The anatomy of connection

«...люди — это не острова, как утверждал поэт. Люди — это архипелаги, соединённые под водой невидимыми перешейками боли. И когда болит у одного — отдаётся у другого, даже если он не знает об этом».

— Из эссе Олдоса Хаксли «О связи вещей», 1931 г.

***

Большой зал был залит светом. Февральское солнце, бледное и бессильное, всё же пробивалось сквозь зачарованный потолок — тот отражал небо без единого облака, но и без капли тепла. Холод стоял в зале такой, что дыхание вырывалось паром, а пальцы, сжимавшие вилки и тосты, были белыми от вечного сквозняка, гулявшего по Хогвартсу в эту зиму. Гермиона сидела за гриффиндорским столом, зажатая между Роном и Джинни. Перед ней стояла тарелка с овсянкой — нетронутой. Она не была голодна. Она была... никакой. Никакого предчувствия. Никакой тревоги. Обычное утро пятницы. Обычный завтрак. Обычный день, который обещал быть таким же, как сотни до него. — Ты слышала, что Слизнорт опять что-то затевает? — Рон наклонился к ней, его плечо коснулось её плеча, и от него пахло зубной пастой и чем-то ещё — может, тем тыквенным пирогом, который он стащил со стола, не дождавшись завтрака. — Говорят, какой-то «межфакультетский проект». Звучит как очередная чушня. — Я слышала, — ответила она, не поворачивая головы. Её взгляд скользил по залу — по столу Когтеврана, где Луна рассеянно листала «Придиру» вверх ногами, по пуффендуйцам, которые о чём-то шумно спорили, по учительскому столу, где Слизнорт уже поднялся и поправлял мантию на объёмистом животе, готовясь говорить. — Слизнорт вечно что-то затевает, — фыркнула Джинни с другой стороны. — В том семестре это был «Клуб слизней», и половина девчонок до сих пор не может забыть его рождественскую вечеринку. Помнишь, как Ромильда Вейн пыталась подлить Гарри... — Джинни, — оборвал Гарри, не поднимая глаз от тарелки, но кончики его ушей покраснели. — Не надо. — Я просто говорю, что Слизнорт любит «сотрудничество», — Джинни усмехнулась, отпивая тыквенный сок, и её веснушки — россыпь бледного золота на носу — сморщились вместе с улыбкой. — Особенно когда это приносит ему связи в Министерстве. Гермиона хотела что-то ответить — но Слизнорт уже заговорил, и его голос, густой, как патока, разлился по залу, перекрывая гул. — Дорогие студенты! Прошу минуту внимания! Зал затих. Не сразу — волнами, от стола к столу, — но затих. Слизнорт улыбался. Его усы топорщились, а глаза блестели так, как блестят глаза человека, который предвкушает собственную значимость. — Как вы знаете, Министерство магии в этом году запускает новую образовательную инициативу — Программу межфакультетского академического сотрудничества. Идея проста: лучшие умы Хогвартса должны работать вместе, вне зависимости от цвета галстука. Мы слишком долго делились на факультеты. Пришло время строить мосты. Рон фыркнул. — Мосты, — шепнул он. — Последний раз, когда я слышал про «сотрудничество» от слизеринцев, Гарри чуть не лишился руки. Гермиона не ответила. Она смотрела на Слизнорта. Что-то в его улыбке ей не нравилось. Что-то сытое. Предвкушающее. — Итак! — Слизнорт хлопнул в ладоши. — Каждый шестой курс будет разделён на пары. Один гриффиндорец — один слизеринец. Работа над совместным проектом по зельеварению в течение всего семестра. Результаты пойдут в зачёт ЖАБА. Зал взорвался. Не криками — нет, криков не было. Но шёпот, шипение, смешки — всё это поднялось к зачарованному потолку, как рой потревоженных пчёл. Кто-то зааплодировал — кажется, с пуффендуйского стола, где всегда рады любому сотрудничеству. Кто-то — кажется, с когтевранского — застонал. Гермиона сидела неподвижно. Гриффиндорец и слизеринец. Пары. Проект. ЖАБА. Она прокручивала эти слова в голове, пытаясь понять, что именно вызывает у неё холодок вдоль позвоночника. Не страх. Нет, не страх. Просто... предчувствие. — А теперь — жеребьёвка! — Слизнорт взмахнул палочкой, и перед ним возник большой стеклянный шар, внутри которого кружились пергаментные лоскутки. — Я буду вытягивать имена. Первая пара... Зал замер. Шар засветился. Слизнорт запустил в него руку — театрально, с наслаждением, — и вытащил первый лоскуток. — Нотт и Томас! Мистер Нотт — со слизеринской стороны, мистер Томас — с гриффиндорской. Прошу любить и жаловать. Дин Томас за столом Гриффиндора выругался сквозь зубы. Симус хлопнул его по плечу — то ли в поддержку, то ли в насмешку. Теодор Нотт за слизеринским столом даже не пошевелился. Только его холодные глаза сузились на долю секунды. — Паркинсон и Браун! Булстроуд и Патил!.. Имена сыпались, как камни. Гермиона смотрела на шар. Там ещё оставались лоскутки. Оставалось её имя. Она чувствовала, как Рон рядом с ней напрягается — его плечо стало каменным. Гарри перестал жевать. — Грейнджер... Сердце Гермионы ударило о рёбра. Один раз. Гулко. Как колокол. — ...и Малфой! Зал ахнул. Не зал — гриффиндорский стол ахнул. Слизеринский — зашушукался, захихикал, зашипел. Кто-то — кажется, Пэнси — издал звук, похожий на лай. Кто-то присвистнул. Гермиона не смотрела на них. Она смотрела через зал. На стол Слизерина. На него. Драко Малфой сидел, выпрямив спину, и его лицо было совершенно неподвижно. Платиновые волосы, зачёсанные назад — слишком идеально, ни одна прядь не выбивалась, — блестели в свете люстр. Его руки лежали на столе: правая — рядом с тарелкой, левая — сжимала вилку. Нет. Не сжимала. Его пальцы лежали на серебре легко, почти небрежно. Но Гермиона заметила — как безымянный палец чуть дрогнул. Как большой палец скользнул по гладкой ручке. Единственный жест. Единственная трещина в фасаде. Он не удивлён. Поняла она это мгновенно. Он не удивлён. И это было странно. Все вокруг удивлены — Пэнси сверлит её взглядом, Забини приподнял бровь, Крэбб и Гойл тупо переглядываются. А Малфой — нет. Как будто он знал. Как будто ждал. — Ты шутишь, — выдохнул Рон. Его голос был громким, слишком громким. — Малфой? Она в паре с Малфоем? — Рон... — начала Джинни. — Это бред! — Рон повернулся к ней, его уши горели, на скулах выступили красные пятна. — Ты не можешь работать с этим... с этим... — С этим — кем? — спросила Гермиона. Её голос был спокойным. Она сама удивилась, насколько спокойным. Рон открыл рот. Закрыл. Его челюсть сжалась — она видела, как под кожей ходят желваки. — Ты знаешь, кем, — выдавил он наконец. — Он Пожиратель, Гермиона. Может, ещё не официально, но его отец... — Его отец в Азкабане, — сказала она. — А он здесь. И он мой напарник по проекту. Я ничего не могу с этим сделать. — Ты можешь отказаться! Пойти к МакГонагалл, сказать, что... — Что? Что я боюсь? Что я не справлюсь? — Она повернулась к нему всем телом и посмотрела прямо в глаза. — Я не откажусь, Рон. Это мой шанс получить допуск к ЖАБА. Я не собираюсь терять его из-за того, что Малфой — хорёк. Джинни фыркнула — коротко, почти одобрительно. Гарри молчал, но его взгляд был тяжёлым. Он смотрел на неё, и она знала, о чём он думает. О прошлом годе. О том, что Малфой — это не просто хорёк. О том, что он замышляет что-то. О том, что она в опасности. Она и сама это знала. Но она не собиралась отступать. Слизнорт тем временем объявил последнюю пару — «Забини и Финниган», — и зал снова загудел. Гермиона перестала слушать. Она смотрела через зал. Малфой поправил манжету. Вот так. Медленно, лениво — большой палец скользнул под край белоснежной ткани, одёрнул, пригладил. На его мизинце блеснул серебряный перстень с фамильным гербом — она разглядела его даже отсюда, с другого конца зала. Или ей показалось? Нет, не показалось. Её глаза выхватили эту деталь, как выхватывают светлячка в темноте. Он не смотрел на неё. Ни разу. За всё время, пока зал гудел, пока Слизнорт рассыпался в похвалах новой программе, пока студенты вставали и собирали сумки, — он ни разу не взглянул в её сторону. Но его челюсть была сжата. И манжета — одёрнута трижды за минуту. Этого было достаточно. — Я пойду, — сказала она, поднимаясь. Рон что-то запротестовал, но она уже не слушала. Её сумка висела на плече. Её палочка была в рукаве. Её сердце колотилось где-то в горле, но она не позволяла себе думать об этом. Она пошла к выходу. Он выходил первым — слизеринцы покидали зал раньше, их стол был ближе к дверям. Она увидела его платиновый затылок, прямую спину, разворот плеч — он шёл, не оборачиваясь, и его шаг был ровным, размеренным, как метроном. Она ускорила шаг. — Малфой. Он не остановился. — Малфой! Он сделал ещё два шага — и только потом замер. Не обернулся. Просто встал посреди коридора, и утренний свет из высоких окон упал на его плечи, на его волосы, на его мантию цвета воронова крыла. Она подошла. Встала перед ним. — Только попробуй саботировать проект, — сказала она. Её голос звучал ниже, чем обычно. — И я лично прослежу, чтобы Слизнорт вычел баллы. У тебя. Не у меня. Он не отвечал. Его глаза — серые, как февральское небо, — смотрели на неё, но как будто сквозь. Как будто она была не человеком, а предметом. Препятствием. Задачей, которую нужно решить. Потом он выдохнул — медленно, сквозь зубы. — Грейнджер, — сказал он, и его голос был точно таким же, каким она его запомнила: ленивым, тягучим, с каплей яда на кончике языка. — Это ты не путайся под ногами. Я не собираюсь проваливать ЖАБА из-за твоей манеры всё усложнять. — Я усложняю? — Она почувствовала, как внутри что-то закипает — не ярость, нет, что-то другое, острее. — Это ты... Он повернулся. Резко. Слишком резко для того, кто только что изображал ледяное спокойствие. Его волосы качнулись, поймали свет, и она увидела — на долю секунды — что-то в его глазах. Не пустоту. Не холод. Что-то живое. Что-то, что он тут же спрятал. — Я — что? — сказал он. Тихо. Почти шёпотом. — Договаривай. Она выдохнула. — Дурак, — сказала она. И ушла. Она не обернулась. Но спиной чувствовала — он стоит и смотрит. И ещё она чувствовала — странное, неожиданное, — как уголок его рта дрогнул. То ли в усмешке. То ли в спазме. Она не знала, что именно. Но запомнила. Коридор был пуст. Почти пуст — только она и он, и длинная полоса солнечного света, протянувшаяся от высокого окна до противоположной стены, как золотая дорожка, по которой никто не шёл. Остальные студенты разошлись по классам. Уроки ещё не начались — была та странная пауза между завтраком и первым звонком, когда коридоры Хогвартса затихали, набирая воздух перед дневной суетой. Гермиона шла быстро. Её шаги отдавались от каменных плит — не гулко, а сухо, как удары метронома. Она не бежала. Она не позволяла себе бежать. Но её сердце колотилось где-то в основании горла, и она чувствовала пульс в висках — размеренный, настойчивый, как напоминание о том, что она только что сделала. «Дурак». Она назвала его дураком. При всех. Нет, не при всех — в коридоре, наедине, — но всё же. Она, Гермиона Грейнджер, староста, лучшая ученица, человек, который всегда взвешивает слова, — назвала Драко Малфоя дураком. И ушла. И не обернулась. И теперь она шла по коридору, сжимая лямку сумки так, что костяшки побелели, и думала: «Зачем? Зачем я вообще подошла к нему? Что я хотела доказать?» Она не знала ответа. Но что-то в ней — что-то глубинное, не поддающееся логике — знало: если бы она не подошла, если бы не сказала, если бы не посмотрела ему в глаза и не бросила это слово, как перчатку, — она бы проиграла. Ещё до начала проекта. Ещё до первой встречи в лаборатории. Проиграла бы просто потому, что он ждал этого. Ждал, что она испугается. Что она отступит. Что она будет жаловаться МакГонагалл, или Слизнорту, или кому-то ещё. Она не отступила. И всё же — что-то саднило. Не в груди — где-то глубже, под рёбрами, как заноза, которую не вытащить пальцами. Его взгляд. То, как он повернулся — слишком резко. То, как дрогнул уголок его рта. «Договаривай». Она тряхнула головой, отгоняя мысль. Это не имело значения. Он — Малфой. Хорёк. Слизеринский принц с серебряным перстнем на мизинце и ядом на языке. Она знала его шесть лет. Шесть лет он называл её грязнокровкой. Шесть лет он унижал её друзей, её происхождение, её саму. И то, что теперь они — напарники по проекту, ничего не меняло. Ничего. Гермиона все же решила, нужно поговорить нормально,  она завернула за угол. Он стоял у окна. Не спиной к ней — вполоборота. Платиновые волосы, всё ещё безупречные, хотя прошло уже некоторое время с тех пор, как она видела его в зале. Мантия небрежно перекинута через локоть — слишком тепло для февраля, но Малфой никогда не одевался по погоде, он одевался по статусу. Сейчас он был без мантии, в одной рубашке — белой, с высоким воротником, — и рукава были закатаны до локтей. Это было... странно. Она не могла вспомнить, чтобы когда-нибудь видела его с закатанными рукавами. Малфой всегда был застёгнут на все пуговицы. Всегда идеален. Всегда — как картинка из журнала «Ведьмин досуг», который листала её мама в маггловском мире. А сейчас он стоял, облокотившись о подоконник, и смотрел в окно. Его предплечья — бледные, с выступающими венами — лежали на каменном подоконнике. В одной руке он держал палочку. Не направлял ни на кого — просто вертел между пальцев, как делают, когда нервничают или думают. Она подошла ближе. Её шаги он услышал — палочка замерла на пол-обороте. — Если ты пришла извиняться, — сказал он, не поворачивая головы, — то не трать время. Мне плевать. Голос был ровным. Скучающим. Тем самым голосом, которым он шесть лет цедил оскорбления — лениво, почти нехотя, как будто делать ей больно было для него рутиной. — Я не извиняюсь, — сказала она. Её собственный голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Я хочу договориться о правилах. Он повернул голову. Медленно. Сначала — профиль: острый нос, линия челюсти, ресницы — слишком длинные для парня, нечестно длинные. Потом — глаза. Серые. Сейчас они не были холодными. Они были никакими. Пустыми, как февральское небо за окном. — Правилах? — переспросил он, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на интерес. — Ты пришла ко мне, чтобы обсудить правила? — Да. — Она не отступила, хотя он смотрел на неё так, будто она была экспонатом на выставке абсурда. — Мы будем работать вместе до конца семестра. Я не жду, что ты станешь... — она запнулась, подбирая слово, — ...приятным. Но я жду, что ты будешь профессионален. Никаких саботажей. Никаких грязнокровок. Никаких... — Грязнокровка, — сказал он. Тихо. Спокойно. Как будто пробовал слово на вкус. Гермиона замерла. Воздух в коридоре стал плотным, как вода. Её пальцы, сжимавшие лямку сумки, онемели. Она почувствовала, как внутри поднимается волна — та самая, которую она училась подавлять шесть лет, та самая, от которой в горле вставал ком, а глаза начинало жечь. Но она не заплакала. Она смотрела на него — прямо, не отводя глаз. И он смотрел на неё. И что-то в его лице изменилось. На секунду. На долю секунды. Что-то дрогнуло в уголке рта — не усмешка, нет. Скорее, как будто он сам не ожидал, что скажет это. Как будто слово вырвалось само, по привычке, и теперь он не знал, что с ним делать. — Нет, — сказала она. Её голос не дрожал. — Так не пойдёт. Он моргнул. — Ты слышал, что я сказала. — Она сделала шаг вперёд. Один. Совсем небольшой. Но его оказалось достаточно, чтобы расстояние между ними сократилось до чего-то почти неприличного. Она чувствовала запах его одеколона — что-то древесное, с горьковатой нотой. — Мы работаем вместе. Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно. Но это слово ты больше не произносишь. Никогда. При мне — никогда. Он молчал. Его палочка замерла между пальцев. Взгляд — серый, непроницаемый — скользил по её лицу. Лоб. Глаза. Губы. Подбородок. Он рассматривал её как будто впервые. Как будто до этого момента она была просто фоном, просто частью декораций, просто «Грейнджер» — и вдруг стала чем-то другим. Чем-то, что заслуживает внимания. — Или что? — спросил он. — Или я сделаю так, что ты пожалеешь. Он улыбнулся. По-настоящему — уголком рта, едва заметно, но это была улыбка. Не добрая. Не злая. Просто... живая. — И что же ты сделаешь, Грейнджер? Пожалуешься МакГонагалл? Или своему дружку Поттеру? Или, может, Уизли — он, кажется, у тебя главный защитник? — Он чуть склонил голову набок, и солнечный свет упал на его скулы, высветив бледную кожу и тени под глазами. — Что ты можешь мне сделать? — Я могу сделать так, что ты провалишь проект, — сказала она. Медленно. Чётко. Каждое слово — как удар метронома. — Я могу не являться в лабораторию. Я могу саботировать работу. Я могу написать отчёт так, что Слизнорт решит, будто ты — бездарность. У меня, Малфой, есть доступ к твоим оценкам. К твоим результатам. К твоему будущему. И если ты думаешь, что я не воспользуюсь этим... Она не договорила. Он смотрел на неё — и что-то в его глазах менялось. Не гнев. Не страх. Что-то третье. Что-то, чему она не знала названия. — Ты не сделаешь этого, — сказал он. — Почему? — Потому что ты — Грейнджер. — Он произнёс её фамилию без яда, без насмешки — просто как факт. — Ты не умеешь саботировать. Ты не умеешь врать. Ты не умеешь подставлять. Ты — ходячий учебник по нравственности. Ты скорее умрёшь, чем нарушишь правила. Она открыла рот — и закрыла. Он был прав. Она ненавидела, что он был прав. Она действительно не могла саботировать проект. Не потому что боялась последствий. А потому что это было неправильно. Потому что проект был важен. Потому что ЖАБА были важны. Потому что она не могла опуститься до его уровня, даже если очень хотела. — Вот видишь, — сказал он, и его улыбка стала чуть шире. — Ты не можешь мне ничего сделать, Грейнджер. Так что давай без угроз. Просто делай свою работу. Я буду делать свою. И мы оба переживём этот семестр. Он отлепился от подоконника, взял мантию и перекинул через плечо. Палочка исчезла в рукаве — быстро, привычно. Он шагнул мимо неё — и замер. — Кстати, — сказал он, не оборачиваясь. — То, что ты назвала меня дураком. Это было... — пауза. Долгая. Слишком долгая для того, кто всегда знает, что сказать. — ...неожиданно. И ушёл. Гермиона осталась стоять у окна. Её сердце колотилось. Её пальцы всё ещё сжимали лямку сумки. Её щёки — она чувствовала — горели. Она смотрела в окно на февральское небо и думала: «Что это было?» Она не знала. Но что-то изменилось. Что-то сдвинулось. Как будто плита в древнем механизме встала на место — и механизм начал вращаться. Она встряхнула головой и пошла на урок. День прошёл как в тумане. Нет, она функционировала как обычно — отвечала на вопросы МакГонагалл, записывала формулы на Нумерологии, даже съела половину обеда, хотя не почувствовала вкуса. Но мысли всё время возвращались к коридору. К его голосу. К тому, как он повернулся — слишком резко. К его «договаривай». И к её собственному «дурак», брошенному через плечо, как перчатка. После уроков она зашла в библиотеку. Мадам Пинс выдала ей три тома по сенсорной магии — Бэгмен, Страут и старый трактат Линфреда, пахнущий плесенью и временем. Гермиона прижала книги к груди и вышла в коридор. Пора было идти в лабораторию. Та находилась в подземельях — не в тех, где Снейп шесть лет учил их зельеварению, а дальше по коридору, за старой дубовой дверью, которую она раньше не замечала. Может быть, дверь была заколдована. Может быть, просто не попадалась на глаза. Она пришла за пятнадцать минут. Лаборатория оказалась небольшой. Два стола — напротив друг друга, как дуэльные позиции. Два медных котла, начищенных до блеска. Шкаф с ингредиентами: стеклянные банки с кореньями, сушёными травами, порошками всех оттенков — от бледно-жёлтого до ядовито-зелёного. Над каждым — табличка с названием. Почерк Слизнорта, витиеватый, с завитушками. На центральном столе лежал пергамент. «Экспериментальное зелье тактильной эмпатии. Разработка и тестирование сыворотки, позволяющей двум волшебникам чувствовать физическое состояние друг друга на расстоянии для координации в боевых условиях». Она прочитала дважды. Потом ещё раз. Пальцы скользили по строчкам, а в голове уже всплывали ссылки — Бэгмен, глава четвёртая, Страут, раздел об эмпатических связях... Дверь открылась. Малфой вошёл. Не извинился. Не поздоровался. Просто перешагнул порог и остановился, обводя лабораторию тем же взглядом, каким, наверное, оценщик осматривает имущество должника. Его ноздри дрогнули — принюхался. Пахло сушёной ромашкой, старым пергаментом и металлом от котлов. — Уютненько, — сказал он. Голос ленивый, растянутый. — Как в подземельях, только без пыток. Почти. Гермиона подняла голову. — Ты опоздал. — На семь минут. — Он снял мантию, небрежно бросил на спинку стула. — Ты засекала? Она не ответила. Он сел напротив — и теперь они оказались лицом к лицу. Два стола. Два котла. Как дуэлянты перед началом поединка. Только вместо палочек — пипетки, вместо заклинаний — формулы. — Я прочитала инструкцию, — сказала она, пододвигая к нему пергамент. — Зелье тактильной эмпатии. Сыворотка, позволяющая чувствовать физическое состояние напарника на расстоянии. Разрабатывалось для боевых магов Отделом Тайн в... — Я знаю, для чего оно разрабатывалось, — перебил он. — Чувствовать боль друг друга. Очень... интимно, не находишь? Он посмотрел на неё — и в его глазах блеснуло что-то, от чего ей захотелось отдёрнуть руку. Она не отдёрнула. — Это наука, — сказала она ровно. — Не интимность. Физиология. Передача нервных импульсов на расстоянии. — Физиология, — повторил он, растягивая слово. — Ты всегда такая скучная, Грейнджер? — Я точная. Не скучная. — Она раскрыла книгу. — Бэгмен рекомендует начать с пропорций. Пять капель экстракта горькой полыни на стандартный котёл. — Три. Она подняла глаза. — Что? — Три капли. Не пять. — Он откинулся на спинку стула. — Бэгмен писал свой трактат пятьдесят лет назад. С тех пор экстракт выпаривают сильнее. Концентрация выросла. Если мы нальём пять капель современного экстракта, мы не усилим связь — мы сожжём нервные окончания. Начнём с трёх. Она смотрела на него. Он смотрел на неё. В лаборатории было тихо — только где-то в стене гудела старая магическая труба. — Откуда ты знаешь? — спросила она. — Семейная лаборатория. Я варил зелья до того, как научился читать. Она хотела возразить — но возразить было нечего. Он был прав. Она не знала про концентрацию экстракта. Этого не писали в учебниках. Это знали только те, кто варил зелья руками, а не по книге. — Хорошо, — сказала она. — Три капли. Но если не сработает... — Тогда ты скажешь «я же говорила», и мы добавим ещё. — Он усмехнулся. — Я знаю твой сценарий. Я видел его шесть лет подряд. Она не ответила. Встала, подошла к шкафу, взяла склянку с экстрактом. Вернулась. Он уже закатал рукава — и она снова увидела его предплечья. Бледные. С выступающими венами. Никаких меток. Пока. Она потянулась за пипеткой. Он тоже потянулся. Их пальцы встретились над столом. Его кожа была тёплой. Неожиданно тёплой для человека, который всегда казался ледяным. Она отдёрнула руку — быстрее, чем нужно. Он заметил. — Расслабься, Грейнджер, — сказал он. — Я не кусаюсь. — Зато я могу. Слова вырвались раньше, чем она успела их остановить. Он замер. На секунду. А потом — уголок его рта дрогнул. Не усмешка. Не улыбка. Что-то между. — Хорошо, — сказал он. — Три капли. Начинаем. И она начала отмерять. Они работали. Не вместе — рядом. Каждый делал своё дело, но воздух между ними был плотным, наэлектризованным, как перед грозой. Гермиона отмеряла экстракт горькой полыни — три капли, ровно, как он сказал. Пипетка в её пальцах не дрожала. Она не позволила бы ей дрожать при нём. — Не капай мимо, — сказал он, не поднимая глаз от своих записей. — Котёл, а не стол. — Я знаю, куда капать, Малфой. — Да? А по твоему лицу не скажешь. Ты смотришь на пипетку так, будто она тебя укусит. Она сжала зубы и медленно, ровно выдавила три капли. Экстракт упал в котёл — по воде пошли круги, зеленоватые, маслянистые. — Вот, — сказала она. — Три капли. Можешь проверить. — Не нужно. Я вижу. — Он наконец поднял голову и посмотрел на котёл. — Удивительно. Ты умеешь считать до трёх. А я думал, предел гриффиндорцев — два. — А я думала, предел слизеринцев — ноль, — сказала она, не успев остановиться. — Но ты, кажется, даже до него не дотягиваешь. Он замер. На секунду. Потом уголок его рта дёрнулся. — Остроумно, Грейнджер. Где взяла? В «Пособии для начинающих спорщиков»? — В «Пособии для тех, кто устал от самодовольных хорьков». Первое издание. Дарственная копия. Он усмехнулся. Коротко, почти беззвучно. И потянулся за ножом — длинным, с серебряной рукоятью, явно не из школьного набора. Лезвие блеснуло в свете магических светильников. — Корень мандрагоры, — сказал он. — Я нарежу. — Я сама могу. — Ты можешь многое, Грейнджер. Например, испортить ингредиент. Мандрагора капризна. Резать нужно вдоль волокон. Ты, конечно, знала это из своих книжек? Она знала. Но не сказала. Он взял корень — уродливый, узловатый, похожий на сморщенного младенца, — и положил на доску. Его пальцы двигались с неожиданной, хирургической точностью. Лезвие скользило вдоль волокон, оставляя за собой тонкие, почти прозрачные пластинки. — Смотри и учись, — сказал он. — Это называется «нарезка». Не то что вы на Гриффиндоре делаете — дрова для камина. — Мы хотя бы знаем, для чего нужен камин, — сказала она. — А ты, наверное, думаешь, что огонь разводят домовики. — Домовики разводят огонь. Я развожу впечатление. Пока у меня получается. Она фыркнула. Он продолжал резать, и пластинки корня ложились на доску одна за другой — ровные, как по линейке. — Готово, — сказал он, сдвигая нарезку в ладонь. — Добавляй. Медленно. Щепотку за щепоткой. Размешивай девять раз против часовой. И не торопись. — Я знаю, как... — Я уже понял, что ты всё знаешь. Но почему-то, когда ты открываешь рот, мне хочется проверить. Она выхватила щепотку из его ладони быстрее, чем нужно. Их пальцы соприкоснулись — её тёплые, его холодные, — и она отдёрнула руку. — Расслабься, — сказал он. — Я не заразный. — Жаль. Может, тогда ты бы держался подальше. Он улыбнулся — на этот раз по-настоящему, широко, но улыбка была не доброй. Скорее, как у кота, который нашёл мышь и ещё не решил, играть с ней или съесть. — Знаешь, Грейнджер, — сказал он, усаживаясь на своё место и закидывая ногу на ногу, — если бы твой ум работал так же быстро, как твой язык, ты бы уже изобрела лекарство от всех болезней. — А если бы твои манеры работали так же хорошо, как твой нож, ты бы, может быть, не сидел один за столом Слизерина. Он замолчал. На секунду. Его глаза сузились, и она поняла, что попала. Не в бровь, а в глаз. Прямо в то, о чём он не говорил. Прямо в трещину. — Ты следишь за тем, с кем я сижу? — спросил он. Голос стал тише. Опаснее. — Трудно не заметить. Ты сидишь с Крэббом и Гойлом. Это не компания. Это массовка. — А ты сидишь с Поттером и Уизли. Это не друзья. Это фан-клуб. — По крайней мере, они не пускают слюни на мантию. Он смотрел на неё. Она смотрела на него. В лаборатории было тихо — только зелье в котле тихо шипело, меняя цвет с прозрачного на бледно-голубой. — Добавляй корень, — сказал он наконец. — Зелье остывает. Она всыпала первую щепотку. Размешала. Вторую. Размешала. Третью. Зелье густело, становилось вязким, цвет углублялся до индиго. Девять раз против часовой — медленно, как он сказал. Она не сбилась. — Готово, — сказала она, вынимая палочку. Он подошёл, заглянул в котёл. Его плечо оказалось рядом с её плечом. Слишком близко. Она почувствовала запах его одеколона — древесный, с горьковатой нотой, — и отодвинулась. — Неплохо, — сказал он. — Для человека, который учился по книжкам. — Книжки хотя бы не опаздывают на семь минут. — Книжки хотя бы не говорят глупостей. — Тогда читай книжки. А я пойду. Она собрала свои пергаменты, убрала склянки, затушила огонь под котлом. Он не двигался. Сидел на своём месте, вертел в пальцах нож — тот самый, с серебряной рукоятью. — Завтра в это же время, — сказал он, не глядя на неё. — Не опаздывай. — Это ты не опаздывай. — Я — Малфой. Мне можно. Она фыркнула и пошла к двери. У самого порога остановилась. — Малфой. — М? — Три капли — это было правильно. Он повернул голову. Их взгляды встретились. И впервые за вечер он ничего не ответил. Просто посмотрел — долго, пристально, без усмешки. — Я знаю, — сказал он наконец. — Спокойной ночи, Грейнджер. Она вышла. Дверь закрылась за спиной с глухим стуком. В подземельях было холодно, и она прижала книги к груди, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она не знала, что это было. Не хотела знать. Но его взгляд — тот, последний, — она запомнила. ——— Утро началось рано — ещё затемно, — но в библиотеку она пришла не сразу. Сначала был холодный душ в общей ванной, где вода никак не хотела теплеть, и она стояла под ледяными струями, считая про себя до тридцати, пока кожа не онемела. Потом — завтрак в Большом зале. Быстрый, почти безвкусный: тост, яйцо, глоток чая, который обжёг нёбо. Рон что-то говорил про квиддичную тренировку — кажется, он звал её посмотреть, — но она кивнула невпопад и ушла до того, как он закончил. В библиотеку она отправилась сразу после. Шла через пустые коридоры — субботнее утро, студенты ещё спали или лениво тянулись к завтраку, — и её шаги отдавались от каменных плит гулко, одиноко. Под мышкой она несла вчерашние записи. В голове всё ещё крутились фразы из трактата Линфреда — она перечитывала их перед сном, пока глаза не начали слипаться. «Связь тел возможна только при наличии общего резонансного контура». Что это значило? Какой контур? Как его создать? Мадам Пинс отпирала дверь ровно в восемь. Гермиона стояла у входа уже в семь пятьдесят восемь. Библиотекарша — сухая, как старый пергамент, с вечно поджатыми губами — посмотрела на неё поверх очков и издала звук, похожий на вздох. — Мисс Грейнджер. Вы хотя бы спите? — Иногда, мадам. — Это неправильно. — Я знаю. Она прошла внутрь, вдохнула знакомый запах — пыль, старый пергамент, время, — и села за тот же стол, что и вчера. У окна. С видом на внутренний двор. Там было пусто — только снег, серый от февральской грязи, и одинокий ворон на ветке. Она разложила книги. Раскрыла Бэгмена на заложенной странице. Пробежала глазами по строчкам — «для усиления сенсорного канала рекомендуется аконитовая эссенция в пропорции один к десяти...» — и начала записывать. Её перо скрипело по пергаменту, оставляя ровные строчки с аккуратными пометками на полях. Время шло. Она перевернула страницу. Потом ещё одну. В библиотеке было тихо — только шорох перьев, далёкий шелест мантий, скрип половиц под ногами мадам Пинс. Где-то через час начали подтягиваться другие студенты: пара когтевранцев села за соседний стол, третьекурсница с Пуффендуя искала что-то в каталоге. Гермиона не поднимала головы. Но она заметила. Заметила, что её взгляд скользит к двери каждый раз, когда та открывается. Сначала — просто рефлекс. Потом — чаще. Потом — она поймала себя на том, что ждёт. Ждёт определённой фигуры. Платиновых волос. Мантии цвета воронова крыла. Ленивой походки, которая всегда казалась ей невыносимо самодовольной. Она ждала Малфоя. Осознание пришло резко — как пощёчина. Она замерла, уставившись на пергамент, и почувствовала, как щёки наливаются теплом. Не от смущения — от злости. На себя. «Он не придёт. С какой стати ему приходить? Это библиотека. Он, скорее всего, ещё спит. Или завтракает. Или делает что угодно другое, что делают нормальные люди субботним утром, вместо того чтобы сидеть над книгами». Она сжала перо так, что побелели костяшки. Потом заставила себя разжать пальцы. Положила перо на стол. Выдохнула. «Это проект. Ничего больше. Ты ищешь информацию для проекта. Он — твой напарник. Ты ждёшь его, потому что он должен помогать. Это логично». Логика не убеждала. Она убрала прядь волос за ухо — нервный жест, который появлялся у неё всегда, когда она врала себе, — и снова склонилась над книгой. Но глаза уже не читали. Они скользили по строчкам, не улавливая смысла. А уши — предательски — ловили каждый звук у двери. Скрип. Это всего лишь первокурсница с кипой книг. Шаги. Это мадам Пинс, обходящая зал. Тишина. Это — она сама, задерживающая дыхание при каждом шорохе. «Прекрати». Она не прекращала. Через час — или два, она не заметила — она захлопнула книгу Бэгмена и перешла к Страуту. «Эмпатические связи в истории волшебных войн». Глава четвёртая: «Случаи спонтанной связи между врагами». Она вчиталась. Два волшебника, сражавшиеся на противоположных сторонах в войне гоблинов, случайно выпили одно и то же зелье и оказались связаны на три дня. Они не могли причинить друг другу боль, не чувствуя её сами. Война для них закончилась. Гермиона перевернула страницу. «Интересно, — написала она на полях. — Связь как оружие. Связь как щит». А потом дверь открылась снова, и она подняла голову. Это был не он. Всего лишь Дин Томас с книгой по трансфигурации. Гермиона опустила глаза. Её челюсть была сжата. Её пальцы — снова побелели на пере. «Дура», — подумала она. И продолжила читать. Он пришёл вовремя. Гермиона услышала его шаги за дверью — не ленивые, как вчера, а ровные, размеренные, — и за секунду до того, как дверь открылась, она уже знала: он не опоздает. Малфой вошёл, кивнул — коротко, даже не глядя на неё, — и сразу направился к своему столу. Мантия полетела на спинку стула, рукава закатаны до локтей, на мизинце — всё тот же серебряный перстень. Сегодня он выглядел иначе. Собраннее. Может быть, потому что выспался. Может быть, потому что суббота. А может быть — и это кольнуло её где-то под рёбрами, — потому что вчерашний вечер что-то сдвинул. — Ты вовремя, — сказала она, не удержавшись. — Ты удивлена, Грейнджер? — Он прошёл к шкафу с ингредиентами и начал доставать склянки. — Я тоже умею быть пунктуальным. Просто обычно не хочу. — А сегодня захотел? — Сегодня мне нечем заняться. Суббота. Все разъехались в Хогсмид. — Он поставил на стол банку с корнем мандрагоры. — Кроме нас, конечно. Мы — два неудачника, которые сидят в подземельях. — Я не неудачница, — сказала она, поджигая огонь под котлом. — Я — исследователь. — Исследователь — это неудачник, который научился красиво говорить о своей скучной жизни. — А ты тогда кто? Ассистент исследователя? — Я — жертва обстоятельств. Она фыркнула и повернулась к котлу. Зелье, оставленное вчера под стазисом, ждало их. Основа готова — тёмно-синяя, с искрами, которые вспыхивали и гасли в глубине. Сегодня предстояло добавлять аконитовую эссенцию. Малфой взял нож — тот самый, с серебряной рукоятью, — и придвинул к себе разделочную доску. — Я нарежу корень. Ты следи за температурой. — Я помню. — Я напоминаю. Она не ответила. Вместо этого она склонилась над котлом, проверяя огонь. Пламя должно быть ровным, без скачков. Аконитовая эссенция капризна — если температура поползёт вверх, зелье свернётся. Если вниз — не активируется. Она отрегулировала горелку, сверилась с термометром. Сто восемьдесят градусов. Ровно. Малфой работал молча. Его нож двигался плавно, без нажима. Корень мандрагоры — уродливый, узловатый — поддавался ему, как будто узнавал руку. Пластинки ложились на доску одна к одной: тонкие, ровные, почти прозрачные. Гермиона следила за ним краем глаза — и злилась на себя за это. Ей не должно быть интересно, как он режет. Ей не должно быть интересно, как он двигается. Но его пальцы — длинные, бледные, с серебряным перстнем — делали что-то, от чего она не могла оторваться. — Ты смотришь на меня, а не на котёл, — сказал он, не поднимая головы. — Я смотрю на котёл. — Врёшь. — Проверяю, не испортил ли ты корень. — Я не порчу ингредиенты, Грейнджер. — Он поднял глаза и посмотрел на неё. — В отличие от некоторых. — Я ничего не портила. — Вчера ты чуть не налила пять капель экстракта. — Но не налила же. — Только потому что я тебя остановил. — Ты не останавливал. Ты... поправил. — Поправил, — повторил он, растягивая слово. — Красиво сказано. Ты явно училась у маггловских юристов. — Я училась у книг. Попробуй как-нибудь. Он усмехнулся — коротко, одними уголками губ, — и вернулся к нарезке. Она — к котлу. Тишина снова сомкнулась над ними, но теперь она была не напряжённой. Почти рабочей. Он закончил нарезать и сдвинул пластинки корня в ладонь. Она встала, чтобы взять аконитовую эссенцию из шкафа, и на секунду они оказались рядом — плечо к плечу. Она почувствовала запах его одеколона. Он почувствовал запах её шампуня — что-то травяное, простое. Никто из них не отодвинулся. — Держи, — сказала она, протягивая ему тёмный пузырёк. — Ты мне доверяешь эссенцию? — спросил он, беря пузырёк. Его пальцы — нарочно? — задели её запястье. — Я доверяю тебе не испортить зелье. Это другое. — Ну да. — Он отмерил три капли, добавил в котёл. Зелье зашипело, цвет начал меняться — от тёмно-синего к серебристо-серому. — Доверие к моим навыкам, но не ко мне. Как прагматично. — Я прагматик. — Ты — Грейнджер. Это почти одно и то же. Она не ответила. Вместо этого она взяла пипетку и начала добавлять корень — щепотку за щепоткой, как он учил вчера. Медленно. Девять раз против часовой. Зелье густело, серебристый цвет углублялся, становился похожим на жидкую ртуть. Она размешивала. Он следил за огнём. Их движения синхронизировались без слов — она опускала пипетку, он убавлял пламя. Она брала половник, он пододвигал чистую склянку. Они не договаривались. Просто делали. Ритм. Наконец-то складывался ритм. — Готово, — сказала она, вынимая палочку. Зелье в котле замерло — серебристое, с перламутровыми разводами. — Если мои расчёты верны, завтра можно пробовать тестировать. — Если мои расчёты верны, — сказал он, — то тестировать будем послезавтра. Нужно дать акониту настояться. Она сверилась с записями. Он был прав. Опять. Она сжала челюсть, но кивнула. — Хорошо. Послезавтра. Он отодвинул свой стул и встал. Потянулся за мантией — и замер на полпути, не глядя на неё. — Неплохо, — сказал он. — Для гриффиндорки. Гермиона подняла голову. Он стоял к ней вполоборота, застёгивая мантию, и его лицо было непроницаемо — но голос звучал иначе. Не насмешливо. Почти нейтрально. — Что, Малфой, комплимент? — спросила она. — Ты заболел? — Констатация факта. — Он взял сумку со стола и направился к двери. — Не обольщайся. И вышел. Она стояла у котла, сжимая в пальцах палочку, и смотрела на дверь. Зелье за спиной тихо светилось — серебристое, перламутровое. Ритм, который они нащупали, всё ещё пульсировал в воздухе. И что-то в груди — против её воли, против всякой логики — пульсировало вместе с ним. Гостиная гудела. Субботний вечер — время, когда Гриффиндор сбрасывал мантии, развязывал галстуки и выдыхал после учебной недели. Кто-то играл в волшебные шахматы у камина — слышался треск фигур и возмущённый голос Симуса, чей ферзь только что разбил его же ладью. Кто-то листал «Ежедневный Пророк», перебрасываясь ленивыми фразами о квиддиче. Лаванда и Парвати сидели на диване, склонившись над каким-то журналом, и хихикали, прикрывая рты ладонями. Джинни, свернувшись в кресле с ногами, вязала что-то ярко-оранжевое — кажется, шарф для Гарри, хотя она никому не признавалась. Гермиона вошла, когда часы над камином показывали начало десятого. Она задержалась в лаборатории дольше, чем планировала — переписывала записи, сверяла расчёты, проверяла, как остывает зелье. А на самом деле — просто сидела в тишине опустевшей лаборатории и смотрела на серебристую поверхность в котле. Думала. Не о зелье. — Вот она! — голос Рона прозвучал раньше, чем она успела дойти до лестницы. — Гермиона, где ты была? Мы тебя обыскались. Она подошла к камину. Гарри и Рон сидели в креслах друг напротив друга, между ними на низком столике стояла шахматная доска — партия, судя по всему, затяжная: фигуры устало переминались, а чёрный король и вовсе лежал на боку, притворяясь мёртвым. — Я была в лаборатории, — сказала она, опускаясь на диван рядом с Джинни. — Мы с Малфоем варили основу. Рон скривился так, будто она сказала «мы с Малфоем ели слизней». — Малфой, — повторил он, и его голос стал на полтона ниже. — Ты провела с ним вечер пятницы, а теперь ещё и субботу. Это уже не проект, это... я не знаю. Свидание. — Рон! — Гермиона почувствовала, как щёки вспыхнули. Она схватила диванную подушку и швырнула в него — не сильно, скорее для вида. — Это не свидание. Это зельеварение. Там нет ничего... такого. — Ага, — сказал Гарри, не поднимая глаз от доски. Его голос звучал нейтрально, но Гермиона слишком хорошо его знала, чтобы не заметить лёгкое напряжение в уголках губ. — Просто зельеварение. В подземельях. Наедине. Весь вечер. — И вчера, — добавил Рон. — И завтра, наверное, тоже. — Завтра мы не работаем, — сказала она. — Зелье должно настояться. — А, ну тогда конечно. — Рон всплеснул руками. — Если зелье настаивается, то всё в порядке. Это всё меняет. Джинни фыркнула, не отрываясь от вязания. — Рон, ты ведёшь себя как ревнивая девица, — сказала она. — Дай ей поработать. Это её проект. Её оценки. И вообще — она же не с Малфоем встречается, а с котлом. — Спасибо, Джинни, — сказала Гермиона. — Пожалуйста. Хотя, знаешь, — Джинни подняла глаза и посмотрела на неё с лёгкой усмешкой, — если бы ты с ним встречалась, это было бы даже забавно. Представляешь лицо его отца? — Джинни! — воскликнула Гермиона, но Рон её перебил: — Не смешно. Малфой — Пожиратель. Может, ещё не официально, но его семья... его отец... ты знаешь, что Люциус Малфой пытался убить Гарри и меня на втором курсе? И это не считая всего остального. — Я знаю, Рон, — сказала Гермиона. Её голос стал тише. — Я всё знаю. Но Драко — не его отец. В комнате повисла тишина. Даже шахматные фигуры замерли, прислушиваясь. — Ты назвала его Драко, — сказал Гарри. Гермиона моргнула. — Нет. — Назвала. — Рон уставился на неё так, будто у неё выросла вторая голова. — Ты сказала «Драко». Не «Малфой». «Драко». — Я оговорилась. — Ты никогда не оговариваешься. Ты — Гермиона Грейнджер. Ты помнишь номера страниц из учебников. Ты не оговариваешься. — Рон, я просто устала, — она провела рукой по волосам, и пальцы чуть дрогнули. — Мы работали допоздна, и я... — И ты начала называть Малфоя по имени, — закончил Гарри. В его голосе не было обвинения. Скорее — осторожность. Та самая, с какой он говорил о вещах, которые его беспокоили. — Гермиона, ты уверена, что с тобой всё в порядке? — Со мной всё в порядке. — Потому что если он что-то сделал... если он угрожает тебе, или шантажирует, или... — Гарри. — Она подняла руку, останавливая его. — Он ничего не сделал. Мы просто работаем. Это раздражает, но терпимо. Никаких угроз. Никакого шантажа. Только зельеварение. Гарри посмотрел на неё долгим взглядом — тем самым, которым он всегда смотрел, когда пытался понять, не врёт ли собеседник. Она выдержала этот взгляд. Почти. — Ладно, — сказал он наконец. — Я тебе верю. Но будь осторожна. Пожалуйста. — Я всегда осторожна. — Нет, — сказал Рон. — Ты никогда не осторожна. Ты полезла в Тайную комнату на втором курсе. Ты ввязалась в историю с крестражем на пятом. Ты... ты самая неосторожная осторожная ведьма, которую я знаю. Гермиона невольно улыбнулась. — Это не комплимент, — добавил Рон. — Я поняла. — И всё же, — он откинулся в кресле, скрестив руки на груди, — я не доверяю Малфою. И не буду доверять. Даже если он окажется святым. Даже если спасёт котёнка. Даже если... — Рон, — перебила Джинни, — ты повторяешься. — Я не повторяюсь. Я настаиваю. Гарри вздохнул и перевёл взгляд на шахматную доску. Его слон только что побил пешку Рона — фигура упала с жалобным стуком. — Кстати, — сказал он, — раз уж мы заговорили о недоверии. Я вчера видел Снейпа в коридоре у Выручай-комнаты. Он разговаривал с Малфоем. Тихо. Я не слышал, о чём. Но Малфой выглядел... не знаю. Напуганным. Гермиона почувствовала, как что-то холодное скользнуло вдоль позвоночника. — Напуганным? — Да. Не так, как боятся экзамена. По-настоящему. Как будто ему угрожали. Рон фыркнул. — Может, Снейп просто сказал ему, что он провалит ЖАБА. — Малфой не проваливает ЖАБА, — сказала Гермиона. — Он умный. По зельям он... — она запнулась, подбирая слово, — ...компетентен. — Компетентен, — повторил Рон. — Ты его защищаешь. — Я констатирую факт. — Это одно и то же! — Это не одно и то же! — Тихо, — сказала Джинни, и в её голосе прозвенело что-то, от чего оба брата — и Рон, и Гарри, который в последнее время тоже стал почти братом, — замолчали. — Вы орёте так, что портрет Толстой Леди за дверью жалуется. Гермиона имеет право работать с кем угодно. Даже с Малфоем. И если она говорит, что там ничего нет, — значит, ничего нет. Точка. Рон открыл рот, потом закрыл. Гарри кивнул и снова склонился над доской. — Ладно, — буркнул Рон. — Но если он тебя обидит... — Ты придёшь и наложишь на него Слизневое заклятие, я знаю, — сказала Гермиона. — Ты говоришь это с первого курса. — И я не передумал. Она улыбнулась — слабо, но искренне. Потом встала, взяла свою сумку, которая лежала у подножия дивана, и повесила на плечо. — Я пойду спать. Завтра нужно дочитать Бэгмена. — Спокойной ночи, — сказал Гарри. — Не пускай Малфоя в спальню, — добавил Рон. Гермиона закатила глаза и пошла к лестнице. За спиной слышалось, как Джинни тихо смеётся, а Рон что-то возмущённо шепчет. Шахматные фигуры снова задвигались — партия продолжалась. В спальне было темно и тихо. Лаванда и Парвати ещё не поднялись — их голоса доносились из гостиной, приглушённые толщей камня. Гермиона зажгла свечу у кровати, переоделась в ночную рубашку, забралась под одеяло. Книга Бэгмена лежала на тумбочке, но она не стала её открывать. В груди что-то вибрировало. Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала это — странное, незнакомое, похожее на предвкушение. Или на раздражение. Или на смесь того и другого. Как будто внутри натянулась струна — и кто-то тронул её, и звук ещё не затих. «Это просто проект», — сказала она себе. Струна не затихала. Она закрыла глаза. Перед ней встало лицо Малфоя — то, каким она видела его сегодня вечером: без усмешки, без яда, просто смотрящим на неё через стол. «Неплохо для гриффиндорки». «Констатация факта. Не обольщайся». Она перевернулась на бок. Сжала подушку. Заставила себя думать о чём-то другом. О чём угодно другом. Но струна всё ещё звучала. Воскресенье началось с тишины. ——— Гермиона проснулась позже обычного — солнце уже стояло высоко, и свет, пробивавшийся сквозь щели в шторе, рисовал на полу золотые полосы. В спальне никого не было: Лаванда и Парвати, судя по всему, ушли на завтрак, а может, и вовсе в Хогсмид — воскресенье, последний день уикенда, все старались использовать его с толком. Она полежала ещё минуту, глядя в потолок. В голове было пусто — и это было странно. Обычно мысли набрасывались на неё сразу, как только она открывала глаза: расписание, домашние задания, списки книг, которые нужно прочитать. Сегодня — ничего. Только далёкий отзвук вчерашней вибрации в груди, которая так и не затихла до конца. Она встала, умылась, оделась. Завтрак уже заканчивался, когда она спустилась в Большой зал — Рон и Гарри сидели за столом, обсуждая что-то с Джинни, и Рон махал рукой, подзывая её. Она села рядом, налила чай, взяла тост. Слушала вполуха: Джинни рассказывала про новую тактику игры в квиддич, которую придумал Гарри, Рон спорил, что ветер в прошлую субботу был не северный, а северо-западный, и это всё меняет. Гарри молча улыбался. — Ты сегодня опять в лабораторию? — спросил Рон, когда она допила чай. — Да. Сегодня тест на стабильность. Если всё получится, завтра можно пробовать. — Пробовать на ком? — Рон нахмурился. — На себе? — Это эксперимент, Рон. Мы — разработчики. Кто ещё будет тестировать? — Пусть Малфой на себе тестирует. — Мы будем оба, — сказала она, вставая. — Это парный проект. Рон что-то пробурчал, но она уже не слушала. Она шла к выходу, чувствуя, как внутри снова натягивается та самая струна. В лабораторию она пришла первой. Проверила зелье — оно простояло ночь под стазисом и теперь мерцало в котле ровным серебристым светом, как жидкая луна. Температура — в норме. Консистенция — вязкая, но не густая. Запах — слабый, травяной, с металлическим оттенком. Все показатели совпадали с расчётами. Оставалось только проверить стабильность связующего компонента — и для этого нужен был он. Малфой пришёл без опозданий. Снова. Она начинала подозревать, что вчерашняя пунктуальность не была случайностью. — Доброе утро, — сказал он, перешагивая порог. Без сарказма. Почти буднично. — Доброе, — ответила она, не поднимая головы от записей. — Зелье готово к тесту на стабильность. Я проверила температуру и вязкость — всё в норме. Нужно добавить катализатор и снять показатели. — Катализатор — это мы. Она подняла глаза. Он стоял у стола, закатывая рукава, и смотрел на неё. Не насмешливо. Не холодно. Просто смотрел. — Да, — сказала она. — Капля крови. Твоя и моя. По отдельности, в разные пробирки. Потом смешаем с образцом зелья и посмотрим на реакцию. Если связь стабилизируется, можно переходить к тестированию на живых. — На живых — это на нас. — Да. Он кивнул и взял со стола серебряную иглу для забора крови. Покрутил в пальцах, проверяя остроту. Потом, без предупреждения, проколол палец — быстро, как будто делал это сотни раз. Капля крови упала в пробирку. — Твоя очередь, Грейнджер. Она взяла иглу. Её пальцы чуть дрогнули — она заметила это и заставила руку замереть. Прокол. Острая вспышка боли — и тут же прошла. Её кровь упала во вторую пробирку, смешалась с реагентом, который она подготовила заранее. — Теперь смешиваем с зельем, — сказала она. — По одной капле. Сначала твоя, потом моя. Смотрим на реакцию. Он взял пипетку, набрал каплю из своей пробирки и добавил в котёл. Зелье зашипело, цвет стал темнеть — от серебристого к стальному. Гермиона затаила дыхание. Через несколько секунд цвет вернулся. — Стабильно, — сказала она. — Теперь моя. Её капля упала в котёл. Зелье снова зашипело — и вдруг вспыхнуло. Не огнём — светом. Ярким, белым, как магниевая вспышка. Гермиона зажмурилась, а когда открыла глаза, зелье в котле было золотым. — Что это? — спросила она. — Реакция на совместимость, — сказал Малфой. Его голос звучал странно — удивлённо? — Я читал у Страута. Если зелье светится белым, а потом становится золотым — это значит, что у образцов высокая магическая совместимость. Очень высокая. Они посмотрели друг на друга. В лаборатории было тихо — только зелье тихо светилось в котле, как расплавленное солнце. — Это хорошо? — спросила она. — Это... редко, — сказал он. — Очень редко. Она не знала, что ответить. И он, кажется, тоже не знал. Они просто стояли и смотрели на золотое зелье, которое связало их кровь ещё до того, как они сами успели понять, что это значит. И в этот момент дверь открылась. — Мои дорогие! — голос Слизнорта разнёсся по лаборатории, как фанфары. — Я заглянул проверить, как продвигается ваш проект, и — Мерлин великий! — что я вижу? Он подлетел к котлу, едва не сбив стул, и замер, всплеснув руками. — Золотая стабилизация! Вы добились золотой стабилизации за три дня! — он повернулся к ним, и его лицо сияло так, будто он сам сварил это зелье. — Мои дорогие, вы — лучшая пара на потоке! Кто бы мог подумать! Гермиона открыла рот — и закрыла. Она не знала, что сказать. Лучшая пара? Они? Грейнджер и Малфой, которые шесть лет ненавидели друг друга с такой силой, что их перепалки стали легендой Хогвартса? Она повернула голову и встретилась глазами с Малфоем. Он смотрел на неё — и в его взгляде было что-то, чего она раньше не видела. Не насмешка. Не холод. Что-то, похожее на... На соучастие. Как будто они оба знали шутку, которую никто больше не понимал. «Лучшая пара» — это звучало почти как абсурд. Как если бы Слизнорт сказал «лучшая пара — огонь и вода» или «лучшая пара — котёл и взрывчатка». Уголок его рта дрогнул. Она прикусила губу, чтобы не улыбнуться. — Спасибо, профессор, — сказал Малфой, и его голос был сама вежливость — та самая, которая всегда звучала у него как издёвка. — Мы старались. — Я вижу, мой мальчик, я вижу! — Слизнорт просиял ещё ярче, если такое вообще было возможно. — Я немедленно сообщу в Министерство! Ваш случай — уникален! Я всегда говорил, что межфакультетское сотрудничество — это будущее магического образования! Он ещё раз всплеснул руками и выплыл из лаборатории, оставляя за собой шлейф дорогого одеколона и самодовольства. Дверь закрылась. Тишина. Гермиона посмотрела на Малфоя. Малфой посмотрел на неё. — Лучшая пара, — сказал он. — Лучшая пара, — повторила она. И они оба фыркнули — одновременно. Не засмеялись. Но что-то в воздухе разрядилось. Как будто натянутая струна наконец-то ослабла. — Если кто-нибудь узнает, что Слизнорт назвал нас «лучшей парой», — сказала она, — моя репутация будет уничтожена. — Твоя репутация? — он приподнял бровь. — А моя? Меня же слизеринцы со свету сживут. «Малфой — лучшая пара с грязно...» — он осёкся. Слово повисло в воздухе, невысказанное, но ощутимое. Тишина вернулась. Но теперь она была другой — не разряжённой, а натянутой. — Ты чуть не сказал это, — произнесла она. — Я не сказал. — Но чуть не сказал. Он посмотрел на неё. Долго. Потом отвёл взгляд. — Привычка, — сказал он. — Трудно избавиться от того, чему учили всю жизнь. Гермиона ничего не ответила. Она смотрела на него — на его профиль, на то, как он стоял, опершись о стол, опустив плечи, — и впервые за три дня не чувствовала ни злости, ни раздражения. Что-то другое. Что-то, чему она не хотела давать имя. — Ладно, — сказала она наконец. — Завтра тестируем на нас. — Завтра, — подтвердил он. — В это же время. Она собрала записи, убрала склянки, затушила огонь. Он стоял у своего стола и молча смотрел, как она собирается. Когда она уже взялась за ручку двери, он сказал: — Грейнджер. Она обернулась. — Золотая стабилизация — это правда редкость. Я не шутил. Она кивнула. — Я знаю. И вышла. Вечер наступил незаметно. После лаборатории Гермиона вернулась в гостиную, попыталась читать — бесполезно. Буквы расплывались перед глазами, а мысли всё время возвращались к котлу с золотым зельем и к его голосу: «Золотая стабилизация — это правда редкость». Она захлопнула книгу, перекусила в Большом зале — Рон и Гарри снова спорили о чём-то, она не слушала, — и уже ближе к отбою вспомнила, что оставила в лаборатории свой конспект по Бэгмену. Тот самый, с пометками на полях. Тот самый, который ей понадобится завтра перед тестированием. Пришлось идти. Лаборатория встретила её темнотой и холодом. Конспект лежал на столе — она забрала его, сунула под мышку и уже собиралась уходить, когда в коридоре послышались шаги. Она замерла, сама не зная почему. Шаги затихли где-то неподалёку — в одном из пустых классов, которые тянулись вдоль подземелья, как цепочка заброшенных склепов. Она выглянула в коридор. Дверь в третий класс была приоткрыта. Из щели падал свет — слабый, мерцающий, не магический, а живой. Свеча. Или несколько свечей. Она не собиралась заходить. Она вообще не собиралась с ним разговаривать сегодня — они провели вместе достаточно времени, и завтра предстояло ещё больше. Но её ноги сами сделали несколько шагов, и рука сама толкнула дверь. Он сидел на подоконнике. Высокое стрельчатое окно выходило во внутренний двор — тёмный, пустой, засыпанный снегом, который в свете звёзд казался не белым, а голубоватым. Малфой сидел, прижавшись спиной к каменному косяку, одна нога согнута в колене, вторая свешивается вниз. Он был без мантии — просто в рубашке, с расстёгнутым воротником, — и без обычной брони. Без усмешки, без холода, без серебряного перстня, который, как она только сейчас заметила, лежал на подоконнике рядом с его рукой. Он смотрел в темноту. Она вошла — и он не обернулся. Просто продолжил смотреть в окно, как будто не заметил её. Или как будто ему было всё равно. — Я забыла конспект, — сказала она. Зачем-то. Словно оправдываясь. — Похвально, — ответил он. Голос был ровным, без интонаций. — Забыть конспект в лаборатории в воскресный вечер — это новый уровень преданности науке. — Ты чего здесь? — спросила она. Он наконец повернул голову. Его глаза — серые, как небо за окном, — смотрели на неё без выражения. — А тебе какое дело, Грейнджер? Она пожала плечами. — Никакого. Он отвернулся обратно к окну. Она не ушла. Стояла у двери, прижимая к груди конспект, и смотрела на его профиль — острый, бледный, подсвеченный пламенем свечи, которая стояла на подоконнике. В классе было тихо. Где-то в стене гудела старая магическая труба, разнося тепло по подземельям. Пахло воском, пылью и чем-то ещё — может быть, старым деревом старых парт, которые громоздились у стены, как памятники никому не нужным урокам. — Ты всегда сидишь в пустых классах по вечерам? — спросила она. — Ты всегда задаёшь вопросы, на которые тебе не ответят? — Только когда мне интересно. Он промолчал. Потом, не глядя на неё, сказал: — Здесь тихо. В гостиной Слизерина сейчас... шумно. Воскресный вечер. Все обсуждают, кто с кем был в Хогсмиде, кто что купил, кто кому что сказал. — Он скривил губы. — Бессмысленная болтовня. Я не выношу бессмысленной болтовни. — А я думала, ты её любишь. Ты же у нас главный сплетник Слизерина. — Я — главный наблюдатель Слизерина. Это другое. — Наблюдатель, — повторила она. — И что ты наблюдаешь сейчас? Он кивнул на окно. — Темноту. Звёзды. Ничего. Она сделала несколько шагов вперёд — не к нему, а к окну. Теперь она стояла в нескольких футах от подоконника и тоже смотрела во двор. Снег, звёзды, чёрные ветки деревьев, которые качались на ветру. В башне Когтеврана горел свет — одинокое жёлтое окно в море темноты. — Ты хоть понимаешь, что это зелье — по сути, вторжение? — сказал он вдруг. Она повернулась к нему. — Что? — Зелье. Тактильная эмпатия. Мы говорим «наука», «эксперимент», «золотая стабилизация». Но по сути — это вторжение. Мы собираемся впустить друг друга в собственные тела. Чувствовать то, что чувствует другой. — Он говорил медленно, как будто обдумывал каждое слово. — Ты понимаешь, что это значит? Ты не сможешь спрятаться. Я не смогу спрятаться. Вся эта... — он неопределённо повёл рукой, — ...игра в ненависть, в колкости, в «Грейнджер-Малфой» — она закончится. Потому что боль — это честно. Боль не врёт. Она смотрела на него. Свеча дрогнула от сквозняка, и тени на его лице задвигались. — Это наука, Малфой, — сказала она. — Не вторжение. — Наука — это то, что можно контролировать. — Он наконец повернулся к ней всем телом, и его глаза теперь были не пустыми — они были острыми, как лезвие того ножа, которым он резал корень мандрагоры. — Ты сможешь контролировать то, что почувствуешь, когда я порежу палец? А когда меня ударят? А когда... — он осёкся. Моргнул. Что-то в его лице захлопнулось, как дверь. — А когда что? — спросила она. — Неважно. — Он взял с подоконника перстень и начал вертеть его в пальцах. — Просто... связи бывают опасны. Ты читала Страута. Ты знаешь, что эмпатические связи, созданные искусственно, в девяноста процентах случаев заканчивались... плохо. — Я читала. — Она не отводила глаз. — И я знаю, что в оставшихся десяти процентах они спасали жизни. Боевые маги, которые чувствовали ранения друг друга, вытаскивали напарников из-под огня. Связь — это оружие. Если научиться им пользоваться. — Оружие, — повторил он. — Ты говоришь как слизеринка. — А ты — как человек, который боится. Он замер. Перстень в его пальцах перестал вращаться. — Я не боюсь, Грейнджер. Я просчитываю риски. Разница есть. — Есть. Только ты стоишь на пороге создания уникальной магической связи, а думаешь о том, что она может тебя ранить. А я думаю о том, что она может дать. — И что же? — Понимание. — Она пожала плечами. — Мы шесть лет ненавидели друг друга, Малфой. Может, пора попробовать что-то другое. Он долго смотрел на неё. Свеча догорала — пламя стало ниже, тени глубже. Где-то в замке часы пробили десять. — Ты странная, Грейнджер, — сказал он наконец. — Ты говоришь это так, будто это новость. Он не улыбнулся. Но что-то в его лице чуть смягчилось — едва заметно, как лёд, тронутый первой оттепелью. — Поздно, — сказал он. — Иди в гостиную. Завтра тестирование. — А ты? — Посижу ещё. Она кивнула и пошла к двери. У порога остановилась и обернулась. Он снова смотрел в окно — одинокая фигура на подоконнике, подсвеченная умирающим пламенем свечи. — Малфой. — М? — То, что ты сказал про боль. Что она не врёт. Это... — она запнулась, подбирая слово, — ...интересно. Он не ответил. Но его пальцы, сжимавшие перстень, чуть расслабились. Она вышла в коридор и закрыла дверь. В подземельях было холодно — февральский сквозняк пробрался под мантию, заставил кожу покрыться мурашками. Она прижала конспект к груди и пошла к лестнице. В голове звучал его голос: «Боль — это честно. Боль не врёт». Она думала об этом всю дорогу до гриффиндорской башни. И когда легла спать — тоже думала. И где-то глубоко внутри, под слоями логики, книг и привычной осторожности, что-то тихо соглашалось. ——— Понедельник начался с холода. Не того холода, что пробирается под мантию и заставляет пальцы неметь, — а другого, внутреннего, который поселился где-то в груди после вчерашнего разговора в пустом классе. Гермиона проснулась рано, спустилась к завтраку, съела овсянку, не чувствуя вкуса, и теперь сидела в кабинете трансфигурации, глядя, как МакГонагалл выводит на доске схему межвидового превращения. — Трансфигурация позвоночных, — говорила профессор, и её голос, сухой и точный, разносился по классу, как удары метронома, — требует не только знания теории, но и абсолютного контроля над магическим импульсом. Малейшая неточность — и вы получите не канарейку, а перьевую подушку с клювом. Мистер Финниган, прошу вас, не надо экспериментировать до того, как я закончу объяснение. Симус, уже поднявший палочку, опустил её с виноватым видом. По классу прокатился смешок. Гермиона сидела за третьей партой, выпрямив спину, положив палочку перед собой. Её пергамент был уже наполовину исписан — она записывала всё, что говорила МакГонагалл, даже паузы, даже интонации. Привычка. Способ удержать мысли в узде. Через проход от неё, на ряд ближе к окну, сидел Малфой. Она не смотрела на него. Почти не смотрела. Но краем глаза замечала: его перо двигалось по пергаменту — лениво, с той же небрежной грацией, с какой он делал всё. Он не записывал. Он рисовал. Или делал вид, что рисовал. Его профиль — острый, бледный — был неподвижен, но в этой неподвижности было что-то настороженное. — А теперь, — сказала МакГонагалл, откладывая мел, — практическая демонстрация. Мисс Грейнджер, прошу вас. Гермиона поднялась. По классу пробежал лёгкий шум — кто-то вздохнул с облегчением (не его вызвали), кто-то зашуршал пергаментом, готовясь записывать. Она прошла к учительскому столу, чувствуя на себе взгляды. Гарри ободряюще кивнул. Рон показал большой палец — она заметила это уголком глаза. — Превратите эту подушку в канарейку, — сказала МакГонагалл, указывая на небольшую диванную подушку, лежащую на столе. — Помните о коэффициенте три и семь десятых. Не торопитесь. Гермиона кивнула. Подняла палочку. Движение — точное, отработанное, — и заклинание сорвалось с губ. Свет на секунду окутал подушку, и вот на столе уже сидела канарейка — ярко-жёлтая, с чёрными глазками-бусинами, — и чирикала, вертя головой. — Превосходно, — сказала МакГонагалл. В её голосе прозвучало что-то, похожее на гордость. — Идеальная трансфигурация. Видите, класс? Никаких лишних перьев. Никаких клювов на подушке. Мисс Грейнджер, вы можете вернуться на место. Десять баллов Гриффиндору. Гермиона вернулась. Щёки чуть горели — не от смущения, а от удовлетворения. Она села, поправила пергамент, взяла перо — и в этот момент её взгляд случайно скользнул в сторону. Малфой не смотрел на неё. Его голова была чуть наклонена, глаза — на пергаменте. Но его перо замерло. Он перестал рисовать — или писать, — и застыл, как человек, который слушает. Не смотрит — но слушает. Всем телом. Каждой клеткой. Она отвела взгляд быстрее, чем он успел бы заметить. Но что-то внутри — та самая струна, которая никак не желала затихать, — дрогнула снова. Он слушал. Он прекратил рисовать, когда она говорила. Это ничего не значило. Это могло быть случайностью. Просто совпадением. Но её пальцы, сжимавшие перо, помнили: он слушал. — Мистер Малфой, — сказала МакГонагалл, — теперь вы. Покажите нам, на что способны слизеринцы. Малфой поднялся. Его движение было плавным, как всегда, — ни одного лишнего жеста. Он прошёл к столу, поднял палочку, и Гермиона поймала себя на том, что смотрит. Не на заклинание — на него. На его руку. На то, как его пальцы сжимают древко — не сильно, но уверенно. На то, как он чуть склоняет голову перед тем, как произнести заклинание. Подушка превратилась в канарейку. Жёлтую. Почти такую же, как у неё. Почти. — Хорошо, — сказала МакГонагалл, но в её голосе было чуть меньше энтузиазма. — Хвост коротковат. Но в целом — приемлемо. Пять баллов Слизерину. Малфой кивнул и вернулся на место. Проходя мимо её парты, он не посмотрел на неё. Но его плечо чуть задело край её стола — она почувствовала это по тому, как дрогнул пергамент. Или он задел его специально. Она не знала. Но перо в её пальцах дрогнуло — и на слове «коэффициент» осталась крошечная клякса. После Трансфигурации были Заклинания, потом обед — сэндвич, который она съела, не заметив вкуса, — а потом время, тягучее и неумолимое, всё-таки подошло к назначенному часу. Гермиона спускалась в подземелья, и её шаги отдавались от каменных плит быстрее, чем обычно. Она не бежала — она никогда не бегала по коридорам, — но внутри что-то подгоняло её, какая-то странная смесь нетерпения и тревоги. Сегодня они должны были протестировать зелье на себе. В лаборатории всё было готово. Зелье в котле — золотое, мерцающее, как расплавленное солнце, — ждало их. Рядом стояли две чистые пробирки. Два стакана с водой. Игла для забора крови, которой они пользовались вчера. Бэгмен и Страут лежали раскрытыми на столе — она специально оставила их так, чтобы можно было свериться в любой момент. Малфой пришёл минута в минуту. Без опоздания. Она уже не удивлялась. — Ну что, Грейнджер, — сказал он, перешагивая порог, и его голос звучал почти буднично. — Готова стать подопытной мышью? — Я предпочитаю термин «исследователь-доброволец». — Звучит как «человек, который согласился на глупость, но хочет, чтобы это звучало благородно». — Ты тоже будешь пить, Малфой. Так что мы оба — добровольцы. Он хмыкнул и подошёл к котлу. Заглянул внутрь. Золотое свечение отразилось в его глазах — серые на секунду стали янтарными. — Красивое, — сказал он. — Почти жалко пить. — Пей. — Она протянула ему пробирку. — По глотку. Ровно. Одновременно. Он взял пробирку. Их пальцы не соприкоснулись — она специально держала за самый край. Он заметил это — она поняла по тому, как дрогнул уголок его рта, — но ничего не сказал. Они встали напротив друг друга. Два стола — как барьер. Два котла — как свидетели. Зелье в пробирках было тёплым — оно пульсировало, как живое. — На счёт три, — сказала она. — Раз. Два. Три. Она выпила. Зелье оказалось горьким — гораздо горче, чем она ожидала. Горечь обожгла горло, растеклась по груди, упала в живот. Она зажмурилась на секунду, пережидая, а когда открыла глаза — увидела, что он тоже допил и теперь стоит, глядя на неё. Ничего не происходило. Она подождала. Пять секунд. Десять. Пятнадцать. Тишина. Никакой вспышки. Никакого тепла. Никакой связи. — Ну? — спросил он. — Ничего. Она посмотрела на свою руку. Пошевелила пальцами. Никаких новых ощущений. Никакого чужого присутствия. Только собственное тело — привычное, знакомое, неизменившееся. — Может, нужно время, — сказала она. — У Страута описан случай, когда связь активировалась через несколько часов после приёма. — Или через несколько дней. — Или так. Она взяла пергамент и записала: «Первичный приём — нулевая реакция». Почерк был ровным, но внутри что-то сжималось. Разочарование? Да. Именно оно. Две недели работы. Золотая стабилизация. «Лучшая пара». И — ничего. — Великолепно, — сказал Малфой. Его голос звучал сухо. — Две недели работы — и пшик. — Это не пшик. Это первая проба. Мы не знаем, как быстро активируется связь, мы должны... — Мы должны были получить результат. — Он повернулся к ней, и она увидела: его челюсть сжата. Не от злости на неё — от разочарования. Настоящего. — Мы сделали всё по протоколу. Золотая стабилизация. Идеальные пропорции. Кровь. Катализатор. Всё. И — ничего. — Малфой... — Я не буду сидеть и ждать, пока это сработает. — Он схватил нож с серебряной рукоятью — тот самый, которым резал корень мандрагоры, — и потянулся к доске. — Нужно нарезать новую партию корня. Если связь не активировалась, значит, мы где-то ошиблись. Начнём заново. Она открыла рот, чтобы возразить — и не успела. Нож сорвался. Быстрое движение — слишком резкое, слишком злое, — и лезвие прошло не по корню, а по пальцу. Глубоко. На тыльной стороне ладони, между большим и указательным, расцвела алая полоса. Кровь брызнула на доску, на стол, на белый рукав его рубашки. Гермиона вскрикнула — и схватилась за свою руку. За то же самое место. Между большим и указательным. Целое. Невредимое. Но пронзённое такой острой, такой ослепительной болью, что на секунду у неё потемнело в глазах. Боль прошла. Так же быстро, как пришла. Осталось только онемение и частое-частое биение пульса в кончиках пальцев. Они замерли. Он — с ножом в руке, с кровью, капающей на стол. Она — с чистым пальцем, который только что чувствовал то, чего не должен был чувствовать. Их глаза встретились. — Грейнджер... — начал он. — Я знаю, — сказала она. Тишина. Зелье в котле тихо мерцало. Кровь капала на доску — кап, кап, кап, — и каждая капля отдавалась у неё в висках. Она смотрела на его руку. На свою руку. На красные пятна на его манжете. На чистую кожу своих пальцев. — Ты почувствовала, — сказал он. Это был не вопрос. — Да. — Порез. — Да. — В том же месте. — Да. Он медленно положил нож на стол. Поднял руку — ту, что кровоточила, — и посмотрел на рану. Потом перевёл взгляд на неё. Её рука всё ещё лежала на груди, прижатая к сердцу, как будто она пыталась удержать боль внутри. — Значит, сработало, — сказал он. — Сработало, — повторила она. Голос прозвучал глухо. Не радостно. Не торжествующе. Просто — констатация факта. Такого огромного, такого необратимого, что ни у одного из них не нашлось слов. Она смотрела на него. Он смотрел на неё. И где-то в глубине, под слоями логики, под толщей прочитанных книг, подо всем, что она знала о магии и мире, что-то беззвучно вставало на место. Что-то, чему не было названия. Что-то, о чём не писали в учебниках. Связь. Они были связаны. Тишина длилась недолго. Гермиона пришла в себя первой — как всегда. Её мозг, оглушённый секундной вспышкой чужой боли, включился с той же неумолимостью, с какой зажигались свечи в Большом зале: щелчок — и свет. Она схватила пергамент, нашла чистый лист и начала записывать. Почерк прыгал — пальцы ещё дрожали, — но она заставляла себя выводить буквы.

«Первичная активация: 17 февраля, 16:42. Характер связи: болевой. Локализация: тыльная сторона левой ладони. Интенсивность: высокая. Задержка: отсутствует. Продолжительность вспышки: ориентировочно 1,5 секунды. Остаточные ощущения: онемение, пульсация».

— Ты серьёзно? — Его голос прозвучал над ухом. Она не заметила, как он подошёл. — Ты записываешь? — Я документирую. — Она не подняла головы. — Это научный эксперимент. Мы должны фиксировать все данные. — Данные. — Он произнёс это слово так, будто оно было ругательством. — Мы только что почувствовали боль друг друга. Настоящую. Я порезал палец, а ты схватилась за свой. И ты называешь это «данные»? Она наконец подняла глаза. Он стоял рядом, зажимая рану платком — белый шёлк уже пропитался алым, — и смотрел на неё сверху вниз. Его лицо было бледнее обычного. Не от потери крови — от чего-то другого. — А как мне это называть? — спросила она. — Не знаю. Катастрофой. Провалом. Вторжением. — Ты говорил это вчера. — Вчера это была теория, Грейнджер. Сегодня — факт. Она отложила перо. Поднялась со стула. Теперь они стояли лицом к лицу — она на полголовы ниже, он — бледный, с горящими глазами и окровавленным платком в руке. — Это не провал, — сказала она. — Зелье сработало. Да, не так, как мы ожидали. Да, только боль. Но оно сработало. — Только боль, — повторил он. — Ты понимаешь, что это значит? Мы не чувствуем состояние друг друга. Мы не чувствуем усталость, или тепло, или... что там ещё обещал Слизнорт? «Координация в боевых условиях». Мы чувствуем боль. Только боль. Если ты ударишься — мне будет больно. Если меня проклянут — ты это почувствуешь. Это не координация, Грейнджер. Это пытка. — Это связь. — Это одно и то же! Он швырнул платок на стол. Кровь отпечаталась на пергаменте — алое пятно на её аккуратных строчках. — Мы должны понять, как это работает, — сказала она. — Должны изучить механизм. Должны... — Я не хочу изучать! — Его голос сорвался. Эхо заметалось под сводчатым потолком, ударилось о каменные стены и вернулось обратно. — Я хочу это остановить! Она смотрела на него. Его грудь вздымалась. Платиновые пряди, всегда такие идеальные, упали на лоб. На скулах выступили красные пятна. Он был зол — по-настоящему, до дрожи в пальцах, до сжатых челюстей. И она поняла. Он не просто злился. Он боялся. — Мы не можем это остановить, — сказала она. Тихо. — Пока не можем. Мы не знаем, как разорвать связь. Бэгмен пишет, что искусственно созданные эмпатические каналы... — Я читал Бэгмена. — Он отвернулся, отошёл к столу, опёрся о него обеими руками. Голова опущена. Плечи напряжены. — Я знаю, что там написано. «Связь, рождённая зельем, может быть разорвана только контр-зельем. Контр-зелье требует компонентов, которые не всегда доступны». Это значит — мы застряли. — Это значит — нам нужно работать дальше. — Работать? — Он поднял голову и посмотрел на неё через плечо. — Ты хочешь работать? После этого? — Я хочу понять. — Она сделала шаг к нему. — Мы создали нечто уникальное, Малфой. Да, это боль. Да, это не то, что мы планировали. Но это связь. Настоящая. Действующая. Мы — единственные, у кого она есть. Мы можем изучить её, понять, как она работает, и тогда... — И тогда что? Использовать её? Как оружие? — Он резко повернулся. — Ты сама-то себя слышишь, Грейнджер? «Использовать боль как оружие». Это тёмная магия. Настоящая тёмная магия. Не та, о которой пишут в газетах, не та, которой пугают первокурсников. Настоящая. Она замолчала. Его слова повисли в воздухе. Тёмная магия. Она не думала об этом в таких терминах. Она думала о науке. Об открытии. О том, что они — исследователи, первопроходцы, что их имена могут войти в учебники. Но он был прав. Связь, которая передаёт боль, — это не наука. Это что-то другое. Что-то опасное. — Мы не выбирали это, — сказала она. — Мы выбрали. — Он повернулся к ней всем телом. — Мы сами выпили зелье. Сами смешали кровь. Сами хотели «золотой стабилизации». Мы сделали это своими руками. — Мы не знали, что будет только боль. — Мы не знали многого. — Он провёл рукой по лицу, и она заметила: его пальцы всё ещё дрожат. — И теперь мы связаны. Ты и я. Грейнджер и Малфой. Лучшая пара. Она не ответила. Просто стояла и смотрела, как он пытается справиться с собой. Его плечи поднимались и опускались. Челюсть то сжималась, то расслаблялась. Он был похож на человека, который пытается удержать что-то внутри — и не может. — Ладно, — сказала она наконец. — Давай проверим границы. — Что? — Границы. — Она подошла к своему столу, взяла чистый лист пергамента. — Мы должны понять, как работает связь. Какие боли передаются, а какие нет. На каком расстоянии. С какой интенсивностью. Если мы поймём механизм, мы сможем контролировать его. — Контролировать, — повторил он. — Ты всё ещё веришь, что это можно контролировать? — Я верю, что это можно изучить. — Она взяла перо. — Начнём с простого. Я ущипну себя за руку. Ты скажешь, чувствуешь ли ты это. Она подняла руку — и не успела коснуться запястья, как он рявкнул: — Хватит! Она замерла. Он стоял напротив, и в его глазах было что-то, чего она раньше не видела. Не гнев. Не страх. Отчаяние. — Я должен чувствовать каждый твой идиотский эксперимент? — Его голос был тихим, но каждое слово падало, как камень. — Каждый раз, когда ты решишь проверить «интенсивность», я буду дёргаться, как марионетка? Это твой план, Грейнджер? Сделать из меня подопытную мышь? — Я не... — Ты — да. — Он шагнул к ней. — Ты всегда так делаешь. Всегда. С первого курса. Ты думаешь, что знаешь лучше всех. Что твои книги и твои схемы — ответ на всё. Но это, — он показал на свою раненую руку, — это не схема. Это не книга. Это боль. Настоящая. И её нельзя «изучить». Её можно только терпеть. Она смотрела на него. Её пальцы, сжимавшие перо, онемели. В горле встал ком — не от обиды, нет, от чего-то другого. От понимания. Он не просто злился. Он был напуган. Напуган так, как пугаются люди, потерявшие контроль. А Малфой — она уже начинала это понимать — ненавидел терять контроль больше всего на свете. — Мы связаны, Малфой, — сказала она. Тихо. Без вызова. Просто констатация факта. Он опустил голову. Платиновые пряди упали на лицо, закрыли глаза, скулы, дрогнувшие губы. Он опёрся о стол обеими руками и замер. Тишина в лаборатории была такой густой, что её можно было резать ножом — тем самым, с серебряной рукоятью. — Я в курсе, Грейнджер, — сказал он наконец. Голос глухой, как из-под земли. — Я. В. Курсе. И больше ничего. Только тишина. И кровь на пергаменте. И зелье в котле, которое тихо мерцало — золотое, прекрасное, опасное. ——— Ночь прошла без сна. Гермиона лежала в постели, глядя в тёмный потолок, и чувствовала, как где-то далеко — в подземельях Слизерина, за каменными стенами, за зелёными портьерами — Малфой тоже не спит. Она не знала этого наверняка. Связь не передавала бессонницу. Но что-то подсказывало ей — та самая интуиция, которую она всегда отказывалась признавать, — что он лежит так же, как она: с открытыми глазами, прижав раненую руку к груди, и думает. Думает. Думает. Утром она поднялась раньше всех. Голова гудела — тупая, ноющая боль пульсировала в висках, и она списала её на недосып. Умылась ледяной водой, оделась, спустилась к завтраку. Рон и Гарри ещё не пришли. Она сидела одна, ковыряла ложкой овсянку и морщилась от света, который казался слишком ярким. К тому моменту, как прозвенел первый звонок, боль не утихла. Наоборот — усилилась. Теперь она давила на глаза, сжимала затылок, пульсировала где-то за ушами. Гермиона редко страдала головными болями — она была слишком здорова для этого, слишком правильно питалась, слишком много спала (обычно). Но сегодня что-то было не так. Она не пошла на Заклинания. Вместо этого, сама не зная зачем, свернула в боковой коридор и оказалась у двери больничного крыла. Мадам Помфри уже хлопотала над кем-то. Гермиона толкнула дверь — и замерла на пороге. На крайней койке, у окна, сидел Драко Малфой. Он был бледнее обычного — если такое вообще было возможно. Его кожа, всегда отливающая фарфором, теперь казалась почти прозрачной. Под глазами залегли тени — не синяки, а именно тени, как будто кто-то провёл серым по нижнему веку. Он сидел, ссутулившись, облокотившись на колени, и смотрел в пол. — Мисс Грейнджер? — Мадам Помфри обернулась на звук шагов. — Вы тоже? Что у вас? — Головная боль, — сказала Гермиона. Её голос прозвучал глухо. — Сильная. Началась утром. — Садитесь. — Мадам Помфри указала на соседнюю койку. — Я сейчас. Гермиона села. Койка скрипнула под ней. Малфой не поднял головы. Но она заметила — его плечи чуть напряглись. Мадам Помфри подошла к ней, проверила пульс, заглянула в глаза, пробормотала что-то про «переутомление» и «слишком много книг», а потом протянула пузырёк с обезболивающим зельем. — Выпейте. Это снимет симптомы. Но если боль вернётся — немедленно ко мне. — Спасибо, — сказала Гермиона. Она взяла пузырёк, но не выпила. Вместо этого она смотрела на Малфоя. — А с ним что? — То же самое, — сказала мадам Помфри, всплеснув руками. — Головная боль. Пришёл десять минут назад. Я дала ему зелье — не помогло. Я проверила на проклятия, на тёмную магию, на инфекцию — ничего. Абсолютно ничего. — Она покачала головой. — Я никогда не видела ничего подобного. Это не проклятие и не болезнь. Я даже не знаю, что вам прописать. — Это зелье, — сказала Гермиона. — Экспериментальное. Мы связаны. Мадам Помфри замерла. Её глаза — обычно прищуренные, оценивающие — широко раскрылись. — Связаны? Как? Каким зельем? — Тактильная эмпатия, — глухо сказал Малфой с соседней койки. Он по-прежнему не поднимал головы. — Мой косяк. Я порезался. Она почувствовала. А теперь у меня болит голова, и она... — ...тоже это чувствует, — закончила Гермиона. Она подняла руку и прижала пальцы к виску — туда, где пульсировало сильнее всего. — У вас болит вот здесь. И здесь. Как будто что-то давит изнутри. Малфой наконец поднял голову. Их взгляды встретились. Его глаза — серые, с красными прожилками от недосыпа — смотрели на неё. Не холодно. Не зло. Просто... устало. — Да, — сказал он. — Именно там. Мадам Помфри переводила взгляд с одного на другого. — Вы хотите сказать, что чувствуете боль друг друга? — спросила она. — Физическую боль? На расстоянии? — Да, — сказала Гермиона. — И это не проклятие? — Это зелье, — повторила она. — Мы сами его сварили. Для проекта. Мадам Помфри опустилась на стул. Её лицо выражало сложную смесь профессионального ужаса и научного любопытства. — Я читала об эмпатических зельях, — сказала она. — Теоретически. В старых трактатах. Но чтобы кто-то сварил такое в школьной лаборатории... — Она покачала головой. — Я не могу вам помочь. Это за пределами моей компетенции. Вы должны разобраться с этим сами. Или обратиться к профессору Слизнорту. — Слизнорт не поможет, — сказал Малфой. — Он будет в восторге. Он уже назвал нас «лучшей парой». Он, скорее, напишет статью, чем сварит противоядие. Мадам Помфри поджала губы. — Тогда я советую вам быть осторожнее, — сказала она. — Если связь передаёт боль, вы должны беречь себя. Оба. Потому что теперь, когда одному из вас больно, — она посмотрела на Гермиону, потом на Малфоя, — второму тоже. В палате повисла тишина. Гермиона смотрела на пузырёк с зельем в своей руке. Не помогло. Ему не помогло — значит, и ей не поможет. Они были связаны не просто болью. Они были связаны на таком уровне, куда не доставали обычные лекарства. — Я пойду, — сказала она, вставая. — Надо на Заклинания. — Я тоже, — сказал Малфой. Он поднялся — медленнее, чем обычно, — и одёрнул мантию. Они вышли в коридор вместе. Не договариваясь. Просто встали и вышли — шаг в шаг, плечо к плечу. В коридоре было пусто. Утренний свет лился из высоких окон, рисовал на каменных плитах золотые прямоугольники. — Ты знал, — сказала она, не глядя на него. — Что у тебя болит голова. И что я это чувствую. — Догадался. Когда проснулся от твоей бессонницы. Она повернула голову. — Ты чувствовал мою бессонницу? — Нет. — Он посмотрел на неё. — Но я чувствовал, как ты ворочаешься. Не болью. Просто... я знал. Не спрашивай как. Она не спросила. Они стояли в пустом коридоре, связанные болью, связанные чем-то ещё — чем-то, чему не было названия, — и молчали. Где-то вдалеке прозвенел звонок. Урок начался. Они оба опоздывали. Но ни один не двинулся с места. Заклинания она пропустила. Впервые за шесть лет — без уважительной причины, без записки от мадам Помфри, без справки из больничного крыла. Просто не пошла. Ноги сами вынесли её в восточный коридор — туда, где было тихо и пусто, где никто не задавал вопросов. Она стояла у окна, прижав ладонь к холодному стеклу, и пыталась собрать мысли в кучу. Мысли разбегались, как тараканы от света. Связь. Боль. Его глаза — серые, с красными прожилками. Его голос: «Я знал. Не спрашивай как». Спустя пятнадцать минут, послышались шаги за спиной. Быстрые. Тяжёлые. Она узнала их раньше, чем он заговорил. — Грейнджер. Она не обернулась. — Чего тебе, Малфой? Он обошёл её и встал напротив — загородил окно, заставил смотреть на него. Его лицо всё ещё было бледным, но глаза уже не казались усталыми. Они горели. Гневом? Раздражением? Она не могла разобрать. — Ты должна быть осторожнее, — сказал он. — Что? — Осторожнее. Твоя неуклюжесть теперь — моя проблема. Если ты споткнёшься, я почувствую. Если ты ударишься, я почувствую. Если ты решишь, что тебе нужно пробежаться по лестнице и растянуть лодыжку, — он скрестил руки на груди, — я почувствую. Поэтому будь добра, смотри под ноги. Она уставилась на него. Внутри что-то закипело — не ярость, нет, что-то более острое, более личное. — Моя неуклюжесть? — Она шагнула вперёд, сокращая расстояние. — Это ты режешь пальцы, Малфой! Ты! Я стояла в лаборатории с чистыми руками, пока ты размахивал ножом, как... — Как кто? — Его глаза сузились. — Как мясник! — выпалила она. — Ты схватил нож и даже не посмотрел, куда режешь! Если бы ты не психовал из-за того, что зелье не сработало сразу... — А ты не психовала? — Он шагнул к ней. Теперь между ними было не больше фута. — Ты стояла и записывала свои «данные», как будто ничего не случилось! Как будто мы не только что открыли канал боли между нами! — Я документировала! Это научный подход! — Это отрицание! — Его голос эхом разнёсся по пустому коридору. — Ты прячешься за своими книгами и пергаментами, потому что не хочешь признать: мы влипли. По-настоящему. И ты не знаешь, что с этим делать! — А ты знаешь? — Она шагнула к нему. Её глаза были на уровне его подбородка, и ей приходилось задирать голову, но она не отступала. — Ты ходишь и злишься, и орёшь на меня, и обвиняешь во всём, но что ты сам сделал? Кроме того, что порезал палец? — Я хотя бы не делаю вид, что всё под контролем. — А я не делаю вид! Я ищу решение! — Ну и как? Нашла? Она открыла рот — и закрыла. Не нашла. Он знал, что не нашла. Она знала, что он знает. Они стояли в пустом коридоре — слишком близко, слишком громко дыша, — и воздух между ними был плотным, как перед грозой. — Неделя, — сказал он. Тихо. Почти шёпотом. — Что? — Неделя. Даю нам неделю, чтобы найти противоядие. — Он смотрел ей прямо в глаза. — Иначе я за себя не ручаюсь. — Что это значит — «не ручаюсь»? — Это значит, что я не собираюсь жить так вечно. Чувствовать каждый твой ушиб. Каждую царапину. Каждую... — он осёкся. Моргнул. Отступил на шаг. — Каждую что? — Ничего. — Он отвёл взгляд. — Неделя, Грейнджер. Он развернулся и пошёл по коридору. Его спина была прямой, как всегда, но плечи — она заметила — чуть опущены. Не как у победителя. Как у человека, который только что проиграл раунд. И знает это. Она стояла у окна и смотрела ему вслед. Сердце колотилось. В висках пульсировало — его головная боль всё ещё не ушла, — но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Что-то горячее. Что-то, похожее на злость. Или на азарт. — Неделя, — повторила она шёпотом. И пошла в библиотеку. Библиотека встретила её тишиной. Той самой, густой и вязкой, какая бывает только в февральские вечера, когда за окнами темно, а внутри горят свечи и пахнет старым пергаментом, пылью и временем. Гермиона сидела за дальним столом, у окна, выходящего во внутренний двор — тот самый, где вчера она видела его одинокую фигуру на подоконнике, — и перед ней высилась стопка книг. Шесть томов. Она собрала их за полчаса: старые трактаты по магическим связям, справочники по контр-зельям, даже один фолиант на латыни, который пах плесенью и, кажется, не открывали лет двести. Мадам Пинс, когда Гермиона попросила допуск в закрытую секцию, посмотрела на неё долгим взглядом поверх очков и сказала: «Мисс Грейнджер, вы хоть спите?» — «Иногда», — ответила Гермиона и получила ключ. Теперь она сидела, обложившись книгами, и записывала. Её перо скрипело по пергаменту, оставляя ровные строчки: «Бэгмен, стр. 147 — разрыв связи требует контр-зелья на основе крови обоих участников»; «Страут, стр. 203 — искусственно созданные эмпатические каналы нестабильны, но могут быть заблокированы амулетами»; «Линфред, том II, гл. 9 — случаи спонтанного разрыва связи зафиксированы только при смерти одного из носителей». Она остановилась на последнем. Смерть. Она перечитала абзац дважды, потом закрыла книгу и отодвинула её в сторону. Это был не вариант. Не их вариант. Дверь библиотеки открылась. Она не подняла головы — не хотела снова ловить себя на том, что ждёшь, — но услышала шаги. Медленные. Размеренные. Не мадам Пинс. Не кто-то из студентов. Она знала эти шаги. Малфой сел напротив. Просто выдвинул стул, опустился на него и положил руки на стол. Она подняла глаза. Он был в той же рубашке, что и утром — манжеты всё ещё хранили слабый розоватый след от крови, которую не до конца отстирали, — но выглядел спокойнее. Усталым. Не злым. — Ты опоздал, — сказала она. — Я не обещал, что приду. — Тогда зачем ты здесь? Он пожал плечами. Взял со стопки одну из книг — старый трактат в потрёпанном переплёте, — повертел в руках и положил обратно. — Решил проверить, не нашла ли ты способ меня прикончить. — Если бы я нашла, ты бы узнал об этом первым. — Не сомневаюсь. — Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. — Ну? Что ты раскопала? Она придвинула к нему пергамент с записями. Он пробежал глазами по строчкам. Его лицо оставалось неподвижным, но она заметила — на абзаце про смерть его пальцы чуть сжались. — Амулеты, — сказал он. — Это интересно. — Временно. Они не разрывают связь, а только приглушают. — Приглушают — уже что-то. — Но не решение. — А решение есть? Она замолчала. Он посмотрел на неё — и понял. — Нет, — сказал он. — Пока нет. Я нашла контр-зелье. Оно требует крови обоих участников и компонента, который назван «эссенцией разрыва». Но что это такое — нигде не сказано. Возможно, это метафора. Возможно — редкий ингредиент. Возможно — заклинание. Я не знаю. Она замолчала. Он молчал тоже. Свечи на столе тихо потрескивали. Где-то в глубине библиотеки мадам Пинс катила тележку с книгами — колёса скрипели по каменному полу. — Ты мог бы хотя бы сделать вид, что тебе интересно, — сказала она. — Ты сидишь тут, как памятник самому себе, и даже не пытаешься помочь. — А зачем? — Он пожал плечами. — Ты всё равно всё сделаешь сама. Ты же у нас Гермиона Грейнджер. Лучшая ученица. Хранительница знаний. Спасительница мира. — Прекрати. — Что прекратить? Говорить правду? — Издеваться. — Она подняла глаза и посмотрела на него в упор. — Ты сидишь тут и говоришь колкости, как будто ничего не случилось. Как будто мы не связаны. Как будто ты не чувствовал мой пульс утром. Он замолчал. Его глаза — серые, глубокие — смотрели на неё без насмешки. Устало. Как будто он тоже не спал всю ночь. Как будто он тоже лежал в темноте и думал, думал, думал. — Я не знаю, что делать, — сказала она тихо. Она не планировала этого говорить. Слова вырвались сами — так же, как вчера вырвался вскрик, когда он порезался. Она сидела, сжимая пальцами край стола, и чувствовала, как внутри что-то дрожит. Не от страха — от усталости. От бессилия. От того, что она — Гермиона Грейнджер, которая всегда знала ответы, — впервые за долгое время не знала. Он отвёл взгляд. — Я тоже, — сказал он. И это было странно. Страннее, чем связь. Страннее, чем боль. Он, Драко Малфой, который шесть лет ни в чём не признавался, который всегда был уверен, всегда был высокомерен, всегда был непробиваем, — сказал «я тоже». И в его голосе не было ни яда, ни насмешки, ни защиты. Только усталость. Они сидели в тишине библиотеки — двое людей, которые ещё вчера были врагами, а сегодня оказались связаны болью, — и не знали, что делать. — Мы найдём, — сказала она наконец. — Должны найти. Он кивнул. Не потому что поверил. Потому что устал спорить. — Завтра, — сказал он. — Продолжим завтра. Он встал, отодвинул стул и пошёл к выходу. Она смотрела ему вслед. Его спина была прямой, но плечи — она снова это заметила — чуть опущены. — Малфой. Он обернулся. — Спасибо. Что пришёл. Он секунду смотрел на неё. Потом уголок его рта дрогнул — не усмешка, а что-то, похожее на тень улыбки. — Не обольщайся, Грейнджер. Просто в гостиной Слизерина слишком шумно. И вышел. Она осталась одна — с книгами, с записями, с болью в висках, которая всё ещё пульсировала, — но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Что-то, похожее на надежду. Или на решимость. Она не знала точно. Но она знала: завтра они продолжат. ——— Утро среды началось с грохота. Гермиона сидела за гриффиндорским столом, зажатая между Гарри и Джинни, и пыталась заставить себя съесть тост. Хлеб был сухим, масло — безвкусным, чай — слишком горячим, и всё вместе напоминало картон. Она жевала механически, глядя в одну точку, и думала о вчерашнем вечере. О библиотеке. О его голосе, когда он сказал: «Я тоже». — ...и Джинни говорит, что «Гарпии» возьмут новый состав, но я считаю, что это ошибка, — Рон, сидевший напротив, размахивал вилкой, на которую был наколот кусок бекона. — Они и так в прошлом сезоне вышли в полуфинал, зачем менять ловца? — Потому что их ловцу сорок два года, — сказала Джинни, не поднимая глаз от «Ежедневного Пророка». — Он скоро на метле сидеть не сможет, не то что снитч ловить. — Сорок два — это не старость! МакГонагалл вон вообще... Вилка выскользнула из его пальцев. Звук удара металла о каменный пол разнёсся по залу, как выстрел. Гермиона вздрогнула — всем телом, резко, до спазма в плечах. Сердце подпрыгнуло к горлу и тут же упало обратно. Она сжала край стола, чувствуя, как пальцы немеют. — Ой, — сказал Рон, наклоняясь за вилкой. — Извините. Руки как крюки. — Всё в порядке, — сказала Гермиона. Голос прозвучал ровно. Почти. Гарри посмотрел на неё. Ничего не сказал, просто посмотрел — тем самым взглядом, который всегда замечал слишком много. Она отвела глаза и потянулась за чашкой. И тут она почувствовала это. Не боль. Не импульс. Просто... внимание. Как будто кто-то коснулся её не рукой, а чем-то другим — чем-то, что было глубже кожи, под ней, в том самом месте, где теперь жила связь. Она подняла голову. Через зал, за столом Слизерина, Драко Малфой смотрел на неё. Он сидел в окружении Крэбба и Гойла — те что-то жевали, переговаривались, — но сам он замер. Его вилка лежала на тарелке. Его глаза — серые, цепкие — были устремлены на неё. Он хмурился. Не зло — скорее, вопросительно. Как будто спрашивал: «Что это было? Ты в порядке?» Она едва заметно качнула головой: «Всё в порядке. Ложная тревога». Он секунду помедлил. Потом отвёл взгляд, взял вилку и вернулся к еде. Но его плечи — она видела это даже с другого конца зала — чуть опустились. Расслабились. — Гермиона, — сказал Гарри. — М? — Ты смотрела на Малфоя. — Я смотрела в окно. — Окно в другой стороне. Она повернулась к нему. Гарри не улыбался. Он просто смотрел — спокойно, внимательно, как смотрят на друга, который что-то скрывает. — Я просто задумалась, — сказала она. — Ты задумалась, он нахмурился, ты покачала головой, он расслабился. — Гарри перечислил это как пункты протокола. — Вы общаетесь? — Нет. — Тогда как ты объяснишь это? Она открыла рот — и закрыла. Объяснения не было. Вернее, было, но оно требовало слов, которых она пока не могла произнести. «Мы связаны магической болью». «Я чувствую всё, что чувствует он». «Он почувствовал, как я вздрогнула, и проверил, всё ли со мной в порядке». Нет. Это прозвучало бы как бред. Как сюжет дешёвого романа. Как что-то, чего не могло случиться с Гермионой Грейнджер. — Я не знаю, — сказала она. — Наверное, совпадение. Гарри кивнул. Но его глаза — она видела — не поверили. — Ладно, — сказал он. — Но если тебе нужно будет поговорить... ты знаешь, где меня найти. — Я знаю. Он отвернулся к Рону, который уже начал новую тираду о квиддиче. Гермиона взяла тост, откусила. Вкуса по-прежнему не было. Она бросила взгляд на стол Слизерина. Малфой пил кофе и смотрел в свою тарелку. Но она знала — теперь, после всего, — что он тоже чувствует её присутствие. Не болью. Просто... знает. Как и она знала о нём. После завтрака день покатился под откос. Гермиона отсидела Нумерологию, глядя в учебник и не видя цифр, потом был обед — она снова не почувствовала вкуса, — а потом, когда часы показали четыре, она уже стояла в лаборатории и раскладывала на столе новые записи. Три страницы, исписанных мелким почерком: возможные формулы контр-зелья, схемы блокирующих амулетов, выписки из Линфреда о природе эмпатических связей. Малфой вошёл без стука. Она уже привыкла. — Я тут подумал, — сказал он, перешагивая порог и снимая мантию, — что мы идиоты. — Добрый день, Малфой. Я тоже рада тебя видеть. — Нет, правда. — Он подошёл к столу и взял один из её листов. Пробежал глазами. — Мы пытаемся найти контр-зелье, даже не зная, как работает основное. Это как пытаться починить часы, не открывая крышку. — И что ты предлагаешь? — Для начала — проверить границы. Дистанцию. Интенсивность. Что именно передаётся, а что нет. — Он положил лист обратно. — Вчера ты сама это предлагала. Я тогда... сорвался. Но теперь я думаю, что ты была права. Нам нужны данные. Она смотрела на него. Это был другой Малфой — не тот, что кричал вчера, не тот, что сидел в библиотеке с опущенными плечами. Этот был собранным. Деловым. Почти как она сама. — Согласна, — сказала она. — С чего начнём? — С дистанции. — Он закатал рукав и взял со стола иглу для забора крови — ту самую, которой они пользовались для тестов. — Я отойду в другой конец коридора и уколю палец. Ты запишешь, чувствуешь ли ты это, и с какой интенсивностью. — Ты собираешься причинять себе боль? Специально? — Это эксперимент, Грейнджер. Ты же любишь эксперименты. — Он направился к двери, но на пороге обернулся. — Не скучай. Дверь закрылась. Она осталась одна. Прошла минута. Две. Она стояла у стола, сжимая перо, и ждала. Тишина в лаборатории была такой плотной, что она слышала собственный пульс. А потом — резь. Острая, мгновенная. В левой ладони — там, где большой палец переходит в запястье. Она втянула воздух сквозь зубы, схватилась за руку и заставила себя записать: «16:12. Укол. Левая ладонь. Интенсивность — 7 из 10. Задержка — отсутствует». Дверь открылась. Малфой вошёл, держа в пальцах иглу. На его левой ладони — в том самом месте — краснела крошечная капля крови. — Ну? — спросил он. — Почувствовала. Сразу. Как будто сама укололась. — Я отошёл до конца коридора и за угол. Метров пятьдесят, если не больше. — Он бросил иглу в лоток для инструментов. — Дистанция не ограничена. — Ты ненормальный. — Теперь мы оба ненормальные, Грейнджер. — Он потянулся за платком и прижал его к ладони. — Зато у нас есть данные. Записывай: связь работает на расстоянии не менее пятидесяти метров. Вероятно, ограничений по дистанции нет. — Или есть, но мы их ещё не нашли. — Или так. — Он сел на свой стул и закинул ногу на ногу. — Что ещё будем проверять? Она посмотрела на него. Он сидел, расслабленный, почти довольный, и в его глазах горел тот самый огонёк, который она видела вчера — не злой, а скорее азартный. Ему нравилось это. Нравилось разбирать связь на части, как часы. Нравилось быть исследователем. И ей — она поняла это с удивлением — тоже. — Интенсивность, — сказала она. — Нужно понять, все ли боли передаются одинаково. И есть ли разница между разными типами повреждений. — Резаные, колотые, ударные, термические? — перечислил он. — Звучит как меню в маггловском ресторане. — Звучит как план работы на ближайшие дни. Он хмыкнул. — Ладно. Но сегодня хватит с меня уколов. Давай займёмся амулетами. Ты говорила, они могут приглушить связь. — Могут. — Она потянулась за книгой Страута, раскрыла на заложенной странице. — Здесь сказано: «Парные амулеты, настроенные на кровь обоих носителей, способны приглушить эмпатический канал до тридцати процентов от исходной интенсивности». Это не разорвёт связь, но сделает её терпимее. — Терпимее — это хорошо. — Он подался вперёд, заглядывая в книгу. — Что нужно для амулетов? — Серебро. Кровь. Заклинание настройки. — Она пробежала глазами по списку. — И лунный камень. Один на двоих. — Лунный камень есть у Слизнорта. Я видел в шкафу. — Тогда завтра начнём. — Завтра, — согласился он. Они замолчали. Тишина снова сомкнулась над ними, но теперь она не была тяжёлой. Она была рабочей. Как пауза между двумя частями симфонии — ещё не тишина, уже не музыка. — Знаешь, Грейнджер, — сказал он вдруг, — когда мы начинали, я думал, что ты будешь невыносима. — А теперь? — А теперь ты просто... — он замялся, подбирая слово, — ...эффективна. Это немного пугает. Но это лучше, чем я ожидал. Она не нашлась, что ответить. Он встал, потянулся за мантией и направился к двери. — До завтра, Грейнджер. — До завтра, Малфой. Дверь закрылась. Она осталась одна — с записями, с книгами, с ноющей болью в левой ладони, которая всё ещё помнила его укол. Но теперь эта боль не пугала её. Она была просто данными. Просто частью эксперимента. Частью их связи. Ночь опустилась на Хогвартс быстро и бесшумно — февральские сумерки вообще не любят церемоний. Только что за окнами было серо — и вот уже темно, и только звёзды колючими точками рассыпаны по небу, как соль на чёрном бархате. Гермиона не спала. Она лежала в постели, слушала ровное дыхание Лаванды и Парвати за пологом, смотрела в потолок и считала. Не овец — удары сердца. Её собственного. И его. Она не знала, чувствует ли она его сердце на самом деле или ей просто кажется, но где-то там, на границе ощущений, пульсировал чужой ритм. Чуть медленнее её собственного. Чуть тяжелее. Она встала, накинула мантию поверх ночной рубашки и вышла в коридор. Пароль Толстой Леди она прошептала, не разбудив портрета, и пошла — не думая, не выбирая, просто позволяя ногам нести её туда, куда они хотели. Астрономическая башня. Она поняла это, только когда начала подниматься по лестнице — винтовой, бесконечной, с вытертыми ступенями и холодными перилами. Здесь пахло камнем и небом, и ветер, залетавший в бойницы, был острым, как лезвие. Он уже был там. Стоял, опершись локтями о каменный парапет, и смотрел на звёзды. Мантии на нём не было — только рубашка с расстёгнутым воротником, и февральский ветер трепал его волосы, обычно такие идеальные, а теперь — просто светлые пряди, которые падали на лоб. Он не обернулся, когда она подошла. Но плечи его чуть дрогнули — узнал. То ли по шагам, то ли по тому, как связь отозвалась на её приближение. — Тоже не спится? — спросил он. Голос был тихим, без обычной насмешки. — Связь не отключается, — сказала она, вставая рядом у парапета. — Даже когда я пытаюсь уснуть. — Я заметил. Она посмотрела на него. Он по-прежнему глядел на звёзды, и его профиль — острый, бледный — был почти неподвижен. Только ресницы чуть дрожали от ветра. — Что именно ты заметил? — спросила она. — Ты ворочаешься. Сначала на левый бок, потом на правый, потом на спину. Потом вздыхаешь. Потом снова на левый. — Он покосился на неё. — У тебя бессонница, Грейнджер, или ты просто не можешь устроиться поудобнее? — И то, и другое. — Она помолчала. — А ты? Почему не спишь? Он не ответил. Просто смотрел на звёзды, и его лицо — она заметила это краем глаза — было не просто бледным. Оно было... напряжённым. Как будто он сжимал зубы. Как будто что-то болело. И тут она почувствовала. Не острую боль — не порез, не укол, не удар. Что-то другое. Глубинное. Тупое. Как старая рана, которая ноет к перемене погоды. Оно пульсировало где-то в левой руке — не в пальцах, не в ладони, а выше, ближе к локтю, — и отдавало в плечо. Она прижала ладонь к своему предплечью — тому самому месту — и нахмурилась. — У тебя что-то болит, — сказала она. Он замер. На секунду. Всего на секунду. Потом его плечи снова расслабились — слишком быстро, слишком нарочито. — Ничего у меня не болит. — Ты врёшь. Я чувствую. — Она повернулась к нему, всё ещё прижимая ладонь к своему предплечью. — Вот здесь. Выше локтя. Ноет. Как старая травма. Он молчал. Его челюсть сжалась — она видела, как под кожей ходят желваки. Он по-прежнему смотрел на звёзды, но теперь его взгляд был не задумчивым, а острым. Защищающимся. — Это не травма, — сказал он наконец. — А что? — Не важно. — Малфой... — Я сказал — не важно, Грейнджер. — Он резко повернулся к ней, и в его глазах мелькнуло что-то — не гнев, нет, а страх. Мгновенный, как вспышка, и тут же погашенный. — Есть вещи, о которых ты не хочешь знать. Поверь мне. Она смотрела на него. Ветер трепал её волосы, выбившиеся из небрежного пучка. Холод пробирался под мантию, заставляя кожу покрываться мурашками. Где-то внизу, в замке, часы пробили полночь. — Хорошо, — сказала она. Он моргнул. — Что — хорошо? — Я не буду спрашивать. — Она снова повернулась к звёздам. — Но ты должен знать: я всё равно чувствую. Даже если ты не говоришь. Он молчал. Долго. Потом его плечи — она видела это боковым зрением — чуть опустились. Не расслабились. Скорее, сдались. — Я знаю, — сказал он. Тихо. Почти шёпотом. — Это и пугает. Они стояли рядом — не касаясь друг друга, но и не отходя, — и смотрели на звёзды. Внизу, под башней, спал Хогвартс. Чёрное озеро блестело в лунном свете. Запретный лес темнел на горизонте. Где-то в соварне ухала сова. — Знаешь, Грейнджер, — сказал он вдруг, — я раньше часто сюда приходил. Один. Когда нужно было подумать. — И о чём ты думал? — О разном. — Он помолчал. — О том, что будет дальше. О том, что я должен сделать. О том, что я не могу. Она не спросила, что именно он должен сделать. Не стала давить. Просто стояла рядом — так же, как он стоял рядом в библиотеке вчера. Присутствие. Не слова. Не советы. Просто присутствие. — А теперь? — спросила она. — А теперь я думаю о том, что ты тоже здесь. — Он повернул голову и посмотрел на неё. — И это... странно. — Странно в хорошем смысле или в плохом? — Просто странно. — Уголок его рта дрогнул — не усмешка, а что-то, похожее на тень улыбки. — Раньше я приходил сюда, чтобы побыть одному. А теперь... даже когда я один, я не один. Ты всегда здесь. — Он коснулся пальцами своего виска. — Или здесь. — Он прижал ладонь к груди. Гермиона почувствовала, как внутри что-то теплеет. Не от магии — от его слов. От их неожиданной, неуклюжей честности. — Я тоже, — сказала она. — Чувствую тебя. Даже когда ты далеко. Они замолчали. Звёзды мерцали над ними — равнодушные, вечные. Ветер стих. Тишина на башне была такой глубокой, что, казалось, можно услышать, как вращается Земля. — Холодно, — сказал он наконец. — Февраль. — Пойдём вниз. А то простудимся оба, и мадам Помфри будет лечить нас от гриппа, а заодно и от связи. Боюсь, второе ей не удастся. — Боишься? — Опасаюсь. Разница есть. Она улыбнулась — впервые за день. Он заметил. Ничего не сказал, просто посмотрел — и отвёл глаза. Они спустились по винтовой лестнице вместе. На развилке коридоров — Гриффиндор налево, Слизерин направо — остановились. — Спокойной ночи, Грейнджер. — Спокойной ночи, Малфой. Она пошла к себе. Он — к себе. Но связь между ними не спала. Она гудела — тихо, ровно, как далёкая музыка. Как обещание. Как напоминание о том, что теперь они — двое, но боль — одна на двоих. ——— В четверг у всего шестого курса было сдвоенное зельеварение. Гермиона пришла в класс на пять минут раньше, заняла своё обычное место у дальнего окна и разложила на столе пергаменты, учебник и флакон с образцом их зелья — тем самым, что они вчера тестировали с Малфоем. Зелье мягко мерцало в стекле: золотистое, густое, всё ещё нестабильное. Она смотрела на него и думала о вчерашней ночи. Об Астрономической башне. О его голосе, когда он сказал: «Ты всегда здесь». — Сегодня работаем в проектных парах! — объявил Слизнорт, вплывая в класс. Его голос гудел, как довольный шмель. — Никаких отдельных столов, никаких факультетских границ. Межфакультетское сотрудничество во всей красе! По классу прокатился сдержанный гул. Кто-то закатил глаза — кажется, Рон. Кто-то демонстративно подвинул стул подальше от своего партнёра — кажется, Пэнси Паркинсон, которой выпало работать с Симусом Финниганом. Малфой подошёл к её столу без спешки, поставил свой котёл рядом с её и сел. Их плечи почти соприкасались — впервые за всё время проекта они сидели не напротив, а рядом. — Ну что, Грейнджер, — сказал он, закатывая рукава. — Готова демонстрировать «межфакультетское сотрудничество»? — Всегда готова. — Это я уже понял. Слизнорт тем временем прохаживался между рядами, заглядывая в котлы и раздавая комментарии. Когда он поравнялся с их столом, его лицо озарилось той самой улыбкой, которая обычно предвещала либо похвалу, либо просьбу выступить на очередном заседании Клуба слизней. — Мисс Грейнджер, мистер Малфой! — Он всплеснул руками. — Вы только посмотрите на них! Образцовый тандем! Я всегда говорил, что истинный талант не знает факультетских границ. Посмотрите, как они работают — слаженно, точно, без лишних слов. Это и есть дух Программы межфакультетского сотрудничества! Класс затих. Несколько человек обернулись. Гермиона почувствовала, как щёки начинают теплеть, но не подала виду — просто продолжила нарезать корень валерианы. Малфой рядом с ней даже не пошевелился. И тут с заднего ряда донёсся голос — ленивый, тягучий, с той особой интонацией, которая бывает только у тех, кто привык говорить гадости под видом шуток: — Малфой, тебя не тошнит от грязнокровок? Гермиона замерла. Нож в её руке остановился на полувздохе. Она узнала голос — Теодор Нотт. Слизеринец, тихий, но опасный, из тех, кто никогда не кричит, но всегда бьёт в спину. Класс замер. Кто-то нервно хохотнул. Кто-то зашипел: «Тише, Нотт, Слизнорт услышит». Но Слизнорт уже отошёл к другому концу класса и ничего не заметил. Гермиона ждала. Ждала, что Малфой ответит — как обычно, как всегда, как все шесть лет до этого: колкостью, усмешкой, согласием. Ждала, что он скажет что-то про «грязную кровь», про «позор Хогвартса», про «Уизли и Поттера». Её мышцы напряглись, готовясь к удару — не физическому, а тому, другому, который всегда бил глубже. Но Малфой молчал. Просто молчал. Взял пипетку, отмерил три капли экстракта и добавил в котёл. Его лицо было неподвижным, как мрамор. Нотт хмыкнул, но не стал продолжать. Урок потёк дальше. Слизнорт прошёл между рядами ещё раз, похвалил Дина Томаса и Теодора Нотта за «приличный, хотя и не выдающийся результат», и объявил, что через десять минут все должны сдать образцы. Когда урок закончился, студенты потянулись к выходу. Гермиона задержалась — нужно было убрать склянки и записать последние показатели. Малфой тоже не спешил. Он стоял, протирая котёл, и его движения были такими же плавными и точными, как всегда. Но что-то в них изменилось. Какая-то зажатость. Как будто он ждал вопроса. И она задала его. — Почему ты не ответил? Он не поднял головы. — На что? — На Нотта. Он спросил, не тошнит ли тебя от грязнокровок. — Она произнесла это слово спокойно, без дрожи, как будто пробовала его на вкус. — Ты промолчал. Почему? — Потому что это не их дело. — А чьё? Он не ответил. Но его рука, когда он протягивал ей склянку с остатками зелья, на секунду задержалась в воздухе. Их пальцы соприкоснулись — его холодные, её тёплые. На одно мгновение. На один вдох. А потом он отдёрнул руку, взял свою сумку и пошёл к двери. — До вечера, Грейнджер. Она стояла у стола, сжимая в пальцах склянку, и смотрела ему вслед. Его спина была прямой, как всегда. Но его ответ — вернее, его отсутствие — остался в воздухе, как эхо. Как обещание. Как что-то, чего она не ожидала, но на что надеялась. «Потому что это не их дело». А чьё? Она не знала ответа. Но прикосновение его пальцев всё ещё горело на её коже. В гостиной Гриффиндора было шумно — шумно так, как бывает только в четверг вечером, когда неделя ещё не кончилась, но уже выдохлась, и студенты, уставшие от уроков, собирались у камина, чтобы поболтать, поиграть в шахматы или просто поглазеть на огонь. Гермиона сидела в углу дивана, поджав ноги, и рассеянно листала «Расширенный курс зельеварения» — книгу, которую она открыла час назад и не прочитала ни страницы. Мысли были не здесь. Они всё ещё крутились вокруг урока Слизнорта, молчания Малфоя, прикосновения его пальцев к её руке — случайного или нет, она так и не решила. — Можно? Она подняла голову. Гарри стоял рядом, держа в руке кружку с чем-то дымящимся — кажется, горячий шоколад, который Добби по старой памяти иногда присылал ему в гостиную. Вид у него был усталый, но спокойный — тот особый вид, который появлялся у него после разговора с Дамблдором или после очередного ночного кошмара. — Садись, — сказала она, убирая книгу. Гарри опустился на диван рядом с ней. Сделал глоток из кружки, помолчал. — Я хотел поговорить с тобой, — сказал он наконец. — О Малфое. Гермиона почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она ожидала этого разговора. И боялась его. — Что о нём? — Ты слишком много времени проводишь с ним, — сказал Гарри. Он не обвинял — просто констатировал факт. — Проект — это одно. Я понимаю. Но это не просто проект. Я видел тебя сегодня на зельеварении. Я видел, как ты смотрела на него, когда Нотт сказал ту гадость. — Я не... — Ты ждала, что он ответит, — перебил Гарри. — Ты сжала нож так, что у тебя костяшки побелели. А когда он промолчал, ты... — Он замолчал, подбирая слово. — Ты выдохнула. Как будто тебе было важно, что он скажет. Или не скажет. Она смотрела на него и не знала, что ответить. Гарри не был зол. Он не был ревнив, как Рон, и не был саркастичен, как Джинни. Он просто смотрел — своими зелёными глазами, которые всегда видели больше, чем она хотела показывать. — Это проект, Гарри, — сказала она. — Это не просто проект. — Мы работаем вместе. Мы связаны общей задачей. Мы должны доверять друг другу — хотя бы в лаборатории. — Ты доверяешь Малфою? Вопрос повис в воздухе. Гермиона открыла рот — и закрыла. Доверяла ли она ему? Малфою, который шесть лет называл её грязнокровкой? Малфою, чей отец был Пожирателем? Малфою, который порезался вчера, чтобы проверить дистанцию связи, и стоял с ней на Астрономической башне под звёздами? — Не знаю, — сказала она честно. — Может быть, начинаю. Гарри кивнул. Медленно. Задумчиво. — Я не говорю, что это плохо, — сказал он. — Может быть, Малфой не такой, как его отец. Может быть, он не хотел этой метки. Я не знаю. Но я знаю, что он в опасности. И я знаю, что ты — моя подруга, и я не хочу, чтобы ты пострадала. — Я не пострадаю. — Ты не можешь этого обещать. Никто не может. Она смотрела на огонь. Дрова в камине потрескивали, выбрасывая снопы искр. В дальнем углу гостиной Симус и Дин играли в шахматы, и фигуры ругались друг с другом шёпотом. Лаванда и Парвати хихикали над каким-то журналом. — Знаешь, — сказала она тихо, — когда мы начинали проект, я думала, что это будет просто... работа. Терпеть его колкости, доказывать, что я лучше, получать оценки. Но теперь... — Теперь? — подсказал Гарри. Она замолчала. Перед глазами встала картина: Малфой на Астрономической башне, ветер треплет его волосы, а он говорит: «Ты всегда здесь». И прижимает ладонь к груди. — Теперь это сложнее, — сказала она. — Гораздо сложнее. Гарри не спросил, что именно. Он просто кивнул, допил шоколад и поднялся. — Будь осторожна, — сказал он. — Не из-за Малфоя. Из-за всего. Ты знаешь, что грядёт война. — Я знаю. — Если тебе понадобится помощь — любая, — ты знаешь, где меня найти. — Спасибо, Гарри. Он ушёл. Она осталась на диване, глядя на огонь. Мысли кружились, как искры над камином. «Я вижу, как ты на него смотришь», — сказал Гарри. А как она на него смотрит? Она не знала. Она вообще не замечала, что смотрит. Или замечала — но не хотела признаваться. Она закрыла книгу, поднялась и пошла в спальню. Нужно было лечь. Завтра — новый день. Завтра — снова лаборатория, снова работа, снова Малфой. Она легла в постель, закрыла глаза и попыталась уснуть. Но перед глазами всё ещё стояло его лицо — бледное, с острыми скулами и серыми глазами, — и его голос звучал в ушах: «Потому что это не их дело». А чьё? Она всё ещё не знала ответа. Но, кажется, начинала догадываться. ——— Утро пятницы началось с открытия. Гермиона пришла в лабораторию раньше обычного — солнце ещё только поднималось над горами, и его лучи, бледные и водянистые, косо падали на каменный пол, рисовали золотые квадраты на пыльных плитах. Она не спала полночи — сначала разговор с Гарри крутился в голове, потом мысли перекинулись на Малфоя, на связь, на то странное, почти невесомое прикосновение его пальцев к её руке. В конце концов она сдалась, зажгла свечу и до рассвета читала старые трактаты, которые взяла в библиотеке. И в одном из них — в том самом фолианте на латыни, который пах плесенью и временем, — она нашла это. — Малфой, — сказала она, как только он перешагнул порог. — Посмотри сюда. Он замер на полпути, ещё не сняв мантию. Что-то в её голосе — напряжённое, звенящее — заставило его замереть. — Что там? — Иди сюда. Он подошёл, встал рядом — плечо к плечу, — и она пододвинула к нему раскрытую книгу. Страница была старая, пожелтевшая, с неровными краями. Текст — на латыни, но под ним, на полях, кто-то сделал пометки на английском. Торопливым, скачущим почерком. — Вот здесь, — она ткнула пальцем в абзац. — «Vinculum non frangitur, sed mutatur. Sanguis qui creavit, sanguis qui tenet, et id quod vincula rumpit». «Связь не ломается, но перестраивается. Кровь того, кто связь создал. Кровь того, кто связь держит. И то, что разрывает узы». Он прочитал. Потом ещё раз. Его лицо оставалось неподвижным, но пальцы, лежащие на краю стола, чуть сжались. — Это наша кровь, Грейнджер, — сказал он. — Нам нужно сдать кровь. — Я знаю. — И «то, что разрывает узы». Что это? Она замолчала. Вчера, когда она впервые прочитала этот абзац, она перерыла ещё три книги, пытаясь найти определение. И нашла. Оно было туманным, уклончивым, как всё, что касалось тёмной магии, но достаточно ясным, чтобы холодок пробежал по спине. — Это не ингредиент, — сказала она. — Это... действие. Поступок. Жертва. — Жертва? — Он повернулся к ней. — Какая жертва? — Я не знаю точно. В одном источнике написано «отказ от связи», в другом — «разделение боли». В третьем... — она запнулась. — В третьем сказано «то, что дороже связи». Тишина. Слова повисли в воздухе, как густой туман. «То, что дороже связи». Что могло быть дороже связи? Что могло быть важнее, чем канал, соединяющий два тела, две боли, две души? — Это звучит нехорошо, — сказала она. — Да, — сказал он. — Звучит нехорошо. Они стояли рядом, глядя на старую книгу с её пожелтевшими страницами и неровными пометками на полях. Где-то в коридоре за дверью прозвенел звонок — первый урок начинался, — но ни он, ни она не двинулись с места. — Мы должны попробовать, — сказал он наконец. — Сварить контр-зелье. Сдать кровь. Найти это... «то, что разрывает узы». — Мы не знаем, что это. Мы даже не знаем, безопасно ли... — Мне плевать на безопасность! — Он резко повернулся к ней, и его глаза — серые, как грозовое небо, — горели. — Я не могу так жить, Грейнджер. Чувствовать тебя каждую минуту. Каждую чёртову минуту. Знать, что если ты ударишься — мне будет больно. Если тебя ударят — я это почувствую. Если ты... — он осёкся. Моргнул. Отвернулся. — Если я — что? Он не ответил. Его плечи под мантией напряглись, челюсть сжалась. Она видела — ему трудно. Трудно говорить. Трудно признаваться. Трудно быть уязвимым. — Мы ничего не будем делать без подготовки, — сказала она. Твёрдо. — Мы изучим рецепт. Найдём все ингредиенты. Поймём, что значит «жертва». И только потом будем действовать. — А если на это уйдут недели? Месяцы? — Значит, уйдут. — Я не могу ждать месяцы! — А я не могу рисковать твоей жизнью! Слова вырвались раньше, чем она успела их остановить. Они повисли в воздухе — громкие, обнажённые, настоящие. Она замерла. Он замер. Смотрели друг на друга через стол, через раскрытую книгу, через все шесть лет вражды и несколько дней связи. — Моей жизнью? — повторил он. Тихо. Странно. — Нашей, — поправилась она, отводя взгляд. — Нашими жизнями. Ты и я — мы связаны. Если что-то пойдёт не так с контр-зельем, мы оба пострадаем. Он долго смотрел на неё. Потом кивнул — медленно, как будто что-то решал про себя. — Ладно. Не торопимся. Изучаем. Но не затягиваем. — Не затягиваем. Он выдохнул и провёл рукой по волосам — нервный жест, которого она раньше за ним не замечала. — Знаешь, Грейнджер, — сказал он, — иногда ты меня пугаешь. — Я? — Ты. Твоя способность сохранять спокойствие, когда всё летит к чёрту. Твоя уверенность, что любую проблему можно решить, если прочитать достаточно книг. — Он усмехнулся, но усмешка была не злой. Скорее, усталой. — Я так не умею. Я либо злюсь, либо... либо делаю глупости. — Например, режешь пальцы, — подсказала она. — Например, режу пальцы. — Он кивнул. — Спасибо, что остановила меня. Сейчас. Она не нашлась, что ответить. Он взял книгу, закрыл её и подвинул к ней. — Изучай. Я пока приготовлю основу для амулетов. Лунный камень я вчера взял у Слизнорта. — Украл? — Одолжил. Разница есть. Она покачала головой, но не сдержала улыбку. Он заметил. Ничего не сказал, просто отвернулся к своему котлу. И они начали работать — плечом к плечу, в тишине, которая теперь была не напряжённой, а почти уютной. Почти. Гермиона вернулась в лабораторию после ужина. Она не планировала возвращаться — день и так выдался долгим, а завтра предстояло ещё больше, — но что-то тянуло её обратно. Может быть, забытый пергамент с записями по амулетам. Может быть, желание проверить, как остывает основа под стазисом. А может быть — и она злилась на себя за это, — ей просто хотелось знать, там ли он ещё. Его не было. Свет в лаборатории был погашен, котлы вычищены и накрыты, ингредиенты убраны в шкаф. Только на столе, где он обычно сидел, лежал раскрытый блокнот — не её, не общий лабораторный журнал, а его собственный. Кожаный, потёртый, с серебряными уголками. На раскрытой странице — несколько строк, написанных его почерком: угловатым, с наклоном влево. Она не стала читать. Не потому что не хотела — хотела, ещё как, — а потому что это было бы неправильно. Она закрыла блокнот и отложила в сторону. А потом пошла искать его. Не потому что волновалась. Просто блокнот нужно было вернуть. Просто они не закончили с амулетами. Просто ей нужно было обсудить с ним ещё кое-что из трактата Линфреда — то самое примечание на полях, которое она обнаружила час назад в библиотеке. Примечание гласило: «Не применяй, не поняв природы жертвы. Разорванная связь не исчезает — она обращается против того, кто её разорвал». Она нашла его в пустом классе на седьмом этаже — том самом, где уже сидела три дня назад. Он стоял у окна, спиной к двери, и смотрел на тёмный двор. Мантия брошена на спинку стула. Рукава закатаны до локтей. На подоконнике перед ним — свеча, почти догоревшая, и пустой стакан из-под воды. — Я думала, ты в лаборатории, — сказала она. — Я думал, ты на ужине. — Поужинала. — Быстро. — Не хотелось есть. Он кивнул — не оборачиваясь. Она осталась стоять у двери. Он — у окна. Между ними — пустой класс, сдвинутые к стене парты, и тишина, которая с каждой секундой становилась всё более натянутой. — Ты забыл блокнот, — сказала она. — В лаборатории. — Знаю. — Я принесла. — Она положила блокнот на ближайшую парту. — Я не читала. — Похвально. — В его голосе мелькнуло что-то — не насмешка, а скорее усталая ирония. — Грейнджер не читает чужие записи. Мир рушится. Она не ответила. Прошла вглубь класса, остановилась у окна — не рядом с ним, а чуть поодаль, на расстоянии вытянутой руки. Теперь она видела его профиль: острый, бледный, с тёмными кругами под глазами. Он выглядел так, будто не спал несколько дней. Может, так и было. — Я нашла кое-что ещё, — сказала она. — О контр-зелье. — И что же? — Там, в трактате Линфреда, есть примечание на полях. Мелким почерком. Я сначала пропустила, а потом перечитала. Там сказано: «Не применяй, не поняв природы жертвы. Разорванная связь не исчезает — она обращается против того, кто её разорвал». Он повернул голову. Медленно. — Обращается против того, кто разорвал? Что это значит? — Я не знаю точно. Может быть, боль возвращается. Может быть, связь не рвётся, а... инвертируется. Вместо того чтобы чувствовать боль друг друга, мы начнём причинять её друг другу. Или один из нас примет всю боль на себя. — Это логично, — сказал он. — «То, что дороже связи». Если один пожертвует собой — связь разорвётся. — Это не вариант. — Я не говорил, что это вариант. Я говорил, что это логично. — Это нелогично, — отрезала она. — Это... — Опасно? — Он повернулся к ней всем телом, и в его глазах что-то вспыхнуло. — Ты опять про опасность? Мы связаны, Грейнджер. Связаны болью. Каждый раз, когда ты спотыкаешься, я чувствую это. Каждый раз, когда меня... — Он осёкся. Моргнул. Отвернулся к окну. — Каждый раз, когда тебя — что? — спросила она. — Неважно. — Нет, важно. — Она шагнула ближе. — Ты начал — договаривай. Он молчал. Его пальцы сжали край подоконника. Костяшки побелели. — Ты говорил об опасности, — продолжала она. — О том, что не можешь так жить. О том, что связь — это вторжение. Я слышала тебя. Но ты не слышишь меня. Я не хочу варить контр-зелье, потому что не знаю, что случится, когда мы его выпьем. Потому что если что-то пойдёт не так, если связь инвертируется, если один из нас пострадает... — То это буду я. Она замерла. — Что? — Я сказал: это буду я. — Он по-прежнему смотрел в окно. Его голос был ровным, но под этой ровностью угадывалось что-то, похожее на трещину в стекле. — Если кто-то и должен принять последствия на себя, то это буду я. Это я настоял на тестировании. Это я порезался. Это я... — Он выдохнул. — Это из-за меня всё началось. — Ты не виноват в том, что зелье сработало не так. — Я не говорю, что виноват. Я говорю, что отвечаю. — За что? За связь? Мы оба её создали. — За боль. — Он наконец повернулся к ней, и она увидела его глаза. Не холодные, не насмешливые — усталые до предела, с красными прожилками и чем-то ещё, что она не могла назвать. — Ты чувствуешь её каждую ночь. Метку. Я знаю. Ты сказала это в лаборатории, ещё тогда, на первой неделе. И сегодня — снова. Ты чувствуешь её, и ты никогда не спрашиваешь. Почему? Она смотрела на него. Сердце колотилось где-то в горле. — Потому что это не моё дело, — сказала она. — Ты сам сказал: «Это не их дело». Я подумала — может, и не моё тоже. — А если твоё? Вопрос повис в воздухе. Она не знала, что ответить. Он тоже, кажется, не знал, зачем спросил. Они стояли у окна — двое людей, связанных болью, — и смотрели друг на друга. — Я не хочу, чтобы ты принимал последствия на себя, — сказала она наконец. — Не потому что ты не заслуживаешь. А потому что это неправильно. Мы связаны. Значит, и решения должны принимать вместе. — Вместе, — повторил он. — Ты и я. Грейнджер и Малфой. — Да. Он долго смотрел на неё. Потом отвёл взгляд, провёл рукой по лицу — устало, как человек, который не спал несколько ночей и уже не надеется уснуть. — Иногда я забываю, что ты — это ты, — сказал он. — Что ты не просто... напарник по проекту. Не просто человек, который чувствует мою боль. Ты — Грейнджер. Ты всегда была Грейнджер. И я... — Он осёкся. Моргнул. — Я говорил тебе ужасные вещи. Шесть лет подряд. И ты всё равно здесь. — Я здесь не из-за тебя. Я здесь из-за связи. — Я знаю. Но связь не заставляет тебя слушать. Не заставляет тебя... не спрашивать. Она молчала. Он тоже. Где-то в замке часы пробили десять. — Я не спрашиваю, — сказала она наконец, — потому что знаю, каково это. Когда кто-то лезет туда, куда ты его не приглашал. Когда кто-то видит то, что ты хочешь спрятать. Связь — это вторжение. Ты был прав. Но я не хочу быть ещё одним вторжением. Он смотрел на неё — долго, странно, как будто впервые видел. Потом уголок его рта дрогнул — не в усмешке, а в чём-то, что было ближе к гримасе. — Ты невозможна, Грейнджер, — сказал он. — Ты повторяешься. — Потому что это правда. Она не ответила. Просто стояла и смотрела, как он трёт переносицу — устало, машинально, как человек, у которого слишком много мыслей и слишком мало сна. — Мы не будем варить контр-зелье, — сказала она. — Пока не поймём, что такое жертва. — Мы не будем варить контр-зелье, — согласился он. — Пока. — И ты не будешь принимать последствия на себя. В одиночку. Он посмотрел на неё. — Ты всегда так? — спросил он. — Как? — Всё контролируешь. — Только когда кто-то пытается сделать глупость. — Я не пытаюсь. Я просто... — Он замолчал. Покачал головой. — Неважно. Завтра продолжаем. Амулеты. Без контр-зелья. — Договорились. Она взяла со стола его блокнот — он всё ещё лежал там, забытый, — и протянула ему. Их пальцы встретились. Он взял блокнот, но руку не отдёрнул. И она не отдёрнула. — Спокойной ночи, Грейнджер. — Спокойной ночи, Малфой. Она вышла. Он остался у окна. Они не обернулись. Но связь между ними гудела — тихо, ровно, как сердцебиение. Как обещание. Как что-то, что не требовало слов. ———

Суббота выдалась ясной и морозной — из тех февральских дней, когда солнце светит ярко, но совершенно не греет, а снег под ногами хрустит так звонко, что эхо разносится по всей аллее. Гермиона стояла у ворот Хогвартса, засунув руки в карманы мантии, и ждала. Она пришла на пять минут раньше — привычка, — и теперь наблюдала, как студенты парами и компаниями тянутся в сторону Хогсмида, предвкушая последние выходные перед началом подготовки к весенним экзаменам. Малфой появился ровно в назначенное время. Не раньше, не позже. Мантию он сегодня не надел — только тёплое пальто из тёмно-серой шерсти, которое сидело на нём так, как сидит всё, что сшито на заклинаниями и деньгами: идеально. Шарф — зелёный, с серебряной нитью. Перчатки — драконья кожа. Он выглядел так, будто сошёл с обложки «Ведьминского досуга», и, судя по его лицу, прекрасно об этом знал. — Грейнджер, — сказал он, подходя. — Ты выглядишь так, будто ночевала в библиотеке. — Я ночевала в спальне. — Значит, библиотека переехала в спальню. Я так и думал. Она не удостоила это ответом. Вместо этого она развернулась и зашагала по дорожке. Он догнал её через несколько шагов — не торопясь, как будто делал ей одолжение. — Напомни, зачем мы тащимся в Хогсмид? — спросил он, хотя прекрасно знал ответ. — У меня были планы на эту субботу. — Какие планы? — Сидеть в гостиной и ничего не делать. Грандиозные планы. Ты их разрушила. — Мои соболезнования. — Не звучит искренне. — Потому что это не искренне. Он хмыкнул. От его дыхания в морозном воздухе оставались облачка пара — ровные, размеренные. Они шли по аллее, и снег хрустел под их ногами в разном ритме: её шаги — быстрые, короткие, его — длинные, ленивые. Со стороны они, наверное, смотрелись странно: двое, идущие вместе, но не рядом, не в ногу, не как друзья и не как враги. Как два человека, которые пока не придумали, кто они друг другу. — Кстати, — сказал он, — ты в курсе, что на нас смотрят? — Я заметила. — И как ощущения? Быть объектом сплетен? — Привыкаю. Студенты действительно оборачивались. Третьекурсница с Пуффендуя, проходя мимо, впилась в них таким взглядом, будто увидела фестрала. Компания когтевранцев у лавки Скрайвеншафта замолчала на полуслове. Кто-то захихикал. Кто-то зашептался. Гермиона смотрела прямо перед собой и старалась не обращать внимания. Получалось не очень. — Знаешь, Грейнджер, — сказал Малфой задумчиво, — если бы мне платили галеон за каждый косой взгляд в нашу сторону, я бы уже купил второе поместье. — А если бы тебе платили за каждую глупость, которую ты говоришь, ты бы купил третье. — О, остроумно. — Он покосился на неё. — Ты тренировалась перед зеркалом? — Только когда думала о тебе. — Значит, часто. — Значит, у меня было много времени. Он фыркнул — не зло, а скорее удивлённо, — и она заметила, как уголок его рта дёрнулся. Не в усмешке. Почти в улыбке. Лавка «Зелья и настойки мадам Пинкл» находилась на боковой улочке, в стороне от главной площади. Это было старое здание с покосившейся вывеской и окнами, заставленными пыльными склянками. Внутри пахло сушёными травами, уксусом и чем-то неуловимо сладким — как будто кто-то варил карамель, но забыл про неё лет сто назад. За прилавком стояла сама мадам Пинкл — маленькая, сгорбленная, с крючковатым носом и глазами-бусинками, которые смотрели на посетителей с подозрением. — Добрый день, — сказала Гермиона. — Нам нужен корень мандрагоры, экстракт полыни и... — Лунный камень, — перебил Малфой, вынимая из кармана список. — Трёхгранный, не окатанный. И серебряная пыль — две драхмы. Мадам Пинкл перевела взгляд с Гермионы на Малфоя и обратно. Её глаза сузились. — Межфакультетский проект? — спросила она скрипучим голосом. — Именно, — сказал Малфой. — Вы не представляете, мадам, как это увлекательно. Совместная работа, варка зелий, никакой вражды. Просто идиллия. Гермиона пнула его под прилавком — не сильно, но ощутимо. Он не пошевелился, только уголок рта снова дёрнулся. Мадам Пинкл, кажется, ничего не заметила. Она удалилась в подсобку и вернулась через несколько минут с тремя пакетами и небольшой шкатулкой.

— Лунный камень — пятнадцать галеонов, — сказала она. — Серебряная пыль — семь. Ингредиенты — ещё три. Итого двадцать пять. Гермиона полезла в карман за кошельком, но Малфой опередил её. Он положил на прилавок двадцать пять галеонов — ровно, монета к монете, — не торгуясь, даже не взглянув на цену. — Это мой вклад, — сказал он, не глядя на неё. — Я могла бы заплатить сама. — Я знаю. — Он взял пакеты со стойки и сунул под мышку. — Но я хочу, чтобы это закончилось быстрее. — Ты думаешь, если заплатишь, амулеты быстрее сварятся? — Я думаю, что если ты будешь стоять и спорить, мы не вернёмся в замок до темноты. Она открыла рот — и закрыла. Спорить было бесполезно. Он уже шёл к выходу. На улице их снова встретили косые взгляды. Теперь к ним добавились перешёптывания. Гермиона заметила, как две слизеринки — кажется, четверокурсницы — уставились на Малфоя с таким выражением, будто он нёс не пакеты с ингредиентами, а младенца-единорога. — Малфой, ты в курсе, что о нас говорят? — спросила она, когда они отошли от лавки. — Разумеется. — Он даже не обернулся. — Говорят, что ты меня приворожила. Или что я тебя проклял. Или что Слизнорт нам доплачивает за «межфакультетское сотрудничество». Вариантов масса. — И тебе всё равно? — А тебе? — Мне... — она запнулась. — Нет. Но странно. — Привыкай, Грейнджер. — Он бросил на неё короткий взгляд. — Ты теперь со мной в одной лодке. Или в одном котле. Или как там у вас, гриффиндорцев, говорят? — «В одной команде». — Вот именно. В одной команде. Он произнёс это так буднично, так просто — «в одной команде», — что она чуть не споткнулась. Малфой, который шесть лет называл её грязнокровкой, только что причислил её к своей команде. Не к «проекту». Не к «вынужденному сотрудничеству». К команде. — Кстати, — сказал он, когда они проходили мимо «Трёх мётел», — я слышал, что у мадам Розмерты лучшее сливочное пиво в Британии. Это правда? — Ты никогда не пил сливочное пиво в «Трёх мётлах»? — Я обычно пью в «Кабаньей голове». Там меньше народу и больше шансов, что никто не подойдёт знакомиться. — Тяжёлая жизнь аристократа. — Ты даже не представляешь. Она покачала головой, но не сдержала короткого смешка. Он покосился на неё — и на этот раз уголок его рта определённо дрогнул вверх. — Ладно, Грейнджер, — сказал он. — Пошли обратно. У нас ещё амулеты недоварены, а ты, кажется, собираешься смеяться, а это уже перебор. — Я не смеюсь. — Конечно, нет. Тебе показалось. Они пошли обратно к замку — теперь почти в ногу, почти рядом, — и пакеты с ингредиентами тихо позвякивали в такт их шагам. Солнце уже клонилось к горам, снег стал розоватым, и где-то вдалеке, над башнями Хогвартса, зажглись первые звёзды. В лаборатории было холодно. Подземелья вообще не славились теплом, а по вечерам, когда солнце уходило за горы и замок остывал, каменные стены начинали дышать холодом, как старый склеп. Гермиона зажгла все светильники, какие были, и всё равно ёжилась, кутаясь в мантию. Малфой, казалось, не замечал холода — он стоял у стола, закатав рукава, и раскладывал ингредиенты, которые они принесли из Хогсмида. — Лунный камень, — говорил он, вынимая из шкатулки тёмный, с голубоватыми прожилками кристалл. — Серебряная пыль. Экстракт полыни. Кровь. — Он поднял голову и посмотрел на неё. — Ты готова? — К крови? — Она пожала плечами. — Мы уже сдавали кровь. Дважды. — Тогда не будем затягивать. Он взял со стола серебряную иглу — ту самую, которой колол палец три дня назад, проверяя дистанцию связи. Покрутил в пальцах. Потом, без предупреждения, проколол подушечку большого пальца. Капля крови — алая, почти чёрная в тусклом свете — упала в серебряную чашу, которую он подготовил заранее. — Твоя очередь. Она взяла иглу. Проколола палец. Боль была острой, но короткой — она уже привыкла. Её кровь упала в чашу и смешалась с его. Две алые капли — одна рядом с другой, — которые медленно, как будто нехотя, слились в одну. Она смотрела на них. Не могла оторваться. В этой чаше была её кровь и его. Их общая кровь. Основа для амулетов. Основа для связи, которая уже стала частью их обоих. — Не романтично, Грейнджер. Она подняла голову. Он смотрел на неё — не насмешливо, но с той особой интонацией, которая всегда появлялась у него, когда он хотел что-то скрыть. Как будто он тоже заметил, как их кровь слилась в одну, и ему это не понравилось. Или наоборот — понравилось слишком сильно. — Даже не начинай, Малфой, — сказала она. — Я и не начинал. Просто предупредил. — О чём? — О том, что это, — он кивнул на чашу, — не повод для сантиментов. Мы варим амулеты. Не варим приворотное зелье. Не заключаем магический брак. Не... — Я поняла. — Вот и хорошо. Он взял чашу и вылил кровь в котёл, где уже ждала основа из лунного камня и серебряной пыли. Зелье зашипело, цвет стал меняться — от серебристого к тёмно-синему, а потом, когда он начал размешивать, к глубокому, насыщенному индиго. — Девять раз против часовой, — сказала она. — Как в прошлый раз. — Я помню. — Просто напоминаю. — Грейнджер, я варил зелья до того, как научился читать. Я помню, как размешивать. — Однако в прошлый раз ты порезался. — В прошлый раз я был зол. Сейчас я спокоен. — Он размешал седьмой раз. Восьмой. Девятый. — Видишь? Никаких порезов. — Поздравляю. Ты умеешь размешивать зелье и не калечить себя. Прогресс. — Спасибо, Грейнджер. Твоя похвала для меня много значит. — Я слышу сарказм. — Я на это надеялся. Она покачала головой, но не сдержала короткого смешка. Он заметил — она видела, как дрогнул уголок его рта, — но ничего не сказал. Зелье в котле тем временем начало густеть. Теперь оно напоминало жидкое серебро — тягучее, мерцающее, с голубоватыми искрами, которые вспыхивали и гасли в глубине. Малфой взял две заготовки для амулетов — простые серебряные диски, которые они заказали у ювелира в Хогсмиде ещё на прошлой неделе, — и опустил их в котёл. — Теперь нужно держать их там ровно семь минут, — сказала она, сверяясь с записями. — Потом вынуть, остудить и нанести заклинание настройки. — Ты записала заклинание? — Да. — Она пододвинула к нему пергамент. — Вот здесь. «Ligamen Temperantia». Умерение связи. — «Умерение», — повторил он. — Не разрыв. — Мы не можем разорвать связь. Пока. Но можем сделать её... тише. — Тише — это хорошо. Он склонился над котлом, проверяя температуру. Гермиона стояла рядом, глядя на то, как серебряные диски медленно вращаются в густом индиго. Семь минут. Она отсчитывала про себя. Сто двадцать секунд. Сто восемьдесят. Триста. — Знаешь, — сказал он вдруг, не поднимая головы, — а ты была права. — В чём? — Когда сказала, что мы должны работать вместе. — Я много чего говорила. — Я про Хогсмид. — Он наконец поднял глаза и посмотрел на неё. — Раньше я бы ни за что не пошёл туда с... с тобой. И ни за что не стал бы платить за ингредиенты. И уж точно не стал бы сидеть тут в субботний вечер и варить амулеты. — А теперь? — А теперь... — Он замолчал, подбирая слово. — Теперь это кажется почти нормальным. И это пугает. — Почему? — Потому что я не знаю, что будет, когда проект закончится. Когда мы сдадим ЖАБА. Когда... всё это кончится. — Он неопределённо повёл рукой, и она поняла: «всё это» — не только проект. Война. Метка. Связь. Всё, что висело над ними. — Мы найдём способ разорвать связь, — сказала она. — Рано или поздно. — Я знаю. Но я не об этом. Он не объяснил. Она не спросила. Семь минут истекли. Он вынул амулеты из котла и положил на серебряное блюдо остывать. Они лежали там — два простых диска, всё ещё тёплые, всё ещё мерцающие голубоватым светом. — Теперь заклинание, — сказала она. — Нужно произнести его вместе. Одновременно. — Как в тот раз? Когда пили зелье? — Да. Только теперь мы не пьём. Мы накладываем. Они встали напротив друг друга. Она взяла один амулет, он — второй. Подняли палочки. Встретились глазами. — На счёт три, — сказала она. — Раз. Два. Три. — Ligamen Temperantia. Их голоса слились — её, чуть выше, и его, низкий, с хрипотцой, — и амулеты в их руках вспыхнули. Не больно. Мягко. Как будто кто-то зажёг свечу где-то глубоко внутри. А потом — тишина. Связь не исчезла. Но стала тише. Как шум дождя за окном: он всё ещё здесь, но больше не мешает спать. Гермиона выдохнула — и поняла, что всё это время, все эти дни, она не дышала полной грудью. Не могла. А теперь — могла. — Получилось, — сказала она. — Получилось, — повторил он. Они стояли друг напротив друга, держа в руках амулеты, и связь между ними гудела — тихо, ровно, как сердцебиение. Не боль. Не вторжение. Просто присутствие. Просто знание, что где-то там, на другом конце замка, есть человек, который чувствует то же, что и ты. — Спокойной ночи, Грейнджер, — сказал он, надевая амулет на шею. — Спокойной ночи, Малфой. Он ушёл. Она надела свой амулет. Он лёг на грудь — тёплый, почти невесомый. Как обещание. Как напоминание. Как что-то, что связало их сильнее, чем любое зелье. ——— Воскресное утро началось с надежды. Гермиона проснулась рано — солнце едва показалось над горами, и его лучи, ещё робкие и бледные, косо падали на пол спальни, рисовали золотые полосы на половицах. Она лежала, прижимая к груди амулет, и чувствовала, как связь тихо пульсирует где-то на границе ощущений. Приглушённая. Усмирённая. Но всё ещё здесь. Вчерашний день закончился победой — они сделали амулеты, и те работали. Но амулеты были лишь временным решением, костылём, пластырем на открытой ране. Ей нужно было больше. Ему — тоже. И сегодня они собирались попробовать снова. Контр-зелье было готово. Она сварила его в одиночку, ночью, когда не спалось — достала старые записи, перепроверила расчёты, отмерила ингредиенты. Основа: кровь обоих — та самая, что осталась после варки амулетов. Экстракт полыни. Корень мандрагоры. И последний компонент — то, что она нашла в трактате Линфреда, то самое «то, что разрывает узы». Она не знала точно, что это, но Линфред писал о «сущности, противоположной связи» — и она использовала разрыв-траву, редкое растение, которое мадам Пинкл продала им на прошлой неделе. Растение, которое, согласно легендам, росло на местах, где были нарушены магические клятвы. В лаборатории было холодно — воскресенье, отопление ещё не разогнали, — и Гермиона плотнее закуталась в мантию, ожидая, пока Малфой придёт. Она поставила два стакана на стол. Два стакана — как в тот раз, когда они пили зелье тактильной эмпатии. Как в тот раз, когда всё началось. Он вошёл без стука. Она уже привыкла. — Это оно? — спросил он, глядя на стаканы. Голос был ровным, но она заметила: его пальцы, когда он снимал мантию, чуть подрагивали. Не от холода. — Да. Контр-зелье. Я варила по рецепту Линфреда. Разрыв-трава, кровь, экстракт полыни. Всё, как ты говорил. — Как мы говорили. — Как мы говорили. Он подошёл к столу и взял один из стаканов. Покрутил в пальцах, глядя на жидкость — она была прозрачной, с лёгким голубоватым отливом, и пахла чем-то горьким, как миндаль. — Пахнет не очень, — сказал он. — Контр-зелья и не должны пахнуть приятно. — Это обнадёживает. Они встали друг напротив друга, как в тот раз. Стаканы в руках. Глаза в глаза. Амулеты на груди — тёплые, живые. — На счёт три? — спросила она. — На счёт три. — Раз. Два. Три. Она выпила. Горечь обожгла горло, растеклась по груди, упала в живот. Она зажмурилась, пережидая, а когда открыла глаза — увидела, что он тоже допил и теперь стоит, глядя на неё. Ничего не происходило. Секунда. Пять. Десять. Тишина. Связь всё ещё гудела — приглушённая амулетами, но живая. Она чувствовала его присутствие. Чувствовала лёгкое напряжение в его плечах — не боль, а просто знание, что он напряжён. Чувствовала, как бьётся его сердце — чуть быстрее, чем нужно. — Ничего, — сказала она. — Может, нужно время. Как в прошлый раз. — Может. Прошла минута. Две. Пять. Он стоял, опершись о стол, и смотрел в пол. Она сидела на стуле, сжимая пустой стакан. Тишина в лаборатории была такой плотной, что её можно было резать ножом. — Не сработало, — сказал он. — Не сработало, — повторила она. И тогда он ударил кулаком по столу. Резко. Сильно. Так, что подпрыгнули склянки, а серебряная чаша, в которой они смешивали кровь, покатилась и упала на пол с оглушительным звоном. — Проклятье! — Его голос сорвался. Эхо заметалось под сводчатым потолком. — Проклятье, проклятье, проклятье! Гермиона вскрикнула — и схватилась за свою руку. За ту самую, которой он только что ударил по столу. Костяшки горели — она чувствовала боль так ясно, будто это она сама со всей дури врезала по деревянной столешнице. — Перестань, — сказала она. — Что? — Он повернулся к ней. Его глаза горели, на скулах выступили красные пятна. — Что «перестань»? — Мне больно. — Она сжимала свою руку, прижимая её к груди. — Когда ты бьёшь стол. Физически. Больно. Он замер. Посмотрел на неё. На её руку — целую, без единой царапины, но дрожащую. На свою руку — с побелевшими костяшками, с красным следом от удара. Медленно, очень медленно, он разжал кулак. — Извини, — сказал он. Она подняла глаза. Он стоял, опустив плечи, и смотрел на свою руку так, будто она принадлежала не ему. Будто он только что осознал: каждое его действие теперь отзывается в ней. Каждый удар. Каждая вспышка гнева. Каждая слабость. — Извини, — повторил он. И это слово — то самое, которое она впервые услышала от него позавчера, — снова повисло в воздухе. Тяжёлое. Настоящее. Чаще, чем за все шесть лет, вместе взятые. — Ничего, — сказала она. Голос прозвучал тише, чем она хотела. — Просто... больше так не делай. — Не буду. Он опустился на стул. Провёл рукой по лицу — устало, как человек, который не спал несколько ночей. Она смотрела на него. На его ссутулившиеся плечи. На его пальцы, которые всё ещё подрагивали. На то, как он старался дышать ровно и не мог. — Мы найдём способ, — сказала она. — Ты всегда так говоришь. — Потому что всегда так думаю. Он поднял голову и посмотрел на неё. В его глазах не было ни насмешки, ни злости, ни холода. Только усталость. И что-то ещё — что-то, похожее на благодарность. — Я знаю, — сказал он. — Это единственное, что не даёт мне сойти с ума. День тянулся бесконечно. После утренней неудачи они разошлись — он ушёл куда-то в подземелья, она поднялась в гостиную, попыталась читать, не смогла. Буквы расплывались перед глазами. Мысли крутились вокруг одного и того же: контр-зелье не сработало, связь держится, амулеты только приглушают, но не разрывают. И его голос — «Проклятье!» — всё ещё звенел в ушах. К вечеру она больше не могла сидеть в четырёх стенах. Накинула мантию, спустилась в общую гостиную — Рон и Гарри играли в шахматы, Джинни вязала что-то у камина, — но проходить не стала. Просто вышла за портрет Толстой Леди и пошла вниз, через пустые коридоры, через внутренний двор, через заснеженный сад, туда, где замок заканчивался и начиналась земля. Озеро встретило её тишиной. Февральский лёд всё ещё лежал у берегов — тонкий, подёрнутый инеем, — но дальше, к середине, вода была тёмной и неподвижной, как зеркало. Солнце уже зашло, и небо над горами догорало последними оттенками алого и лилового. Пахло снегом, мокрой корой и чем-то ещё — может, водорослями, которые спали подо льдом. Камыш у кромки воды подмёрз и хрустел под ногами, стоило сделать неосторожный шаг. Она села прямо на землю — на старый, почерневший от времени валун, что лежал у самой воды. Подтянула колени к груди, обхватила их руками. Смотрела на тёмную гладь озера и думала. Вернее, пыталась не думать. Получалось плохо. Шаги она услышала издалека. Хруст снега. Медленный, размеренный. Она не обернулась. Она знала, кто это. Он подошёл и сел рядом. Без разрешения. Без слов. Просто опустился на соседний камень — не вплотную, но достаточно близко, чтобы она чувствовала тепло его плеча сквозь холодный февральский воздух. Он тоже смотрел на воду. Его дыхание вырывалось облачками пара — ровными, спокойными, не такими, как утром. Долгое время они молчали. Тишина была не напряжённой — скорее, задумчивой. Как будто оба понимали: слова сейчас не нужны. Не потому что нечего сказать. А потому что слишком много. — Мы не сможем разорвать это быстро, — сказала она наконец. Голос прозвучал глухо, но в тишине озера он разнёсся далеко-далеко, над тёмной водой, над подмёрзшим камышом. — Я понял, — ответил он. — Может быть, вообще не сможем. Может быть, Линфред ошибался. Может быть, контр-зелья не существует. — Или мы просто не нашли его. — Или так. Она помолчала. Пальцы сами собой потянулись к амулету, висевшему на шее — тёплому, живому. — И что теперь? — спросила она. Он повернул голову и посмотрел на неё. В сумерках его глаза казались не серыми, а почти чёрными — глубокими, как сама вода перед ними. Он смотрел долго. Не как на врага. Не как на напарницу. Как на кого-то, кто стал частью его жизни — не по выбору, но по факту. — Теперь терпеть друг друга, Грейнджер, — сказал он. — Ещё сильнее, чем раньше. Она невольно фыркнула. — Терпеть — это мы умеем. — Шесть лет практики. — Шесть с половиной. Он хмыкнул и снова отвернулся к воде. Она тоже. Тишина сомкнулась над ними, но теперь она была другой — не тяжёлой, а почти уютной. Связь между ними гудела — не болью, а просто присутствием. Как далёкая музыка. Как напоминание. — Знаешь, — сказал он вдруг, — я никогда не думал, что буду сидеть у озера с тобой и... не хотеть тебя придушить. — Весьма романтично, Малфой. — Я серьёзно. — Я тоже. — Она повернулась к нему. — Шесть лет назад, когда ты впервые назвал меня грязнокровкой, я мечтала, чтобы ты упал с метлы. А теперь мы сидим тут, связанные, и обсуждаем, как нам жить дальше. — И как нам жить дальше? — Я не знаю. — Она вздохнула. — Но, кажется, мы справляемся. — Справляемся, — повторил он. Потом добавил: — Это уже что-то. Они снова замолчали. Небо над горами окончательно потемнело, и на нём, одна за другой, зажигались звёзды. Где-то в замке зажглись окна — жёлтые квадраты света на фоне серых стен. Холод пробирался под мантию, но уходить не хотелось. — Завтра снова в лабораторию? — спросил он. — Завтра понедельник. Уроки. — А после уроков? — После уроков — лаборатория. — Хорошо. Она посмотрела на него. Он сидел, опершись локтями о колени, и смотрел на звёзды. Его профиль — острый, бледный — был почти неподвижен. Но она заметила: его пальцы, лежащие на колене, чуть расслабились. Не сжаты в кулак. Не напряжены. Просто лежат. Как будто он наконец-то позволил себе выдохнуть. — Спокойной ночи, Малфой, — сказала она, поднимаясь. — Спокойной ночи, Грейнджер. Она пошла к замку. Он остался у воды. Но связь между ними не спала. Она гудела — тихо, ровно, как сердцебиение. Как обещание. Как что-то, что больше не требовало слов. ——— Понедельник начался с Зелий — утомительных, сдвоенных, с бесконечным конспектированием, — а продолжился Нумерологией, на которой Гермиона впервые за долгое время смогла сосредоточиться. Амулет работал. Связь стала тише, и голова наконец-то была её собственной — не забитой чужими ощущениями, не гудящей от чужой боли. Она записывала цифры, считала магические коэффициенты и почти чувствовала себя нормальной. Почти. После урока она шла по коридору восточного крыла — тому самому, где они с Малфоем сталкивались в первый день после жеребьёвки, — и думала о том, что нужно зайти в библиотеку до обеда. Взять книгу Страута, главу об инвертированных связях. Проверить одну догадку, которая пришла ей в голову прошлой ночью, когда она лежала без сна и смотрела в потолок. — Грейнджер. Голос прозвучал резко, как удар хлыста. Она остановилась. Пэнси Паркинсон стояла посреди коридора, уперев руки в бока, и смотрела на неё с выражением, которое Гермиона слишком хорошо знала. Так смотрят на грязь, прилипшую к подошве. Так смотрят на вещь, которую хочется раздавить. — Что у тебя с Малфоем? — спросила Пэнси. Без предисловий. Без притворной вежливости. Гермиона не ускорила шаг. Не отступила. Она вообще не двинулась с места — просто стояла и смотрела на Пэнси с тем спокойствием, которое всегда появлялось у неё перед лицом прямой угрозы. Не страх. Не гнев. Ледяное, кристальное спокойствие. — Проект, — сказала она. — Проект? — Пэнси скривила губы. — Вы с ним торчите в лаборатории каждый вечер. Вы вместе ходили в Хогсмид. Ты думаешь, я слепая? — Я не думаю о тебе вообще, Паркинсон. — Гермиона поправила лямку сумки на плече. — У меня есть дела поважнее. Пэнси шагнула ближе. Её глаза — тёмные, как две маслины, — сузились. — Я слежу за тобой, грязнокровка, — сказала она. Последнее слово она произнесла тихо, почти интимно, как будто смаковала его на языке. — И я узнаю, что ты задумала. Если ты думаешь, что можешь просто так крутиться вокруг него... Гермиона сделала шаг вперёд. Не отступила — наоборот. Сократила расстояние так резко, что Пэнси осадила назад. Теперь они стояли вплотную — нос к носу, глаза в глаза. Пэнси была выше, но Гермиона этого не замечала. Она вообще многого не замечала в этот момент. — Следи лучше за собой, Паркинсон, — сказала она. Голос был ровным, почти доброжелательным — тот самый тон, которым она отвечала на экзаменах, когда была уверена в ответе на сто процентов. — А то пока ты шпионишь за мной, твои волосы опять выглядят так, будто в них поселилась стая докси. И, кстати, этот оттенок зелёного тебе не идёт. Слизеринский — идёт. А этот — нет. Делает лицо землистым. Пэнси открыла рот. Закрыла. На её щеках — там, где обычно румяна лежали идеальными кругами, — начали расползаться красные пятна. Она явно не ожидала такого — ни отпора, ни тона, ни самих слов. — Ты... — начала она, но Гермиона уже не слушала. Она заметила движение в конце коридора. Малфой. Стоял у поворота, привалившись плечом к стене, и смотрел. Лицо непроницаемое, руки скрещены на груди. Он видел всю сцену — и не вмешался. Просто наблюдал. — Я пошла на урок, — сказала Гермиона, отступая на шаг. — Советую и тебе, Паркинсон. Профессор МакГонагалл не любит опозданий. Даже от слизеринцев. И она ушла. Не обернулась. Но спиной чувствовала, как Пэнси сверлит её взглядом, а Малфой — всё ещё стоит у поворота и смотрит. Он догнал её через несколько минут — на лестнице, ведущей к Большому залу. — Не лезь к Пэнси, — сказал он, поравнявшись с ней. — Она мстительная. — Я не боюсь. — Я знаю. — Он чуть повернул голову, и она увидела: уголок его рта подёргивается. Не от злости. От чего-то другого. — Поэтому и говорю. Ты не боишься — и это делает тебя уязвимой. — По-твоему, страх — это защита? — По-моему, страх — это инстинкт. А инстинкты не стоит игнорировать. Она остановилась на ступеньке и посмотрела на него. — Я не боюсь Пэнси, — сказала она. — Я не боюсь Нотта. Я не боюсь Крэбба и Гойла. Единственное, чего я боюсь сейчас, — это что мы не найдём способ разорвать связь до того, как... Она осадила себя. Он ждал. — До того, как что? — До того, как привыкнем, — сказала она. — До того, как станет слишком поздно. Он долго смотрел на неё. В его глазах что-то мелькнуло — не страх, не гнев, а что-то третье, чему она не могла подобрать название. — Может, уже поздно, — сказал он. И, не дожидаясь ответа, пошёл вниз по лестнице. Она смотрела ему вслед. Его спина была прямой, как всегда. Но в его голосе, когда он произнёс эти слова, не было ни насмешки, ни холода. Только усталость. И странная, неуклюжая честность. Вечером они снова сидели в лаборатории. После утренней стычки с Пэнси день прошёл спокойно — если можно назвать спокойствием бесконечные уроки, домашние задания и косые взгляды слизеринцев, которые, кажется, уже знали о конфликте. Пэнси явно не теряла времени даром: к обеду половина Слизерина смотрела на Гермиону с утроенной враждебностью. Другая половина — с любопытством, что было почти хуже. Но здесь, в лаборатории, всего этого не было. Здесь были только они двое, их котлы, их записи и связь, которая тихо гудела под амулетами. Слизнорт заглянул к ним перед ужином — как всегда, без предупреждения, как всегда, сияющий. Его усы топорщились от удовольствия, а глаза блестели так, будто он только что обнаружил редчайший ингредиент. — Мои дорогие! — Он всплеснул руками, увидев их за работой. — Я как раз шёл мимо и решил проверить, как продвигается ваш проект. И я вижу — продвигается! — Мы как раз документируем результаты, профессор, — сказала Гермиона, отрываясь от пергамента. — Документируете! Превосходно! — Слизнорт подошёл к столу и заглянул в её записи. — Знаете, а ведь это потрясающий материал. Потрясающий! Я уже говорил с деканом факультета экспериментальной магии — они очень заинтересованы. Очень! Если вы напишете статью — настоящую, с таблицами, с наблюдениями, — это может стать сенсацией. — Мы подумаем, профессор, — сказал Малфой, не поднимая головы от котла. Его голос был вежливым, но Гермиона слышала в нём лёгкую нотку сарказма. — Подумайте, подумайте! — Слизнорт, кажется, ничего не заметил. — Я оставлю вас. Не буду мешать. Но помните: ваш случай уникален. Уникален! Он выплыл из лаборатории, оставляя за собой шлейф дорогого одеколона. Дверь закрылась. Малфой подождал, пока шаги стихнут, и только потом заговорил: — «Потрясающий материал». Как будто мы — экспонаты в музее. — Мы и есть экспонаты, — сказала она. — Два человека, связанные болью. Уникальный случай. Такого больше нигде нет. — Повезло нам. Она не ответила. Вместо этого она придвинула к себе чистый лист пергамента и обмакнула перо в чернила. — Если уж писать статью, — сказала она, — то нужно систематизировать данные. Типы боли. Интенсивность. Продолжительность. Локализация. Всё, что мы накопили за эти дни. — Ты серьёзно? — Он поднял голову. — Вполне. — Ты хочешь превратить нашу связь в таблицу. — Я хочу превратить нашу связь в науку, — поправила она. — Это единственный способ с ней справиться. Понять. Разложить на составляющие. Он смотрел на неё несколько секунд. Потом вздохнул — театрально, как всегда, но без настоящего раздражения. — Ладно. Давай. Диктуй. — Не я. Ты. — Что? — Ты будешь диктовать. — Она развернула пергамент к нему. — Ты чувствуешь мою боль. Значит, ты — источник данных. Я буду записывать. Он приподнял бровь. — То есть я — подопытная мышь, а ты — учёный? — Именно. — Иерархия меня не устраивает. — А ты предложи свою. Он помолчал. Потом откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и уставился в потолок с видом человека, который собирается произнести нечто чрезвычайно важное. — Хорошо, — сказал он. — Начнём с самого начала. Удар мизинцем о ножку стола. Это было вчера, после обеда. Ты шла через гостиную Гриффиндора и запнулась о ковёр. Острая, пульсирующая боль. Локализация — левая стопа, пятый палец. Продолжительность — около минуты. Интенсивность — четыре из десяти. Гермиона замерла. Перо зависло над пергаментом. — Ты запомнил мой мизинец? — Я запоминаю всё, что причиняет мне боль, Грейнджер. — Он опустил глаза и посмотрел на неё. — А ты в последнее время причиняешь мне боль довольно часто. — Я не специально. — Я знаю. Но это не меняет факта. Она вдруг почувствовала, как внутри что-то теплеет. Не от смущения — от чего-то другого. От осознания, что он — Драко Малфой, который шесть лет не замечал ничего, кроме её происхождения, — помнит, каким пальцем она ударилась о стол. Помнит, когда это было. Помнит интенсивность. Как будто для него это важно. Как будто для него важна она. И она засмеялась. Впервые за всё время — не фыркнула, не усмехнулась, а засмеялась. Искренне. Открыто. Смех вырвался сам — короткий, тихий, но настоящий. Он разнёсся по лаборатории и затих где-то под сводами. Малфой смотрел на неё странно. Так, будто впервые видел. Не как врага. Не как напарницу. Как человека, который может смеяться. Как человека, который может смеяться из-за него. — Что? — спросила она, всё ещё улыбаясь. — Ничего. — Он отвёл взгляд. — Просто... ты смеёшься. — Люди иногда смеются. — Ты — нет. По крайней мере, не при мне. — Он снова посмотрел на неё. — Это странно. — Странно в хорошем смысле или в плохом? — Просто странно. — Он помолчал. — Но, наверное, в хорошем. Она не нашлась, что ответить. Он тоже. Они сидели в тишине лаборатории, и перо в её руке всё ещё дрожало, а на пергаменте осталась только одна строчка: «Удар мизинцем о ножку стола, левая стопа, 4/10». — Ладно, — сказала она наконец, справившись с голосом. — Давай дальше. Что ещё ты запомнил? — Ты уверена? Список длинный. — Я готова. Он хмыкнул, но в его глазах — она заметила — всё ещё теплилось что-то, похожее на удивление. Как будто он тоже только что понял: что-то изменилось. Что-то, чему нет названия, но что уже не отменить. — Тогда записывай, Грейнджер, — сказал он. — Боль номер два: локоть. Ты ударилась о дверной косяк в библиотеке. Позавчера, около пяти. Интенсивность — три из десяти. Продолжительность — сорок секунд. Локализация — правый локоть, внутренняя сторона. Хочешь, нарисую схему? — Обойдусь без схемы. — Жаль. Я хорошо рисую. Она покачала головой и начала записывать. Перо скрипело по пергаменту, оставляя ровные строчки. Он диктовал — с той же точностью, с какой нарезал корень мандрагоры, — и с каждой минутой их общий список пополнялся новыми пунктами. Ушибы. Порезы. Случайные ожоги. Головная боль, которая передавалась от него к ней и обратно. И за всем этим — невысказанное, но ощутимое — между ними росло что-то новое. Не романтика. Не дружба. Что-то, похожее на понимание. На принятие. На странную, неожиданную лёгкость, которой не было раньше. — На сегодня хватит, — сказала она, откладывая перо. — У нас уже две страницы. — Две страницы боли, — сказал он. — Звучит как название для книги. — Или для статьи. — Или для эпитафии. Она не ответила. Он встал, потянулся за мантией и направился к двери. — Завтра продолжим, Грейнджер. — Завтра, Малфой. Он вышел. Она осталась сидеть за столом, глядя на исписанные страницы. Две страницы боли. Две страницы, которые каким-то странным образом стали их общей историей. Их общим языком. Их общей связью — не только магической, но и человеческой. И, кажется, это только начало. ——— В подземельях пахло сыростью и старыми зельями — тем особым запахом, который, казалось, въелся в каменные стены за десятилетия уроков Снейпа. Сегодня парты были сдвинуты к стенам, а центр класса превратился в импровизированную дуэльную площадку: длинная полоса свободного пространства, тускло освещённая факелами, которые бросали на пол дрожащие тени. — Практика дуэлей, — объявил Снейп, и его голос, тихий и скользящий, разнёсся по классу, как шёпот змеи. — Разбейтесь на пары согласно проектной жеребьёвке. Посмотрим, насколько ваше «межфакультетское сотрудничество» подготовило вас к реальному бою. По классу прокатился сдержанный гул. Кто-то застонал — кажется, Симус, которому выпало сражаться с Забини. Кто-то захихикал. Гермиона стояла у дальней стены и смотрела, как Малфой неспешно, с той самой ленивой грацией, которую она уже научилась узнавать, выходит в центр зала. — Грейнджер, — сказал Снейп. — Ваш черёд. Она вышла. Встала напротив. Воздух между ними был плотным, наэлектризованным. Она видела его глаза — серые, как февральское небо за окнами подземелий, — и не могла прочитать в них ничего. Ни насмешки. Ни угрозы. Ни страха. Просто внимательное, цепкое наблюдение. — Поклон, — скомандовал Снейп. Они поклонились. Коротко. Сдержанно. Как два бойца, которые знают друг другу цену. — На счёт три. Раз. Два... Гермиона атаковала на «три» — резко, без предупреждения, как учил её Гарри. Экспеллиармус сорвался с губ и полетел в Малфоя красной вспышкой. Он отбил его не глядя — ленивым движением палочки, даже не сдвинувшись с места. — Неплохо, Грейнджер, — сказал он. — Но предсказуемо. Она не ответила. Вместо этого она послала ему Ступефай — на этот раз без слов, мысленно, как они тренировались в Выручай-комнате. Он чуть приподнял бровь, уклоняясь, и ответил Петрификусом. Заклинание пролетело в дюйме от её плеча — она почувствовала холодок, но не отшатнулась. Зал замер. Она знала: все ждали крови. Ждали, что Малфой воспользуется случаем, чтобы унизить грязнокровку перед всем классом. Ждали, что она не выдержит и сорвётся. Но они не знали того, что знала она: Малфой не будет атаковать всерьёз. Потому что если он попадёт в неё, она почувствует боль. И он почувствует. Замкнутый круг. Она послала ему Риктусемпру — заклинание щекотки, совершенно безобидное, но неожиданное. Он на секунду замешкался, отбивая его, и она тут же нанесла второй удар — Экспеллиармус. Его палочка дрогнула в пальцах, но не выпала. Он усмехнулся. — А ты учишься, Грейнджер. — А ты теряешь форму, Малфой. Он послал ей невербальное заклинание — она не узнала его, но щит выставила вовремя. Вспышка. Искры. Тишина. Они стояли друг против друга, тяжело дыша, и ни один не нанёс решающего удара. — Достаточно, — произнёс Снейп. Его голос звучал странно — не разочарованно, не язвительно, а скорее... задумчиво. Он смотрел на Малфоя, прищурившись. — Не ожидал, что вы будете столь... сдержанны, Малфой. — Я берегу силы, профессор, — ответил Драко. Голос был ровным, но Гермиона заметила: его пальцы, сжимавшие палочку, чуть побелели. Снейп ничего не сказал. Только посмотрел на него долгим взглядом — тем самым, от которого у первокурсников подкашивались колени, — и отвернулся. — Следующая пара. Нотт и Томас. Она вышла из круга. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но не от страха — от азарта. Она прошла к своей парте, сделала глоток воды из фляжки, и вдруг почувствовала: тепло. Не боль. Лёгкое, почти незаметное тепло в груди. Он не хотел причинять ей боль. Он мог бы — она знала, что мог бы, — но не захотел. Потому что она бы почувствовала. И это меняло всё. Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом через весь класс. Он смотрел на неё — всего секунду, — потом отвёл глаза и начал что-то записывать в своём блокноте. Но она успела заметить: уголок его рта чуть дрогнул. Не в усмешке. В чём-то другом. Гостиная Гриффиндора гудела, как улей. Вторничный вечер был в самом разгаре: старшекурсники играли в волшебные шахматы у камина, третьекурсники спорили над домашним заданием по трансфигурации, а близнецы Криви, сжимая в руках по экземпляру «Ежедневного Пророка», что-то оживлённо обсуждали с Дином Томасом. Гермиона сидела в своём любимом кресле — том самом, что стояло в углу, подальше от шума, но достаточно близко к огню, — и держала на коленях дневник. Она не писала в него уже несколько дней. Не было времени. Не было сил. Не было желания облекать в слова то, что происходило внутри неё — то, что она сама ещё не до конца понимала. Но сегодня, после урока Снейпа, после дуэли, после того, как Малфой сдержался — действительно сдержался, не ради оценок, не ради репутации, а ради неё, — она почувствовала, что должна записать это. Хотя бы для того, чтобы разобраться. Она обмакнула перо в чернила и начала писать. Почерк был ровным, но буквы чуть дрожали — не от холода, а от того странного напряжения, которое поселилось в груди и не уходило.

«Связь не ослабевает. Амулеты работают, но они лишь приглушают, не разрывают. Мы перепробовали три формулы контр-зелья — ни одна не сработала. Линфред пишет о „жертве“, но мы до сих пор не знаем, что это значит. Возможно, мы никогда не узнаем».

Она остановилась. Перо зависло над страницей. За окном выл ветер — февральская ночь была холодной и ясной, и звёзды, рассыпанные по чёрному небу, казались острыми, как осколки льда. «Но что-то изменилось». Она перечитала эту фразу. Зачеркнула. Написала снова:

«Что-то изменилось. Не в связи — во мне. Раньше я хотела разорвать её как можно скорее. Я считала дни, часы, минуты. Я думала: ещё немного — и мы найдём контр-зелье, и всё закончится, и я снова стану собой. Но теперь...»

Она замолчала. Посмотрела на огонь. Дрова в камине потрескивали, выбрасывая снопы искр. В дальнем углу гостиной Симус и Дин играли в плюй-камни, и фигурки с влажным хлюпаньем плевались друг в друга.

«Теперь я не уверена, что хочу, чтобы она исчезла. Не немедленно. Не сейчас».

Она написала это и замерла, глядя на слова. Они смотрели на неё с пергамента — чёрные, необратимые, настоящие. Она не хотела, чтобы связь исчезла. Не потому что ей нравилась боль — боль была ужасна, боль выматывала, боль заставляла её просыпаться посреди ночи с чужим страхом под кожей. Но вместе с болью пришло и другое. Понимание. Присутствие. Знание, что где-то там, в подземельях Слизерина, есть человек, который чувствует то же, что и она. Который знает, когда ей плохо. Который не задаёт вопросов, но остаётся рядом.

«Я хочу понять её. До конца. Я хочу понять, как она работает, почему она работает, что она может дать. И ещё...»

Перо снова замерло. Она думала о сегодняшней дуэли. О том, как он смотрел на неё через весь класс — всего секунду, — а потом отвёл глаза. О том, как Снейп сказал «сдержанны», и Малфой ответил «берегу силы», но она знала: он берёг её. Не силы. Её.

«Я хочу понять его. Не как напарника по проекту. Не как врага. А как человека, который шесть лет был для меня никем, а теперь...»

Она не закончила. Не смогла. Положила перо, закрыла дневник и прижала его к груди. Амулет под рубашкой был тёплым — почти горячим. Связь гудела под ним, как далёкая музыка, как обещание, как что-то, что больше не требовало слов. — Ты в порядке? Она вздрогнула и подняла голову. Джинни стояла рядом, держа в руках кружку с дымящимся чаем. Её рыжие волосы были растрёпаны после тренировки по квиддичу, а на носу красовалось пятно сажи — кажется, от метлы. — Я в порядке, — сказала Гермиона. — Просто задумалась. — Ты последнее время часто задумываешься. — Джинни опустилась на подлокотник соседнего кресла. — И улыбаешься без причины. Это пугает. — Я не улыбаюсь. — Улыбаешься. Вот прямо сейчас. Гермиона прижала ладонь к щеке. Джинни была права. Она улыбалась. Сама того не замечая. — Это из-за Малфоя? — спросила Джинни. — Нет. — Пауза. — Не только. Джинни кивнула. Не стала допрашивать. Просто сидела рядом, пила чай и смотрела на огонь. И в этом молчании было что-то, похожее на поддержку. На понимание. На то, что не требовало слов. Гермиона снова открыла дневник. Перечитала последнюю строчку: «Я хочу понять его». И добавила ниже — торопливо, пока не передумала:

«Я хочу понять нас».

——— Библиотека встретила её привычной тишиной — той самой, густой и вязкой, которая успокаивала лучше любого зелья. Гермиона пришла сразу после обеда, пропустив свободный час, который можно было провести в гостиной. Но ей нужно было найти кое-что. Она не знала, что именно. Просто чувствовала: в старых книгах есть ответ, который они упустили. Мадам Пинс выдала ей ключ от дальней секции без лишних вопросов — кажется, она уже привыкла к тому, что Грейнджер приходит каждый день и уходит последней. Гермиона прошла между высокими стеллажами, вдыхая запах старой кожи и пергамента, и начала методично просматривать корешки. «История эмпатических ритуалов». «Тёмные связи: от древности до современности». «Физиология магического резонанса» — это она уже читала. А потом она увидела её. Книга лежала на верхней полке, почти у самого потолка — старая, в потёртом переплёте из тёмно-зелёной кожи, без названия на корешке. Гермиона достала её с помощью левитационного заклинания и осторожно положила на стол. От книги пахло плесенью и временем. Страницы были тонкими, как луковая шелуха, и пожелтевшими от старости. На титульном листе значилось: «О природе магических уз. Трактат о связях, рождённых вне крови и клятвы». Автор — некий Аларик Грейвз, 1743 год. Она начала читать. Первые главы были скучными — теория, классификация, исторические примеры. Она уже собиралась отложить книгу и перейти к следующей, когда её взгляд упал на абзац в середине страницы.

«Связь, рождённая зельем тактильной эмпатии, являет собой уникальный случай магического симбиоза. Вопреки расхожему мнению, боль не есть конечная стадия оной связи. Боль — лишь первая стадия, фундаментальная. При должных условиях связь может эволюционировать, переходя на новые уровни восприятия. Вторая стадия — сны. Третья — эмоции. При сильном эмоциональном потрясении канал может расшириться, открывая доступ к эмоциональному спектру носителя. Зафиксированы случаи, когда связанные начинали чувствовать не только боль, но и радость, гнев, страх, а в редчайших случаях — привязанность и любовь».

Гермиона перечитала абзац. Потом ещё раз. Потом ещё. Её пальцы, сжимавшие край страницы, побелели. В висках застучало. Если это правда — если связь действительно может эволюционировать, — то всё, что они знали о ней до сих пор, было лишь верхушкой айсберга. Боль — это только начало. Сны. Эмоции. Он почувствует не только её боль. Он почувствует всё. Её радость. Её гнев. Её страх. Её... Она захлопнула книгу. Сердце колотилось где-то в горле. В библиотеке было тихо, только маятник старых часов мерно отбивал секунды где-то в глубине зала. Она сидела, прижимая ладонь к груди — туда, где под рубашкой висел амулет, — и пыталась осознать прочитанное. Если связь эволюционирует, он узнает. Узнает всё, что она чувствует. Всё, что она так тщательно прячет за словами «проект» и «наука». Всё, что она сама отказывалась признавать. Она снова открыла книгу. Перечитала последнюю строчку: «...а в редчайших случаях — привязанность и любовь». Любовь. Слово обожгло её, как пощёчина. Она не любила его. Нет. Это было что-то другое — что-то, чему она ещё не нашла названия. Но если связь эволюционирует, то название больше не будет иметь значения. Он почувствует. И тогда всё изменится. Всё, что они построили за эти дни, — хрупкое, неуклюжее, но настоящее — рухнет под тяжестью правды, которую она сама ещё не была готова принять. Она закрыла книгу и прижала её к груди. Нужно было идти в лабораторию. Нужно было показать ему. Но что-то внутри неё — крошечное, стыдное, глубоко запрятанное — шепнуло: «А если не показывать? А если оставить всё как есть?» Она отогнала эту мысль. Встала, взяла книгу и пошла к выходу. Мадам Пинс проводила её долгим взглядом. Часы пробили три. До встречи с Малфоем оставалось несколько часов. Несколько часов, чтобы решить, что она ему скажет — и что утаит. В лабораторию она пришла первой. Положила книгу на стол — туда, где он обычно сидел, — и стала ждать. Руки она сложила перед собой, как примерная ученица, но пальцы то и дело сжимались в кулаки, а потом снова разжимались. Она смотрела на книгу и думала: «Может, не показывать? Может, оставить всё как есть? Мы только начали находить общий язык. Только начали не кричать друг на друга. А теперь это...» Он вошёл без опоздания. Снял мантию, бросил на стул, закатал рукава — она заметила, что он делает это машинально, как будто уже привык к их вечернему ритуалу. Потом его взгляд упал на книгу. — Это что? — Садись. Он сел. Она пододвинула книгу к нему — раскрытую на нужной странице, с загнутым уголком. Он пробежал глазами по строчкам. Сначала — быстро. Потом — медленнее. Потом — ещё раз, с самого начала, как будто не мог поверить в то, что читает. Его лицо оставалось неподвижным, но она видела: пальцы, лежащие на краю стола, чуть сжались. Челюсть напряглась. Под кожей на скулах заходили желваки. Он дочитал. Закрыл книгу. Молчал. — То есть ты хочешь сказать, — произнёс он наконец, и голос его был ровным, слишком ровным, — что однажды я могу проснуться и почувствовать, как ты... радуешься? Или злишься? Или... Он не договорил. Слово повисло в воздухе. Она знала, какое именно. Оно было там, в книге, в том самом абзаце, который они оба только что прочитали. — Или, — сказала она. Тишина. Свечи на столе тихо потрескивали. Где-то в стене гудела магическая труба, разнося тепло по подземельям. Он смотрел на книгу. Она смотрела на него. И впервые за всё время она не могла понять, о чём он думает. — Тогда нам нужно разорвать это до того, как это случится, — сказал он. Она кивнула. Потому что должна была кивнуть. Потому что это было правильно. Потому что этого требовала логика. Потому что разрыв связи был их целью с самого начала, ещё до того, как они узнали про стадии, до того, как привыкли друг к другу, до того, как всё стало так сложно. Но где-то внутри — глубоко, под слоями логики, под толщей прочитанных книг, под всем, что она знала о магии и мире, — зашевелилась мысль. Крошечная. Стыдная. Та, которую она даже в дневнике не решалась записать. «А если я не хочу?» Она не произнесла её вслух. Просто сидела и смотрела, как он листает книгу, как его пальцы скользят по пожелтевшим страницам, как он хмурится, перечитывая тот самый абзац. И думала: если связь разорвётся сейчас, она больше никогда не почувствует его присутствия. Никогда не узнает, когда ему больно. Никогда не сможет просто сидеть рядом и знать — просто знать, — что он здесь. — Грейнджер, — сказал он, не поднимая головы. — Ты слышала, что я сказал? — Слышала. Разорвать до того, как это случится. — И ты согласна? Она посмотрела на него. На его бледное лицо. На серые глаза, которые сейчас не были ни холодными, ни насмешливыми, а просто... уставшими. Как будто он тоже не знал, что делать. Как будто он тоже колебался. — Да, — сказала она. — Согласна. Он кивнул. Но что-то в его взгляде — на секунду, на долю секунды — дрогнуло. Как будто он услышал не то, что она сказала. А то, о чём она промолчала. ——— Утро четверга началось как обычно — с овсянки, тыквенного сока и гула голосов, разносившегося под зачарованным потолком. Гермиона сидела за гриффиндорским столом между Гарри и Роном и рассеянно ковыряла ложкой в тарелке. Аппетита не было. Она почти не спала — в голове до сих пор крутились строчки из трактата Грейвза, и слово «любовь», написанное выцветшими чернилами на пожелтевшей странице, жгло её изнутри. — Ты опять не ешь, — заметил Рон, дожёвывая уже третий тост. — Если ты заболеешь, мама пришлёт тебе куриный бульон. И мне заодно. Так что ешь, пожалуйста. — Я ем. — Ты ковыряешь. Это не одно и то же. Гарри, сидевший напротив, молчал. Он вообще в последнее время был тихим — после уроков с Дамблдором, после их странных разговоров о прошлом, после того, как он начал всё чаще трогать шрам. Но сегодня его молчание было другим. Он смотрел на учительский стол, где Слизнорт как раз поднялся со своего места и откашлялся, привлекая внимание. — Дорогие студенты! — Его голос, густой и самодовольный, разлился по залу. — Прошу минуту внимания. У меня есть замечательная новость, и я хочу поделиться ею со всеми вами. Зал затих. Не сразу — волнами, от стола к столу, — но затих. Слизнорт просиял так, будто проглотил солнце. — Как вы знаете, в этом семестре мы запустили Программу межфакультетского академического сотрудничества. И я с гордостью могу сообщить: проект наших студентов — мисс Гермионы Грейнджер и мистера Драко Малфоя — получил особое внимание Министерства магии! По залу прокатился шёпот. Кто-то ахнул. Кто-то захихикал. Кто-то — кажется, с пуффендуйского стола — начал аплодировать, и аплодисменты подхватили. Гермиона почувствовала, как щёки начинают теплеть. Она не смотрела ни на кого. Она смотрела через зал. — Министерство хочет опубликовать их работу! — продолжал Слизнорт. — Это беспрецедентный случай! Студенческий проект, получивший признание на таком уровне! Я всегда говорил: истинный талант не знает факультетских границ. И мисс Грейнджер с мистером Малфоем доказали это! Рон подавился соком. Громко. Надсадно. Джинни хлопнула его по спине, но он продолжал кашлять, и его уши стали такого же цвета, как волосы. — Опубликовать? — прохрипел он, откашливаясь. — Их? В Министерстве? Ты шутишь? — Я не шучу, — сказала Гермиона, не поворачивая головы. — Но это же... это же Малфой! — Это проект, Рон. Мы работаем вместе. — Вместе — это одно. А публикация в Министерстве — это совсем другое! Там будут ваши имена. Рядом. Навсегда. Она не ответила. Её взгляд скользнул через зал, туда, где за слизеринским столом сидел Малфой. Он не аплодировал. Не улыбался. Просто сидел, выпрямив спину, и смотрел на Слизнорта с тем же непроницаемым выражением, с каким всегда смотрел на всё, что его не касалось. Но его пальцы — она заметила — лежали на столе не так, как обычно. Не расслабленно. Они были сжаты в замок, и большой палец левой руки медленно, почти незаметно поглаживал костяшки правой. Их глаза встретились. На секунду. На две. На три. Дольше, чем нужно. Дольше, чем было безопасно. Дольше, чем позволяли приличия. Она не отвела взгляд. И он не отвёл. Гарри заметил. Ничего не сказал, просто посмотрел на неё — тем самым взглядом, который всегда видел слишком много. Рон всё ещё кашлял. Джинни колотила его по спине. А где-то на другом конце зала Пэнси Паркинсон, прищурившись, переводила взгляд с Малфоя на Грейнджер и обратно. — Ну и ну, — прошептала Джинни, наклоняясь к Гермионе. — Похоже, у нашего межфакультетского сотрудничества есть последствия. — Не говори глупостей, — сказала Гермиона, но щёки её всё ещё горели. Она снова посмотрела на стол Слизерина. Малфой уже отвернулся и что-то говорил Забини — небрежно, с той самой ленивой интонацией, которая всегда появлялась у него, когда он хотел скрыть, что ему не всё равно. Но она видела: его плечи были чуть более напряжены, чем минуту назад. И его пальцы, лежащие на столе, всё ещё были сжаты в замок. Вечер опустился на Хогвартс тихо и незаметно — февральские сумерки вообще не любят церемоний. Только что за окнами было серо, и вот уже темно, и только звёзды колючими точками рассыпаны по небу, как соль на чёрном бархате. Гермиона не спала. Она лежала в постели, слушала ровное дыхание Лаванды и Парвати за пологом, смотрела в потолок и думала. О сегодняшнем объявлении Слизнорта. О том, как Рон подавился соком. О том, как Гарри посмотрел на неё — молча, но она знала, что он всё понял. О том, как Малфой смотрел на неё через весь зал. Дольше, чем нужно. Дольше, чем безопасно. И о книге. О старом трактате Грейвза, который теперь лежал в её сумке. О трёх стадиях связи. О слове «любовь», написанном выцветшими чернилами на пожелтевшей странице. Она встала, накинула мантию поверх ночной рубашки и вышла в коридор. Пароль Толстой Леди она прошептала, не разбудив портрета, и пошла — не думая, не выбирая, просто позволяя ногам нести её туда, куда они хотели. Астрономическая башня. Винтовая лестница, холодные перила, вытертые ступени. Запах камня и неба. Ветер, залетавший в бойницы, острый, как лезвие. Она поднималась медленно, считая ступени, и с каждым шагом её сердце билось чуть быстрее. Она не знала, зачем идёт сюда. Может быть, просто подышать. Может быть, посмотреть на звёзды. Может быть... Он уже был там. Стоял, опершись локтями о каменный парапет, и смотрел на звёзды. Мантии на нём не было — только рубашка с расстёгнутым воротником, и февральский ветер трепал его волосы, обычно такие идеальные, а теперь — просто светлые пряди, которые падали на лоб. Он не обернулся, когда она подошла. Но плечи его чуть дрогнули — узнал. То ли по шагам, то ли по тому, как связь отозвалась на её приближение. — Тоже не спится? — спросил он. Голос был тихим, без обычной насмешки. — Я думала. — О чём? Она подошла и встала рядом у парапета. Посмотрела на звёзды. Где-то там, за миллионы миль отсюда, горели небесные тела, которым не было дела до двух студентов, связанных болью. — О книге, — сказала она. — О том, что связь может эволюционировать. О том, что если мы не найдём способ разорвать её до того, как это случится... — Мы найдём, — перебил он. — Я знаю. Но даже когда найдём... Она замолчала. Слова застряли в горле. Она хотела сказать что-то важное — что-то, что вертелось у неё в голове весь день, — но не могла. Не сейчас. Не здесь. Не ему. — Что? — спросил он, поворачиваясь к ней. — Ничего. — Она покачала головой. — Просто... ничего. Он смотрел на неё — долго, изучающе. Его глаза в свете звёзд казались не серыми, а серебряными. Глубокими. Как расплавленный металл. Она чувствовала его взгляд кожей — так же, как чувствовала холод февральского ветра и тепло амулета на груди. Он ничего не сказал. Но его рука, лежавшая на каменном парапете, чуть сдвинулась. Совсем немного. На дюйм. На полдюйма. Теперь она лежала рядом с её рукой — не касаясь, но достаточно близко, чтобы она чувствовала тепло его кожи. Или это связь? Она уже не различала. — Грейнджер, — сказал он. — Что? — Ничего. Он убрал руку. Резко. Как будто обжёгся. Отступил от парапета на шаг. — Поздно. Завтра лаборатория. Не опаздывай. — Я никогда не опаздываю. — Я знаю. — Он развернулся и пошёл к лестнице. Его шаги отдавались от каменных плит — ровные, размеренные, как метроном. А потом стихли. Она осталась одна. Стояла у парапета, смотрела на звёзды и чувствовала его удаляющуюся боль — глухую, ноющую, уже привычную. Ту самую, что пульсировала в левом предплечье каждую ночь. Метка. Она уже не спрашивала о ней. Просто знала: он не спит, и она не спит, и связь между ними гудит, как натянутая струна. Как обещание. Как что-то, что больше не требовало слов. Она прижала ладонь к груди — туда, где под рубашкой висел амулет, — и пошла обратно. Винтовая лестница. Холодные перила. Вытертые ступени. Запах камня и неба, который ещё долго держался в её волосах. В спальне она легла, закрыла глаза и попыталась уснуть. Но перед глазами всё ещё стояло его лицо — бледное, с острыми скулами и серебряными глазами. И его голос звучал в ушах: «Грейнджер». А потом — «Ничего». И она думала: что он хотел сказать? Что она хотела сказать? И почему они оба промолчали? Связь гудела под амулетом — тихо, ровно, как сердцебиение. Как будто говорила: всё ещё впереди. ——— Дорогие читатели, оставляйте отзывы, мне будет интересно услышать ваше мнение, о начале этой истории, нравится ли вам вообще?