жизнью. Такие мысли преследовали её, в последнее время, довольно часто. Даже несмотря на безумный страх высоты. Однако её взгляд не задержался на сверкающей панораме. Словно ведомый невидимым, болезненным притяжением, он медленно перевёлся в сторону, к одной из полок шкафа, где среди безупречных декораций и мраморного холода стояло единственное, сиротливое фото в скромной рамке. Она бесшумно подошла ближе. Рука слегка дрогнула, когда пальцы коснулись рамки. Девушка взяла её в руки и принялась всматриваться в глянцевую поверхность, словно пытаясь силой взгляда воскресить то, что было на ней запечатлено. На фотографии их было трое. Молодой мужчина с удивительно тёплой, открытой улыбкой, светлыми, чуть растрёпанными ветром волосами и спокойными, глубокими серо-голубыми глазами нежно обнимал за плечи светловолосую женщину с тонкими, аристократичными чертами лица и уверенным, прямым взглядом. Между ними, едва доставая родителям до пояса, стояла маленькая девочка лет пяти-шести. Её короткие светлые волосы были забавно взъерошены, а на круглом лице сияла широкая, совершенно беззаботная улыбка человека, ещё не знающего, что такое потеря. Светлые глаза — такие же внимательные и цепкие, как у матери, и мягкие, но отчётливо читаемые черты лица, унаследованные от обоих родителей, выдавали в ней их дочь с самого первого, мимолётного взгляда. Это выглядело как самая обычная, каноничная семейная фотография — пронзительно счастливая, умиротворённая. Кадр, сделанный в тот золотой век, когда жизнь ещё не успела оставить на каждом из них свои безжалостные, неизгладимые следы. Глядя на этот осколок прошлого, девушка судорожно, панически прикрыла рот ладонью, намертво зажимая его, дабы не издать, не выпустить наружу ни единого лишнего звука. Из горла готов был вырваться глухой, разрывающий изнутри стон. По её бледной, напряжённой щеке, преломляя свет лампы, беззвучно покатилась одинокая, крупная слеза, оставляя влажный след. Она отчаянно, до темноты в глазах скучала по ним. Но вся её внезапная, пугающая реакция — этот животный страх издать звук, эта дрожь в пальцах — выдавала в ней человека, который тоскует не из-за долгой разлуки. Это не была банальная грусть по тем, кого давно не видел. Нет, её надрыв кричал о другом: эти люди, эта беззаботная девочка и её смеющиеся родители были не просто далеко. Они были безжалостно, с мясом вырванными страницами из книги её собственной жизни, которую кто-то навсегда захлопнул, оставив её один на один с этим холодным, сияющим и бесконечно чужим городом.

***

Откинувшись на спинку глубокого, просторного кресла, обитого мягкой кожей, девушка почти мгновенно провалилась в тяжелое, беспамятное забытье. Это не было обычным отдыхом — скорее, глухое падение от абсолютного, высасывающего душу бессилия, или же отчаянная, подсознательная попытка бегства из этого мира. После того как недавняя беззвучная истерика выжгла, выела из неё всё живое, оставив лишь опустошенную оболочку, сон казался единственным убежищем. Но эта хрупкая иллюзия спасения не могла продлиться так долго, как ей того хотелось. Реальность ворвалась грубо и осязаемо. Её резко дернуло, вырывая из вязкого полусна, когда тишину кабинета бесцеремонно разорвал резкий, сухой звук наспех распахнувшейся двери. В проёме показался высокий парень. Едва переступив порог, он бросил на неё быстрый, оценивающий взгляд, и этот короткий визуальный контакт заставил его мгновенно перемениться. Прежняя лихорадочная спешка, с которой он едва не влетел в кабинет, сменилась тяжелым, томным вздохом, сорвавшимся с его губ. Пыл, минуту назад казавшийся неостановимым, угас. Он заметно замедлил шаг, словно наткнулся на невидимую преграду из царившего здесь траура и усталости. Повернувшись спиной, он аккуратно, уже без прежнего грохота, притворил за собой тяжелую дверь. Когда с этим формальным действием было покончено, он на мгновение замер. Опустив голову так низко, что непослушные кольца кучерявых темных волос своими кончиками упали на лоб, частично скрывая глаза, парень размеренно двинулся в сторону стола. — Ты почему не брала трубку? Я звонил тебе, — начал он с порога. Девушка даже не пошевелилась, лишь приоткрыла отяжелевшие веки, глядя куда-то мимо него, в темнеющее пространство за панорамным окном. — Не слышала звонка, — глухо, почти безжизненно ответила она, и этот ровный тон контрастировал с недавней бурей, оставившей пепелище в её груди. Парень раздраженно, с едва скрываемой досадой качнул головой из стороны в сторону, словно этот ответ был лишь предсказуемой отговоркой, которую он не намерен был принимать всерьез. Теперь он смотрел на нее иначе — прямо, цепко, накрывая её фигуру тяжелым, властным взглядом, в котором читалось привычное право сильного. Не дождавшись продолжения разговора, он принялся мерить кабинет неторопливыми, но весомыми шагами. Его походка была тяжелой, уверенной, заставляющей деревянный пол едва заметно отзываться на каждый шаг. Парень шел, упрямо глядя себе под ноги, словно вырисовывал в уме траекторию неизбежного сближения. Сокращая разделявшее их расстояние, он преодолел разделявшие их метры и через десяток шагов остановился у самого кресла, в котором, сжавшись, сидела девушка, нависая над ней безмолвной и требовательной тенью. Темноволосый замер, возвышаясь над ней, словно монолитное продолжение этого давящего, стеклянно-бетонного здания. Его грудь мерно вздымалась, и по лицу скользнула тень — он явно собирался обрушить на неё заготовленный, отточенный до автоматизма монолог, полный упрёков и напускной заботы. Но едва он посмел окончательно сфокусировать на ней свой тяжёлый, собственнический взгляд, как пространство кабинета прошила короткая, ледяная фраза: — Где ты был? Девушка не шелохнулась. Она всё так же смотрела в панорамное окно, где в сумерках утопали огни Манхэттена, ловя губами своё собственное отражение на холодном стекле. Её голос прозвучал тихо, почти бесплотно, лишённый какого-либо намёка на живую интонацию: Этот вопрос, похожий на тихий щелчок предохранителя, подействовал на него мгновенно. Суровость слетела с парня, будто сорванная порывом ветра маска. Всё его существо в единое мгновение, словно по невидимому сигналу, сделалось мягче. Жесткие линии губ разгладились, властный блеск в глазах уступил место растерянному, виноватому мерцанию, и даже плечи, до этого напряжённо приподнятые, покорно опустились, лишая его тело былой угрожающей стати. — Джо, я… — выдохнул он, делая робкий шаг вперёд, протягивая к ней ладонь, словно надеясь сгладить острые углы одним лишь звуком её сокращённого имени. — Если ты собрался врать мне в очередной раз, — отчеканила светловолосая, так и не повернув головы, но её плечи заметно напряглись под тонкой тканью блузы, — я сейчас просто развернусь и уйду. Беллами замер на полпути. Воздух между ними сделался густым, почти осязаемым от предчувствия неминуемого, разрушительного конфликта. Он сглотнул, заставляя себя вернуть голосу привычную твердость, хотя в ней уже явственно сквозила оборонительная позиция. — Я был с отцом на закрытом совещании, — произнес он, тщательно выговаривая каждое слово, будто ступал по тонкому льду. — Есть ли смысл спрашивать у тебя, почему меня там не было? — Её тон стремительно наливался ядом, становясь злее, яростнее, теряя былую апатию. Это была уже не усталость, а пробуждающийся гнев человека, загнанного в глухой угол. — Ты не понимаешь всего масштаба! Мы пытаемся… — начал он, но его оправдания снова безжалостно перебили на полуслове. — Что вы пытаетесь? Беллами, чёрт возьми, что вы пытаетесь?! — Последние слова сорвались на отчаянный, болезненный крик, эхом ударивший в панорамные стекла. Она резко, словно пружина, взметнулась из глубокого кресла, заставляя его покачнуться. Расстояние между ними сократилось до нескольких дюймов. Теперь она смотрела прямо в его глаза — вплотную, тяжело дыша, сжигая его изнутри своим серым, искрящимся от ярости взглядом. — Объясни мне! Объясни мне прямо сейчас, почему делами и компанией моего покойного отца занимаетесь вы вдвоем? Почему меня на пушечный выстрел, на метр не подпускаете к основным вопросам её существования? Почему вы кормите меня бесконечными, приторными завтраками о скором переоформлении прав, а сами запираете меня здесь с утра до ночи, заставляя слепнуть и копаться в этих проклятых, никому не нужных финансовых отчетах?! — Успокойся, Джозефина! — Его терпение лопнуло. Беллами рванулся вперёд и грубо, со всей силы перехватил её руки чуть выше локтей. Его пальцы глубоко впились в нежную кожу сквозь тонкие рукава сорочки. Он резко, ожесточённо встряхнул её. — Что ты себе снова напридумывала в этой своей красивой голове?! Мы тебе тысячу раз, терпеливо и пошагово объясняли, что так нужно! Что это единственная необходимая мера! Что иначе тебя бы давно стерли в порошок, убили бы только ради того, чтобы завладеть этой корпорацией! Тебе смертельно опасно даже просто появляться в этом здании без нашего ведома! И ты слушала нас? Скажи мне, Джо, ты хоть раз нас слушала?! Пространство кабинета, ещё полчаса назад казавшееся усыпальницей, взорвалось. В комнате стало невыносимо, оглушительно громко от этого яростного перекрикивания двух израненных, разозлённых душ, каждая из которых доказывала свою извращённую правду. — Отпусти меня, — тихо, но с такой леденящей, звериной злобой прорычала девушка. Она попыталась вырвать руки, но хватка мужчины была непоколебима. — Нет уж, изволь дослушать! — Блейк лишь сильнее сжал её предплечья, почти причиняя физическую боль, заставляя её тело зафиксироваться в его железных тисках. Его лицо исказила горькая, циничная усмешка. — Посмотрите на неё. Ты вся такая бледная, бедная, несчастная, всеми брошенная и одинокая. И, конечно же, как ты изволила выразиться, «заключенная в ненужных, якобы важных делах весь день». Я прям смотрю на эту картину и плачу от жалости, Джозефина. Ты действительно держишь меня за идиота? Думаешь, я не вижу, как ты методично копаешь под нас? Пытаешься выудить то, что сама себе придумала? И то, что сейчас лежит у тебя на столе — это явно не скучные документы о текущих расходах компании. Он резко замолчал, тяжело переводя дыхание. Его ноздри трепетали, а в полумраке кабинета его глаза казались абсолютно чёрными, лишёнными зрачков. — Да если бы не мой отец, — снова заговорил он, и в его голосе послышался сухой, безжалостный металл, — если бы не его глупая, фанатичная преданность своему покойному другу — твоему родителю, — уплыл бы весь ваш хвалёный семейный бизнес. Давно, безвозвратно и без малейшего сожаления как с его стороны, так и со стороны акул с Уолл-стрит. И в память об отце, дорогая моя, у тебя не осталось бы вообще ничего. Только эти чёртовы часы. С этими словами он рваным движением перехватил одну из её тонких рук — ту самую, на запястье которой тускло поблескивал тикающий аксессуар, — и с силой поднёс её прямо к её лицу, чуть ли не тыча дорогим стеклом в её расширившиеся зрачки. Девушка держалась из последних сил. Она не отводила взгляда, не позволяла себе согнуться под этим сокрушительным, унизительным напором, гордо вскинув подбородок. Но её предали собственные глаза. Из самого уголка, где так долго копилась и сдерживалась вся её невыплаканная боль, медленно выкатилась одинокая, крупная слеза. Она сорвалась и прочертила дорожку по бледной коже. Заметив этот влажный след, заметив, наконец, что причиняет ей настоящую, острую физическую и ментальную боль, Блейк вздрогнул. Его пальцы мгновенно ослабили хватку. И вдруг, снова словно по щелчку какого-то безумного тумблера, он кардинально сменил свой настрой. Вновь начались эти изнурительные, удушающие эмоциональные качели, к которым он приучал её месяцами. Его руки, только что сжимавшие её до синяков, теперь медленно, с показной тактичностью и нежностью скользнули по её плечам, увлекая, притягивая её податливое тело ближе к себе. Он прижался своим лбом к её виску и тихо, умоляюще прошептал: — Прости… Прости меня, Джо, я не должен был этого говорить. Я сорвался. Просто ты моментами так сильно раздражаешь меня… — Он поймал её стеклянный, абсолютно отстранённый взгляд и тут же поспешно добавил, пытаясь загладить вину: — Раздражаешь тем, что ни на секунду не веришь мне. А я ведь жизнь готов положить ради твоей безопасности. Я просто пытаюсь тебе помочь. Я схожу с ума от волнения за тебя, пойми ты это наконец… Он стал настойчивее тянуть её к себе, сокращая последние барьеры, одновременно наклоняя голову, чтобы впиться в её губы поцелуем — привычным, дурманящим способом заставить её замолчать и подчиниться. Но в самый последний момент в ней словно проснулся древний, спасительный инстинкт. Девушка резко, за долю секунды до контакта, повернула голову в сторону, подставляя под его губы лишь холодную щеку, до которой он так и не решился дотянуться. А затем, собрав остатки воли, уперлась ладонями в его грудь и начала отталкивать его от себя неуверенными, крупно трясущимися руками. В её движениях не было прежней силы — лишь отчаяние. Она всё ещё сомневалась, она не хотела отвергать его, но что-то глубоко в душе, какая-то первобытная, несломленная часть её «я» отчаянно и яростно билась именно за такой, пугающий исход этой ситуации. — Я была не права, — выдохнула светловолосая, её голос дрожал, будто она сама не хотела продолжать унижаться и говорить эти слова: — Я была не права, обвинив тебя в том, что придумала сама. Пытаясь окончательно поставить жирную, невозвратную точку во всём этом фарсе, она сделала два широких шага назад, разрывая их порочный круг. Оказавшись у стола, девушка принялась в спешке, лихорадочно собирать свои личные вещи. Её пальцы хватали сумочку, ключи, документы, и в этой суматохе она попутно, чисто механически, сдвигала другие объекты на столе — те, что должны были остаться здесь, возвращая их на их правильные, геометрически выверенные места. Закинув ремень сумки на плечо, она остановилась и посмотрела на замершего в полумраке парня. — Знаешь, — горько усмехнулась она, и в этой усмешке было больше царственного величия, чем во всей её прошлой покорности, — если ты действительно хотел поддержать ту, которую назвал «несчастной» и «одинокой»… — Она намеренно, со вкусом перечислила его же хлёсткие слова, смакуя их яд. — Ты мог бы хотя бы перед тем, как лезть ко мне с поцелуями… хотя бы здесь, наедине, хотя бы один-единственный раз за вечер… назвать меня моим настоящим именем. Она прожигала его своим ледяным, серым взглядом ещё одно бесконечное, звенящее мгновение, наслаждаясь тем, как бледнеет его лицо под её словами. После чего, не дожидаясь ответа, развернулась и стремительным шагом направилась к выходу из кабинета. Каблуки чеканили её личный марш свободы по паркету. Уже переступая порог и выходя в гулкий, пустой коридор небоскрёба, она услышала брошенное ей вдогонку, летящее в спину испуганное изречение Беллами: — Ты же прекрасно знаешь, что… — Его голос сорвался, и он так и не удосужился, не смог договорить. — Знаю, — бросила через плечо Кларк, даже не обернувшись. Тяжелая дверь за её спиной захлопнулась с глухим, окончательным щелчком, отрезая её от прошлого и выпуская в сияющую, холодную ночь Нью-Йорка.

***

Кларк стремительно выбежала через безликую стальную дверь черного входа, спасаясь от удушливой атмосферы небоскрёба. Прохладный ночной воздух Нью-Йорка, пахнущий сырым асфальтом и далёким океаном, хлёстко ударил её по лицу, но не принёс желанного облегчения. Торопливыми, рваными шагами, то и дело переходящими на едва испуганный бег, она направлялась к припаркованному в глубокой тени переулка автомобилю. Возле лакированного чёрного крыла, сливаясь с густыми сумерками, стоял Линкольн — рослый, довольно смуглолицый мужчина, чья монументальная фигура всегда внушала безмолвное почтение. — Линкольн, отвези меня в аэропорт. Пожалуйста, — взмолилась девушка, едва переводя дыхание. В её голосе, обычно сдержанном, сейчас сквозила звенящая, обнажённая беззащитность. — Госпожа Лайтборн, я не могу. Простите, — ответил он, и в его низком тембре промелькнуло искреннее сожаление. Мужчина тут же изменил позу: соскользнул со свободной, расслабленной опоры на крыло машины, выпрямился в твёрдую, струнную стойку и привычным профессиональным жестом скрестил пальцы рук в замок чуть ниже талии. Этот жест мгновенно вернул между ними невидимую, но глухую стену субординации. — Вы же прекрасно знаете правила, — тихо продолжил он, не поднимая на неё осуждающего взгляда. — Любые ваши перемещения между городами и штатами должны быть предварительно обсуждены и лично утверждены господином Смитом. Без его ведома я не имею права завести мотор. — Он не будет против, Линкольн, клянусь тебе. Пожалуйста… Я просто хочу уехать. Хочу вернуться домой, — её голос сорвался, превратившись в жалобную, почти детскую просьбу, лишённую всякой гордости. Телохранитель замялся, его суровое лицо на миг смягчилось. — Я могу прямо сейчас позвонить ему на личный номер и спросить… — начал было он, потянувшись к карману пиджака, но Кларк испуганно перебила его на полуслове: — Нет! Не надо звонков. Я… я сейчас сама поднимусь к нему в кабинет и всё решу. Ты подождешь меня здесь? Не уедешь? Линкольн посмотрел на неё сверху вниз и вдруг добродушно, по-человечески тепло улыбнулся. Эта улыбка мгновенно разгладила суровые складки у его губ. — Ну куда я денусь, госпожа? Это моя работа — ждать вас. Кларк выдохнула и ответила ему слабой, но искренней улыбкой. В этот короткий миг она в очередной раз мысленно поблагодарила судьбу за то, что из всех бездушных наёмников на роль её личного стража был выбран именно Линкольн. Жесткие рамки контракта строго-настрого запрещали им дружеские отношения, стирая любые проявления личных привязанностей. И всё же он оставался единственным человеком за всё последнее, мучительное время, чьё присутствие в своей жизни она искренне ценила. Линкольн не искал выгоды, не плёл интриг за её спиной. Он обладал той редкой, первозданно чистой и прекрасной душой, которая в её извращённом, насквозь прогнившем мире больших денег и чужих амбиций казалась настоящим, бесценным чудом. Она развернулась и снова рванула внутрь здания. Оказавшись в пустом, сияющем зеркальным блеском холле, она почти влетела в кабину скоростного лифта. Нажав на нужную кнопку, Кларк замерла, прижавшись спиной к прохладной металлической панели. Ожидание казалось ей изощрённой пыткой — лифт бесшумно и стремительно уносил её вверх, мимо этажей, а внутри неё всё сжималось от страха и нетерпения. Наконец зеркальная кабина тихо и мелодично запищала, оповещая о прибытии. Тяжёлые створки дверей разошлись в стороны. Кларк быстрыми шагами преодолела пару крутых поворотов длинного, застеленного ковровой дорожкой коридора. Она уже была готова без стука, на одном дыхании забежать внутрь кабинета, но в последний момент какая-то внутренняя вспышка самообладания заставила её резко одёрнуть себя. Она замерла перед массивной дверью, сделала глубокий вдох и лишь затем коротко, нерешительно постучала. Помедлив секунду, девушка аккуратно приоткрыла дверь, заглядывая в полосу тёплого света. — Можно к Вам? — спросила она очень тихо, но достаточно чётко, чтобы её голос преодолел разделяющее их расстояние. Пожилой мужчина, сидевший за огромным столом в глубине роскошного кабинета, в ответ лишь едва заметно кивнул. Не прерывая телефонного разговора, он чисто на автомате прикрыл сухой, исчерченной венами ладонью микрофон тяжелой трубки, давая ей понять, что она может войти, но должна вести себя тихо. Кларк бесшумно прошла внутрь и замерла у порога. Она честно пыталась дать ему время закончить беседу, однако Смит-старший, судя по его размеренному, монотонному тону, вовсе не собирался сворачивать звонок поспешно только из-за её внезапного появления. Время тянулось, словно застывающая смола. Девушка нервно переминалась с ноги на ногу, теребя край своей сумочки, что с головой выдавало её взвинченное состояние. При этом она ни на мгновение не смещала с него своего пристального, лихорадочного взгляда. Этот неотрывный, давящий взор в конце концов вынудил старика прерваться. — Прошу прощения, побудьте на линии всего минуту, — вежливо, но сухо произнес мужчина в трубку, после чего нажал на круглую матовую кнопку, отключающую передачу звука с их стороны. Прибор глухо щелкнул. Смит тут же поднял на неё глаза и спросил с усталой отеческой мягкостью: — Джо, детка, что-то стряслось? Перед тем как заговорить, он ещё раз мимолётно, чисто профессионально перепроверил взглядом, точно ли кнопка заблокировала связь и их сейчас не слышат на том конце провода. Впрочем, осечки данный аппарат выдать попросту не мог. Этот безумно дорогой, хотя и обманчиво лаконичный по своему внешнему виду офисный телефон был вершиной инженерной мысли. Его разработали по специальному заказу для ведения переговоров с высшей степенью конфиденциальности. Он был оснащён многоуровневой защищённой линией связи, зашифрованными протоколами и встроенными глушилками, поэтому каждая деталь — вплоть до этой стопроцентно рабочей механической кнопки — соответствовала строжайшим стандартам безопасности и внушала абсолютное доверие. — Нет, ничего не случилось, — Кларк качнула головой, пытаясь придать голосу твёрдость. — Но я пришла попросить Вас… отпустите меня в аэропорт. Я хочу немедленно улететь обратно в Сиэтл. Старик удивлённо приподнял седые брови. — Почему так резко, Джозефина? Что за спешка посреди ночи? — Мне кажется… нет, я уверена, что всё вокруг, каждая мелочь указывает на то, что моё пребывание здесь не является необходимостью. Я здесь лишняя, мистер Смит. Моё присутствие тут ничего не решает. — С чего вдруг ты это решила? — его голос стал чуть строже, а взгляд — проницательнее. Кларк внезапно замолчала. Это внезапно воцарившееся молчание казалось ей настоящей, невыносимой каторгой, потому что внутри неё бушевал лесной пожар. Ей до боли, до хрипоты хотелось высказать этому респектабельному старику гораздо больше, чем она высказала Беллами полчаса назад. Хотелось сорваться на крик, выплюнуть всю накопившуюся желчь в гораздо более грубой, беспощадной форме, обвинить его во лжи. Но какое-то глубокое, глубоко укоренившееся чувство долга и элементарного воспитания не позволяло ей вот так, внаглую, начать швырять ему в лицо обвинения, в правдивости которых она сама пока ещё не была уверена до конца. Как бы ей ни хотелось кричать, биться кулаками о его стол и упрекать в предательстве, оставался один неоспоримый факт: этот старик приютил её, когда её мир рухнул. Как бы там ни было на самом деле, он дал ей кров и защиту. — Вы с Беллами поссорились, верно? Я угадал? — спросил Смит-старший. Характерный наклон его густых бровей изменился, морщины на лбу разгладились, отчего его стареющее лицо показалось Кларк немного расслабленным, почти благодушным. Он снисходительно вздохнул. — Дети… глупые дети. Что ж вы вечно бегаете друг от друга, как кошка с собакой? А я ведь, признаться, уже грешным делом надеялся, что между вами наконец-то началось долгожданное потепление… Девушка упрямо молчала, плотно сжав губы. Меньше всего на свете ей сейчас хотелось выслушивать что-либо о Блейке. От одного упоминания его имени к горлу подступала тошнота. — Так или иначе, Джозефина, — Смит помрачнел, возвращаясь к деловому тону, — ты вылетаешь с нами только через неделю. И это не обсуждается. Мой личный самолет сейчас стоит в ангаре Нью-Йорка на плановом техническом ремонте, — он внимательно посмотрел на девушку и, заметив, как её грудь вздымается для яростного возражения, предупреждающе поднял руку. — Даже не начинай. Мне буквально не на чем отправить тебя на западное побережье прямо сейчас. Тебе придётся набраться терпения. — Но, пожалуйста! — её лицо исказилось от подступающих слёз, она сделала шаг вперёд, отчаянно пытаясь дать ему понять, что это не минутный каприз взбалмошной девчонки, что она действительно физически не может, не хочет больше находиться в этих стенах. — Неужели совсем ничего нельзя придумать? Пожалуйста, мистер Смит, я вас очень прошу… Мужчина долго, немигающе рассматривал её, словно взвешивал что-то на невидимых весах. Его цепкие глаза на мгновение оторвались от её бледного лица и быстро пробежались по углам комнаты, словно он искал решение среди дорогих картин и кожаных переплётов, лихорадочно обдумывая, какой именно шаг предпринять, чтобы и её успокоить, и свои планы не нарушить. — Подожди за дверью, пожалуйста, — наконец произнес он, кивнув в сторону выхода. Глазами он выразительно указал на зажатую в руке телефонную трубку. — Мне нужно закончить этот разговор. Посиди в коридоре. Она покорно вышла, мягко притворив за собой дверь, и тут же с головой погрузилась в тяжелые, хаотичные мысли о происходящем. Весь её внутренний монолог, все страхи и сомнения раз за разом разбивались, точно яростные океанские волны об острые прибрежные камни, о единственную, пульсирующую в висках мысль: «Боже, хоть бы получилось… Хоть бы побыстрее уехать отсюда». В ночном коридоре было до жути, до дрожи не по себе. Большая часть сотрудников офиса уже давно разошлась по домам, и даже дежурный свет в галерее приглушили, из-за чего здесь царила мрачная, гнетущая атмосфера, сотканная из длинных уродливых теней и пугающей пустоты. Кабинеты казались заброшенными склепами. Вдруг из-за дубовой двери кабинета донеслось громкое, раскатистое: — Заходи! Кларк встрепенулась и быстро вернулась в комнату. Смит-старший уже положил трубку на аппарат и теперь смотрел на неё с едва заметной, торжествующей усмешкой. — Летишь через полтора часа, — буднично произнес он. — На личном самолете моего давнего партнера по бизнесу. Я только что уладил этот вопрос. — Благодарю Вас, сэр. Спасибо, — выдохнула она, чувствуя, как с плеч свалилась огромная, давящая глыба. — Благодарить нужно не меня, а его — за то, что у него в планах как раз была эта ночная поездка на запад. Иначе у тебя бы ни за что не вышло так легко меня уговорить, Джо. Девушка стремительно развернулась, уже готовая сломя голову бежать вниз, обратно к машине Линкольна, как вдруг в спину ей полетел его строгий, ледяной оклик: — Джозефина! Этот тон заставил её остановиться как вкопанную. Кларк медленно повернулась обратно, и её лицо мгновенно приняло не менее серьезное, холодное выражение. Она замерла, ожидая подвоха. — Будь мягче с Беллами, — наставительно и тяжело произнес старик, глядя ей прямо в душу. — Парень действительно старается ради твоего же блага, ради твоей безопасности. Любая разумная, мудрая женщина на твоем месте давно бы это оценила по достоинству. Кларк молча, едва заметно кивнула, хотя внутри неё всё клокотало от ярости и возмущения. Ей было глубоко неприятно, до отвращения противно, что кто-то посторонний с такой легкостью лезет в её и без того разрушенную личную жизнь, пытаясь расставлять там свои чужие приоритеты. Да, она знала Смита-старшего со слов своего покойного отца чуть ли не с самого детства, но они никогда не были по-настоящему близки. Для неё он оставался лишь крупным бизнес-игроком из прошлого, и подобные личные советы с его стороны казались ей верхом неуместности и наглости. Но в то же самое время сейчас ей было абсолютно, наплевать на его слова. Главное — она получила свободу. Мимолетную свободу. Она быстро преодолела тот же самый путь, который недавно прошла: лифт, зеркальный холл, выход к заднему двору. Счастливая, сияющая улыбка сама собой, неожиданно, расцвела на её лице, когда она снова выбежала на прохладный воздух к замершему у машины телохранителю. Линкольн, заметив её стремительное приближение и перемену в лице, шутливо выпрямился, приложив руку к воображаемому козырьку. Непривычно для девушки он заговорил слишком официально, поддразнивая её: — Каков будет ваш приказ, госпожа? Куда везти ваше величество? — Сколько раз просила обращаться ко мне по имени, просто "Джо", — радостно крикнула Кларк, с размаху запрыгивая на заднее сиденье автомобиля. — В аэропорт, Линкольн!