The anatomy of connection

«Мы все носим маски. И чем дольше мы их носим, тем труднее вспомнить, какими мы были без них. Но иногда приходит кто-то, кто видит не маску — а то, что под ней. И тогда притворяться становится невозможно».

— Из писем Джорджа Оруэлла, 1941 г.

***

Гермиона проснулась от боли в шее. Не своей — чужой. Той самой, что теперь стала почти привычной: тупая, ноющая скованность, как будто кто-то спал, уткнувшись лицом в подушку под неестественным углом. Или не спал вовсе. Она лежала, глядя в полог кровати, и ждала, пока ощущение отпустит. Оно не отпускало. Он уже встал. Она чувствовала это по тому, как боль из статичной стала подвижной — он двигался, запрокидывал голову, пытался размять затекшие мышцы. Она знала этот ритуал. Он повторялся каждое утро уже несколько дней. Она встала, умылась ледяной водой, оделась. Лаванда и Парвати ещё спали — пятница, первый урок позже обычного, можно было позволить себе лишние полчаса. Но Гермиона не умела позволять. Она спустилась в Большой зал, когда солнце только начало заливать зачарованный потолок бледным февральским светом. За слизеринским столом было ещё полупусто. Крэбб и Гойл что-то жевали, склонившись над тарелками, как два медведя над добычей. Забини отсутствовал. Пэнси сидела с краю, ковыряла ложкой овсянку и смотрела в одну точку. И он был там — Драко Малфой, выпрямив спину, с идеально зачёсанными волосами, в безупречно отглаженной рубашке. Никто бы не догадался, что этот человек не спал полночи. Никто, кроме неё. Она прошла к гриффиндорскому столу и села на своё обычное место — напротив Рона, рядом с Гарри. Её тарелка наполнилась тостом и яичницей, но она не притронулась. Вместо этого она подняла голову и посмотрела через зал. Он уже смотрел на неё. Их глаза встретились. Он не улыбнулся — Малфой вообще редко улыбался по утрам. Но что-то в его лице смягчилось. На долю секунды. На один удар сердца. Он коротко кивнул. Она кивнула в ответ. — Ты чего это с Малфоем переглядываешься? Рон. Его голос прозвучал резче, чем он, вероятно, хотел. Гермиона перевела взгляд на него. Рон сидел, сжимая вилку в кулаке, и смотрел на неё с тем выражением, которое она слишком хорошо знала — смесь раздражения и беспокойства. — Мы работаем вместе, Рон, — сказала она спокойно. — Это удобно — знать, где твой напарник. — Удобно? — Он фыркнул, наколол кусок бекона и начал жевать с преувеличенной агрессией. — Ты с ним переглядываешься через весь зал так, будто вы телепатически общаетесь. Это не «удобно», это жутко. — Мы не телепатически общаемся. — А что тогда? Вы просто смотрите друг на друга и киваете? Как два заговорщика? — Как два человека, которые работают над общим проектом, — она взяла тост и начала намазывать маслом. — Если тебя это беспокоит, можешь присоединиться к нашей следующей лабораторной сессии. Слизнорт будет рад. Рон подавился беконом. — Присоединиться? К вам? В лабораторию? С Малфоем? — Он закашлялся, и Гарри хлопнул его по спине. — Нет уж, спасибо. Я лучше проглочу слизня, чем буду сидеть в одной комнате с этим... — С этим — кем? — спросила Гермиона. Её голос был ровным, но в нём появился тот самый холодок, который всегда предшествовал спору. Рон открыл рот, потом закрыл. Потом снова открыл: — Ты знаешь, кем. Я не буду это повторять. — И правильно. Не надо. Она откусила тост. Вкуса не было. Она жевала механически, глядя в тарелку. Рон ещё что-то ворчал — кажется, про «слизеринских хорьков» и «проекты, которые слишком далеко заходят», — но она уже не слушала. Её взгляд снова скользнул к слизеринскому столу. Малфой пил чай. Его рука, державшая чашку, чуть подрагивала. Никто бы не заметил. Она заметила. Гарри молчал. Он вообще был тихим этим утром — сидел, подперев голову рукой, и ковырял яичницу без всякого аппетита. Гермиона знала этот взгляд. Так он выглядел, когда что-то обдумывал. Или когда что-то подозревал. Рон отвлёкся на Джинни, которая подошла к столу с учебником по квиддичу и начала что-то втолковывать про новую тактику «Гарпий». Гермиона воспользовалась паузой и потянулась за тыквенным соком. И тут Гарри наклонился к ней. — Ты заметила, что Малфой в последнее время сам не свой? Она замерла. Кружка застыла на полпути ко рту. — В каком смысле? — Он выглядит так, будто не спит неделю. Или месяц. — Гарри говорил тихо, чтобы Рон не услышал. — На прошлой неделе я видел его в коридоре у Выручай-комнаты. Он был белый как мел. Разговаривал сам с собой. Вернее, не с собой — с кем-то, кого не было видно. А когда заметил меня, чуть не выронил палочку. Гермиона поставила кружку на стол. Её пальцы чуть сжались. — Может, у него семейные проблемы, — сказала она осторожно. — Ты знаешь, его отец... — Его отец в Азкабане, — перебил Гарри. — И я знаю, что это не семейные проблемы. Я видел его лицо, Гермиона. Так выглядят люди, которым угрожают. Или которых пытают. — Он помолчал. — Ты же с ним работаешь. Ты не замечала? Она не знала, что ответить. Соврать? Сказать правду? Она не могла сказать ему то, что знала — точнее, то, о чём догадывалась. Метка. Задание. Круциатус. Всё это было не её тайной. — Я замечала, что он устаёт, — сказала она наконец. — Но это не моё дело, Гарри. Мы просто работаем над проектом. Гарри смотрел на неё долго. Слишком долго. — Ладно, — сказал он и отвёл взгляд. — Просто будь осторожна. — Я всегда осторожна. — Нет. — Он покачал головой. — Ты никогда не осторожна. Ты лезешь в самое пекло, если думаешь, что это правильно. И обычно ты права. Но с Малфоем... я не знаю. Он не договорил. Да и не нужно было. Гермиона понимала, что он хотел сказать. «Я не знаю, можно ли ему доверять». «Я не знаю, не тянет ли он тебя в ловушку». «Я не знаю, почему ты вообще его защищаешь». Она и сама не знала. Завтрак продолжался. Рон, успокоившись после дискуссии о квиддиче, снова набросился на еду. Джинни убежала на тренировку. Гарри допил чай и ушёл на урок. Гермиона осталась одна — сидела, глядя в тарелку, и чувствовала, как боль в шее — его боль — постепенно стихает. Он тоже уходил из зала. Она знала это, даже не глядя. Она не обернулась. Но амулет под рубашкой был тёплым. И этого было достаточно. После обеда она спустилась в подземелья. День выдался серым и тусклым — февраль, как всегда, не баловал солнцем, и в лаборатории, несмотря на зажжённые светильники, царил полумрак. Гермиона разложила на столе пергаменты, проверила запас бинтов и бадьян для обработки ран, настроила самопишущее перо — она придумала его сама, зачаровала записывать показатели, чтобы не отвлекаться на записи во время эксперимента. Малфой ещё не пришёл. Она села на свой стул и стала ждать, прижав ладонь к амулету. Связь гудела — ровно, спокойно. Он был где-то рядом. Дверь открылась. Он вошёл, как всегда, без стука — но сегодня в его движениях было что-то другое. Не ленивая грация, а сдержанная, напряжённая собранность. Мантия полетела на стул. Рукава закатаны до локтей. На предплечье — чистый бинт, явно наложенный утром. — Новый бинт, — заметила она, кивая на его руку. — Старая рана или свежая? — Старая, — сказал он, не глядя на неё. — Просто решил сменить. У тебя слишком внимательный взгляд, Грейнджер. Прямо как у мадам Помфри, только без приятного голоса. — У мадам Помфри приятный голос? — По сравнению с твоим — да. Она закатила глаза. Он встал у своего стола, взял со стойки серебряную иглу — ту самую, которой они пользовались для забора крови, — и покрутил в пальцах. — Итак, что сегодня по плану? — спросил он. — Будем колоть, резать или, может, прижигать? Я тут подумал — может, попробуем что-то новенькое? Скажем, удар током? У Слизнорта где-то была банка с электрическими угрями. — Мы тестируем дистанцию, — сказала она, проигнорировав его последнее замечание. — Ты отойдёшь в другой конец замка и нанесёшь себе лёгкий порез. Я зафиксирую интенсивность и задержку. — Лёгкий порез. — Он покрутил иглу. — А если мне надоест резаться, могу я просто споткнуться о ступеньку? Или упасть с лестницы? Для науки? — Для науки — нет. Для моего личного удовольствия — да. Он хмыкнул. — Язвишь, Грейнджер. Прогресс. Ещё немного — и ты станешь почти невыносимой, как я. — Я уже невыносимая. Просто ты только начинаешь это замечать. Он посмотрел на неё — долю секунды, — и что-то в его взгляде изменилось. Не насмешка. Не холод. Что-то, похожее на уважение. Или на удивление. Он отвёл глаза быстрее, чем она успела понять. — Ладно. Дистанция. — Он взял иглу и направился к двери. — Я отойду к слизеринским подземельям. Это метров двести, не меньше. Если связь не сработает — значит, у нас есть предел. Если сработает... — То мы узнаем это, — закончила она. — Иди. И не режь слишком глубоко. — Не указывай мне, как резать, Грейнджер. — Кто-то же должен. Он фыркнул и вышел. Дверь закрылась за ним с глухим стуком. Гермиона осталась одна. Самопишущее перо замерло над пергаментом, готовое фиксировать показатели. Тишина. Только гул магических труб в стенах да её собственное дыхание. Она закрыла глаза и сосредоточилась на связи. Амулет на груди был тёплым, но связь под ним гудела ровно. Она чувствовала его присутствие — не боль, а просто знание, что он где-то там, идёт по коридору, спускается по лестнице, минует поворот. Расстояние увеличивалось, но связь не слабела. Прошла минута. Две. Три. И вдруг — резь. Острая, мгновенная. По левой руке, чуть выше запястья — там, где он обычно делал надрезы. Она втянула воздух сквозь зубы и посмотрела на перо. Тотчас же заскрипело по пергаменту: «16:17. Порез. Левое предплечье. Интенсивность — 6 из 10. Задержка — отсутствует». Боль была чистой. Ровной. Без оттенков — просто сигнал, без эмоциональной окраски. Она знала: он сделал это спокойно, без гнева, без страха. Просто уколол — и всё. Профессионально. Как хирург. Через несколько минут дверь открылась, и он вошёл. В руке — та же серебряная игла, теперь с крошечным пятнышком крови на кончике. На предплечье, чуть выше старого бинта, краснела свежая капля. — Ну? — спросил он, прикрывая дверь. — Почувствовала. Сразу. Задержки нет. — Она подвинула к нему пергамент с записью. — Двести метров — связь не ослабевает. Возможно, предела вообще нет. Он подошёл к столу, бросил иглу в лоток и взял пергамент. Пробежал глазами. Лицо неподвижное. — Значит, если я уеду в Лондон, а ты останешься здесь, ты всё равно почувствуешь, если я порежусь? — Похоже на то. — А если я уеду в Румынию? — Не знаю. Но готова проверить. У тебя есть порт-ключ? Он фыркнул, но на этот раз без злости. Скорее — устало. — Ты невыносима, Грейнджер. Я тебе уже говорил? — Сегодня? Дважды. — Значит, повторю в третий. Для закрепления. Он сел на свой стул, закатал рукав и потянулся за бинтом. Но неудачно — повернулся слишком резко, и край рукава задрался выше. Гермиона увидела это прежде, чем он успел одёрнуть ткань. Тёмный рисунок на коже. Не весь — только край, тонкая изогнутая линия, уходящая под бинт. Череп. И змея, выползающая из его рта. Он замер. Она замерла. В лаборатории стало тихо — так тихо, что она слышала, как потрескивают свечи. — Не спрашивай, — сказал он. Голос был ровным, но под ним — что-то, похожее на трещину в стекле. — Я не спрашиваю. Он резко одёрнул рукав, закрывая метку. Взял бинт, начал перематывать — быстро, грубо, не заботясь о том, ровно ли ложится ткань. Она смотрела на его руки. На то, как пальцы дрожат — едва заметно, но она видела. Она всегда видела теперь. — В следующий раз режь не так глубоко, Малфой, — сказала она. — Я не глубоко. — Я не про порез. Он поднял голову и посмотрел на неё. Долго. Без слов. Она не отвела взгляд. Не потому что хотела бросить вызов. Просто... не могла. В его глазах было что-то, чего она раньше не видела. Не страх. Не злость. Благодарность. Или что-то очень на неё похожее. — Ты странная, Грейнджер, — сказал он наконец. — Ты повторяешься. — Потому что это правда. — Он закончил перематывать бинт и опустил рукав. — Ладно. Давай записывать твои данные. У нас ещё пол-отчёта не готово, а Слизнорт будет требовать результаты. — Ты просто хочешь сменить тему. — Разумеется. Я Малфой. Мы избегаем неудобных разговоров. Это у нас семейное. Она покачала головой, но не стала спорить. Вместо этого она придвинула к себе пергамент, взяла перо и начала записывать. Он сидел напротив, глядя в стену, и молчал. Но его присутствие — через связь, через амулет, через то, что она только что видела и не спросила, — было громче любых слов. Вечером гостиная Гриффиндора гудела, как улей. Пятница — время, когда даже самые прилежные студенты откладывали учебники и позволяли себе выдохнуть. Симус и Дин играли в волшебные шахматы у камина, и фигуры, судя по крикам, мухлевали. Колин Криви перебирал фотографии, сделанные за неделю, и показывал их младшим студентам. Лаванда и Парвати сидели на диване, склонившись над каким-то журналом, и время от времени прыскали со смеху. Рон и Гарри расположились в креслах у огня — Рон что-то рассказывал про квиддич, размахивая руками, а Гарри кивал, но явно думал о чём-то другом. Гермиона сидела в углу, в своём любимом кресле — том самом, что стояло у окна, подальше от шума, но достаточно близко к огню, чтобы чувствовать его тепло. На коленях у неё лежала раскрытая книга — «Расширенный курс зельеварения», глава о стабилизации эмпатических эссенций, — но она не читала. Она смотрела на свою руку. На левую руку. На то место чуть выше запястья, где несколько часов назад она чувствовала его порез. Сейчас там ничего не было. Чистая кожа. Ни царапины, ни покраснения. Она провела пальцами по этому месту — осторожно, как будто касалась чего-то хрупкого. Кожа была тёплой, гладкой, её собственной. Но боль — та боль, острая и мгновенная, — была его. И была настоящей. Она всё ещё помнила её. Не как воспоминание — как присутствие. Как если бы её тело запомнило то, чего с ним никогда не случалось. — Ты уже полчаса смотришь на свою руку. Гермиона вздрогнула и подняла голову. Джинни стояла рядом, держа в руках кружку с чем-то дымящимся — кажется, какао. Её рыжие волосы, всё ещё влажные после душа, были закручены в небрежный пучок, и несколько прядей прилипли к щекам. Она опустилась в соседнее кресло, поджав ноги, и посмотрела на Гермиону с тем выражением, которое всегда появлялось у неё перед разговором по душам. — С ней что-то не так? — спросила Джинни, кивая на руку. — Ничего. Просто задумалась. — Задумалась о своей руке. — О том, что на ней нет того, что должно было быть. Джинни приподняла бровь. — Звучит загадочно. И немного жутко. Это как-то связано с Малфоем? Гермиона не ответила сразу. Она смотрела на свою руку, на тонкие голубые вены под кожей, на запястье, где бился пульс — ровный, спокойный. Её пульс. Только её. — Это сложно, — сказала она наконец. — А ты попробуй объяснить. — Джинни отпила какао и поморщилась — видимо, обожгла язык. — Я никуда не тороплюсь. Рон всё равно будет рассказывать про «Гарпий» ещё час. А Гарри, кажется, вообще не слушает — он сегодня какой-то... отсутствующий. Ты тоже, кстати. — Я заметила. — Так что? Малфой? Гермиона закрыла книгу. Положила её на подлокотник. Сцепила пальцы в замок. — Ты когда-нибудь чувствовала то, чего не должно быть? — спросила она. — Не боль. Не эмоцию. А... чужое присутствие. Как будто кто-то другой живёт у тебя под кожей. Джинни поставила кружку на пол. Её лицо стало серьёзным. — Это из-за того проекта? Про который вы никому не рассказываете? — Мы рассказываем. Просто... не всё. — Я так и думала. — Джинни откинулась на спинку кресла. — Ты и Малфой. Вы уже две недели как приклеенные. Рон бесится, Гарри молчит, но я вижу — он тоже волнуется. А ты ходишь с таким лицом, будто решаешь уравнение, которое никто, кроме тебя, не понимает. Ты вообще спишь? — Сплю. — Пауза. — Иногда. Джинни покачала головой. — Я слышу, как ты ворочаешься по ночам. И как ты вскрикиваешь — негромко, но я сплю чутко. Это он? Малфой? Гермиона не ответила. Но её молчание было достаточно громким. — Он тебе снится? — спросила Джинни. — Или ты его чувствуешь? Как-то... по-другому? — Я чувствую, когда ему больно. — Гермиона произнесла это тихо, почти шёпотом, но каждое слово упало в тишину гостиной, как камень в воду. — Физически. Если он порежется — я чувствую боль в том же месте. Если его ударят — я это чувствую. Если его... если с ним что-то случается, я знаю об этом. Даже если он на другом конце замка. Джинни молчала. Её веснушчатое лицо, обычно такое живое и насмешливое, стало серьёзным. Она смотрела на Гермиону так, будто видела её впервые. — Это опасно? — спросила она наконец. — Мы пытаемся понять, как это работает. Мы сделали амулеты — они приглушают связь. Но разорвать её пока не можем. — Но вы пытаетесь? — Да. — Гермиона помолчала. — Кажется. Джинни взяла кружку, сделала глоток, поморщилась — какао остыло. — Знаешь, — сказала она, — я никогда не думала, что скажу это. Но мне его почти жаль. — Почему? — Потому что он связан с тобой. А ты, Гермиона Грейнджер, — самый упрямый человек, которого я знаю. Если он чувствует то же, что и ты, то он сейчас, наверное, лежит у себя в подземельях и пытается понять, почему его сердце колотится как бешеное, хотя он просто сидит на кровати. Гермиона почувствовала, как щёки теплеют. — Это не так работает. Только боль. Не эмоции. — Ты в этом уверена? Она открыла рот — и закрыла. В голове всплыла строчка из старого трактата, который она нашла в библиотеке: «При сильном эмоциональном потрясении канал может расшириться, открывая доступ к эмоциональному спектру». Она не рассказывала об этом Джинни. Она вообще никому об этом не рассказывала, кроме Малфоя. — Я не знаю, — сказала она честно. — Но мы пытаемся понять. Джинни кивнула. Доплеснула остатки какао в рот, поставила кружку на пол. — Ладно. Я не буду тебя допрашивать. И Рону ничего не скажу — он и так на взводе. Просто... будь осторожна, ладно? Не потому что Малфой — Пожиратель или сын Пожирателя. А потому что, когда ты чувствуешь чужую боль, легко забыть о своей. А ты нужна нам. Мне. Гарри. Даже Рону, хотя он этого никогда не признает. — Я знаю. Спасибо. Джинни встала, потянулась, зевнула. — Пойду спать. Завтра тренировка, а Вуд обещал гонять нас до седьмого пота. — Она сделала шаг к лестнице, потом обернулась. — И, Гермиона? — Да? — Когда вы разберётесь с этой связью... может быть, ты расскажешь мне всё? По-настоящему? — Расскажу. — Обещаешь? — Обещаю. Джинни улыбнулась — коротко, но тепло, — и исчезла за поворотом лестницы. Гермиона осталась одна. Огонь в камине догорал, тени на стенах становились длиннее. Симус и Дин закончили партию и ушли спать. Рон всё ещё что-то втолковывал Гарри — но Гарри, кажется, не слушал. Он смотрел в огонь и молчал. Гермиона опустила взгляд на свою руку. На то самое место, где днём пульсировала чужая боль. Чистая кожа. Ни следа. Она прижала ладонь к амулету — тёплому, живому. Связь гудела под ним — тихо, ровно, как сердцебиение. И она вдруг поняла: это не только его боль. Это ещё и его присутствие. И, кажется, она уже не хотела, чтобы оно исчезало. ——— Субботнее утро выдалось тихим и морозным. Гермиона шла по коридору восточного крыла, прижимая к груди стопку книг — три тома по истории магических связей, которые она забрала из библиотеки ещё вчера и теперь несла обратно. Солнце только поднялось над горами, и его лучи, косые и золотые, падали на каменные плиты, рисовали длинные тени от колонн. В замке было ещё тихо — суббота, все спали. Все, кроме неё. И, кажется, не только неё. Она заметила их за поворотом — две фигуры у окна. Пэнси Паркинсон стояла, опершись плечом о каменный косяк, скрестив руки на груди. Её тёмные волосы были убраны в тугой пучок, но несколько прядей выбились и падали на лицо — она не поправляла их. Рядом, привалившись спиной к стене, стоял Блейз Забини. Он держал в руках какую-то книгу — кажется, «Продвинутые защитные чары», — но не читал. Просто стоял, перелистывая страницы с видом человека, который находится здесь по какой-то своей, никому не известной причине. Гермиона не замедлила шага. Она знала этот коридор — он вёл к библиотеке, и сворачивать было некуда. Она могла бы пройти мимо, сделать вид, что не заметила. Но Пэнси уже отлепилась от косяка и сделала шаг вперёд, преграждая путь. — Далеко собралась, грязнокровка? Голос был знакомым — тем самым, что Гермиона слышала шесть лет подряд. Но сегодня в нём было что-то ещё. Не только яд. Что-то, похожее на усталость. На надрыв. — В библиотеку, Паркинсон, — сказала Гермиона, не останавливаясь. — Там книги. Слышала о таких? Страницы, переплёт, буквы. Очень познавательно. Забини хмыкнул. Коротко. Почти одобрительно. Он даже не поднял головы от книги, но уголок его рта дрогнул. Пэнси не оценила. — Не умничай. — Она шагнула вперёд, и теперь стояла прямо перед Гермионой, загораживая проход. — Я хочу знать, что ты с ним делаешь. — С кем? — Ты знаешь, с кем. — Голос Пэнси дрогнул. На секунду. На долю секунды. Но Гермиона услышала. — С Малфоем. Он сам не свой последние недели. Бледный, дёрганый, шарахается от каждого шороха. На уроках смотрит в одну точку, как будто там что-то написано. А с тобой — другой. С тобой он... не такой. — Не такой? — Гермиона приподняла бровь. — Какой именно? — Не притворяйся, что не понимаешь. — Пэнси сжала руки в кулаки. — Раньше он хотя бы замечал, что я существую. Мы сидели за одним столом. Мы разговаривали. Он шутил со мной — пусть колко, пусть не всегда приятно, но шутил. А теперь он даже не смотрит в мою сторону. Как будто меня нет. Как будто всех нас нет. Кроме тебя. Гермиона смотрела на неё. На то, как подрагивают её губы. На то, как она сжимает и разжимает кулаки, не зная, куда деть руки. На то, как Забини за её спиной переворачивает страницу — медленно, бесшумно, не вмешиваясь. — Мы работаем над проектом, Паркинсон, — сказала она. — Это всё. — Проект. — Пэнси усмехнулась, но усмешка вышла кривой, неловкой. — Ты постоянно твердишь про проект. Но я не слепая. Я видела, как он смотрит на тебя. Как ты смотришь на него. Как вы переглядываетесь через зал, будто у вас есть общий секрет, который никому больше не понять. Что ты ему даёшь? Зелье? Приворот? Или просто... Она замолчала. Слова застряли в горле. Гермиона видела, как она борется с собой — с тем, чтобы не сорваться, не закричать, не расплакаться прямо здесь, в пустом коридоре, перед Забини и перед ней. — Или просто что? — тихо спросила Гермиона. Пэнси подняла глаза. В них было что-то, чего Гермиона никогда раньше не видела. Не ненависть. Не презрение. Растерянность. И боль. Настоящая, глубокая боль, которую она пыталась спрятать за ядом, но яд выдыхался, и боль проступала наружу. — Или просто ты — это ты, — сказала Пэнси. — А я — это я. И я никогда не была... такой. Как ты. Тишина. Забини перевернул ещё одну страницу. Где-то вдалеке прозвенел колокол — десять утра. — Пэнси... — начала Гермиона, но та уже отступила. Резко. Как будто обожглась. — Не надо. — Её голос снова стал жёстким, но это была другая жёсткость — не атакующая, а защищающаяся. — Ничего не говори. Просто... что бы ты с ним ни делала — прекрати. Ему плохо. Ты этого не видишь? Ему плохо, и ты делаешь только хуже. Ты тянешь его куда-то, куда ему не надо. Он не твой. Он никогда не будет твоим. Он — Малфой, а ты — грязнокровка. И это не изменится, сколько бы вы ни работали над своим проектом. Она развернулась и пошла прочь. Её каблуки застучали по каменным плитам — быстро, нервно, сбивчиво. Через несколько секунд звук стих, и коридор снова опустел. Гермиона стояла, прижимая книги к груди, и смотрела ей вслед. Она не знала, что чувствует. Не злость. Не обиду. Что-то другое. Что-то, похожее на понимание. — Она не привыкла, — сказал Забини. Гермиона повернулась к нему. Он закрыл книгу, сунул её под мышку и отлепился от стены. Его лицо было, как всегда, непроницаемым — но в голосе звучала странная, почти ленивая задумчивость. — Не привыкла к чему? — К тому, что кто-то может быть интереснее неё. — Он пожал плечами. — Пэнси — хорошая девушка. По-своему. Она просто всю жизнь знала, чего хочет. А теперь выясняется, что её хочет не хотят в ответ. Это тяжело. Особенно когда тебе семнадцать и ты никогда не получала отказа. — Я не... — Ты, — перебил он. — Не специально, но ты. Малфой смотрит на тебя. С тобой он говорит. С тобой он не притворяется — или притворяется меньше. Она это видит. И не понимает. Что в тебе такого? Почему грязнокровка? Почему не она? Он задал эти вопросы так, будто они были риторическими. Будто он сам давно знал ответ, но не собирался его озвучивать. — Я не знаю, — сказала Гермиона. — У нас просто проект. — Конечно. — Забини чуть улыбнулся — одними уголками губ. — Проект. Межфакультетское сотрудничество. Очень удобное оправдание. Я бы и сам в него поверил, если бы не видел, как он расслабляется, когда ты входишь в комнату. А он расслабляется, Грейнджер. А это с ним редко бывает. Очень редко. Он пошёл по коридору — туда же, куда ушла Пэнси. Но у поворота задержался на секунду. — Не держи на неё зла. Она не злая. Она просто раненая. А раненые животные кусаются. Ты должна это знать. И ушёл. Гермиона осталась стоять в пустом коридоре, прижимая книги к груди. В ушах всё ещё звучал голос Пэнси: «Что ты ему даёшь?» И голос Забини: «Он расслабляется, когда ты входишь в комнату». Она не знала, что с этим делать. Она вообще многого не знала в последнее время. Она поправила книги и пошла в библиотеку. В лабораторию она пришла раньше обычного. Разговор с Пэнси всё ещё крутился в голове, и ей нужно было чем-то занять руки. Она разложила на столе черновики статьи — три страницы, исписанные мелким почерком, с пометками на полях, — проверила котлы, подожгла горелки. Работа успокаивала. Когда она отмеряла ингредиенты или записывала показатели, в голове не оставалось места для чужих голосов. Малфой вошёл без стука. Она уже не вздрагивала. — Ты сегодня рано, — сказал он, снимая мантию. — Обычно ты приходишь вовремя, а я опаздываю. Сегодня ты пришла раньше, а я вовремя. Мир перевернулся. — Ты не вовремя, — сказала она, не поднимая головы от пергамента. — Ты опоздал на четыре минуты. Просто я пришла на десять минут раньше, и теперь твоё опоздание выглядит как пунктуальность. — Математика, — он повесил мантию на спинку стула и сел. — Ты всегда всё сводишь к математике? — Это не математика. Это логика. — Логика — это математика для тех, кто не любит цифры. Она подняла голову и посмотрела на него. Он сидел, закатав рукава, и протирал свой котёл с тем же выражением, с каким обычно резал корень мандрагоры — сосредоточенно, почти нежно. Сегодня он выглядел лучше. Не хорошо — просто лучше. Тени под глазами были всё ещё глубокими, но плечи не казались такими напряжёнными, как вчера. — Ты сегодня... — начала она. — Что? — Ничего. Просто ты не такой бледный, как обычно. — Это почти комплимент, Грейнджер. — Он отложил тряпку и потянулся за склянкой с экстрактом полыни. — Скажешь такое ещё раз — и я начну подозревать, что ты меня приворожила. — Ты сам говорил, что приворотное зелье пахнет по-другому. — А ты, конечно, знаешь, как оно пахнет? — Я читала. — Ты читала обо всём. — Он отмерил три капли и добавил в котёл. — Удивительно, что у тебя остаётся время на сон. Или не остаётся. — Ты тоже не спишь. — Я — другое дело. У меня есть уважительная причина. Я — трагический персонаж. — Ты — самодовольный павлин. — Трагический самодовольный павлин. Звучит как название для портрета, который моя мать повесит в восточном крыле. Она не сдержала смешка — короткого, почти беззвучного. Он заметил. Ничего не сказал, но уголок его рта дрогнул. Дверь открылась, и в лабораторию вплыл Слизнорт. Как всегда — без предупреждения, как всегда — сияющий. Его усы топорщились, а живот колыхался в такт шагам. — Мои дорогие! — Он всплеснул руками, увидев их за работой. — Суббота, а вы уже здесь! Я всегда говорил: истинный талант не знает выходных. Как продвигается статья? Гермиона подвинула к нему черновик. — Мы закончили первую часть, профессор. Теоретическое обоснование, описание методики, предварительные результаты. Вот здесь, — она указала на абзац в середине страницы, — мы описываем механизм первичной активации связи. А здесь — данные по дистанции. Ограничений не обнаружено. Слизнорт схватил пергамент и пробежал глазами. Его лицо озарилось — он выглядел так, будто только что обнаружил редчайший ингредиент в собственном буфете. — Потрясающе! — воскликнул он. — Просто потрясающе! Это же настоящий прорыв! Я всегда знал, что межфакультетское сотрудничество — это будущее магического образования. И вы двое — лучшее тому подтверждение! Министерство будет в восторге. Кстати, они просили прислать образцы ваших записей — разумеется, обезличенные. Вы, мои дорогие, становитесь знаменитостями. Он ещё раз всплеснул руками, рассыпался в похвалах и выплыл из лаборатории, оставляя за собой шлейф дорогого одеколона и самодовольства. Дверь закрылась. В лаборатории стало тихо. Гермиона смотрела на пергамент. Малфой смотрел в стену. — Обезличенные, — сказал он. Его голос звучал ровно, но она слышала в нём что-то, похожее на горечь. — Значит, без упоминания моей фамилии рядом с грязно... Он осёкся. Слово застряло у него в горле — она почти физически почувствовала, как он его проглотил. Слизнорт не заметил. Она заметила. Тишина. — Ты чуть не сказал это слово, — произнесла она. Он не отвечал. Смотрел на свои руки. Пальцы — длинные, с серебряным перстнем на мизинце — лежали на столе неподвижно. — Я не сказал. — Но чуть не сказал. — Чуть — не считается. — Считается. — Она повернулась к нему. — Ты остановился. Ты никогда не останавливался раньше. Он поднял голову. Их глаза встретились. В его взгляде было что-то, чего она не могла расшифровать — не злость, не насмешка, не усталость. Что-то другое. Что-то, похожее на уязвимость. — Прогресс, Малфой, — сказала она. — Почти. Он криво усмехнулся. — Не обольщайся, Грейнджер. Может, я просто не хочу, чтобы ты опять начала свою лекцию о толерантности. У меня от них мигрень. А когда у меня мигрень, ты тоже это чувствуешь. Так что это чистой воды эгоизм. — Эгоизм — это когда ты делаешь что-то для себя. А ты сделал это для меня. — Я не делал это для тебя. — Тогда для кого? Он замолчал. Отвёл глаза. Потянулся за пипеткой и начал отмерять следующую порцию экстракта, хотя они уже закончили с зельем на сегодня. — Ты невыносима, — сказал он. — Я уже говорил? — Каждый день. — Значит, ты усвоила. Она не стала продолжать. Взяла пергамент, поправила пометки на полях, записала новый абзац. Он работал молча. Но что-то в воздухе изменилось. Как будто между ними прошла ещё одна трещина — не в стене, а в той невидимой преграде, которую они оба строили годами. — Знаешь, — сказала она, не поднимая головы, — Пэнси спрашивала меня сегодня. Что я с тобой делаю. Он замер. Пипетка застыла в его пальцах. — И что ты ответила? — Что мы работаем над проектом. — И она поверила? — Нет. — Гермиона отложила перо и посмотрела на него. — Она сказала, что ты сам не свой. Что ты шарахаешься от каждого шороха. Что ты не спишь. Что ты даже не смотришь в её сторону. Он молчал. — Она тебя... — Гермиона запнулась, подбирая слово. — Она волнуется за тебя. По-своему. — Пэнси не волнуется. Пэнси злится. — Это одно и то же. Иногда. Он хмыкнул. — Звучит как то, что ты вычитала в книге. — Я читала не только книги. Я читала людей. — И что ты прочитала во мне? Она посмотрела на него. На его бледное лицо. На пальцы, сжимавшие пипетку. На тёмный край метки, который он всегда прятал под рукавом, но который она всё равно чувствовала — каждую ночь, каждое утро, каждый раз, когда он замирал и смотрел в стену. — То, что ты не хочешь, чтобы кто-то читал, — сказала она. — Поэтому я не спрашиваю. Он долго смотрел на неё. Потом отвёл глаза и вернулся к работе. — Хорошо, — сказал он. — Не спрашивай. И они продолжили работать. К вечеру голова гудела. После лаборатории Гермиона поднялась в гостиную, попыталась читать — бесполезно. Буквы расплывались перед глазами, а мысли всё время возвращались к одному и тому же: к лицу Пэнси, когда та сказала «что ты ему даёшь?», к голосу Забини — «он расслабляется, когда ты входишь», — к тому, как Малфой осёкся на полуслове, чуть не произнеся то слово, которое шесть лет слетало с его языка без усилий. «Прогресс, Малфой». «Не обольщайся». Она закрыла книгу, переоделась в старую форму для тренировок и спустилась в тренировочный зал. Зал был пуст. Субботний вечер — все разошлись по гостиным или ушли в Хогсмид. Гермиона зажгла светильники, повесила мантию на крюк у двери и встала в центре, разминая запястья. В зале пахло пылью, старым деревом и магией — той особой, отработанной магией, которая въедается в стены после сотен тренировочных заклинаний. Манекен-мишень стоял у дальней стены, и его деревянное лицо — без глаз, без рта — смотрело на неё с тем же безучастным выражением, с каким смотрело каждый раз. Она подняла палочку. — Ступефай. Манекен отлетел к стене. Глухой удар. Она даже не заметила, как напряглись мышцы. — Ступефай. Ещё один удар. Манекен покачнулся, но устоял. Она повторила. Ещё. И ещё. Каждое заклинание вылетало из палочки точнее предыдущего. Она работала над силой удара — не просто оглушить, а отбросить. Чтобы враг не успел подняться. Чтобы не успел ответить. — Ступефай. Ступефай. Ступефай. Мышцы ныли. Пот стекал по вискам. Она не останавливалась. Потому что когда она двигалась, когда она колдовала, когда она чувствовала, как магия пульсирует в кончиках пальцев, — она не думала. Не думала о Пэнси. Не думала о метке. Не думала о нём. Она опустила палочку. Тяжело дыша, упёрлась руками в колени. В зале было тихо — только её дыхание, частое, рваное, и далёкий гул магических труб в стенах. Манекен стоял, прижатый к стене, и его деревянная голова свесилась набок, как у сломанной куклы. И тут она почувствовала. Не боль. Присутствие. Как будто кто-то стоял у двери. Или за дверью. Или в соседнем коридоре. Она выпрямилась, обернулась. В зале никого не было. Она подошла к двери, выглянула в коридор. Пусто. Но связь — та самая, что гудела под амулетом, — изменилась. Она стала... ближе. Как будто он был где-то рядом. Не в зале, но близко. Может быть, в коридоре за углом. Может быть, шёл мимо и остановился. Она не знала. Но амулет на груди стал теплее. А потом — боль. Резкая. Рваная. В плече — не её плече, его. Как будто кто-то схватил его сзади, вывернул руку. Гермиона втянула воздух сквозь зубы и прижала ладонь к своему плечу — тому самому месту, где сейчас пульсировала чужая боль. Это было не случайное столкновение. Не порез. Не ушиб. Это было намеренно. Кто-то схватил его. Кто-то сделал ему больно. И он — где бы он ни был — не сопротивлялся. Боль длилась несколько секунд — пять, может, шесть, — а потом стихла. Осталось только онемение. И тишина. И её собственное сердце, колотящееся где-то в горле. Она стояла в пустом зале, прижимая ладонь к плечу, и смотрела в стену. Дыхание выровнялось не сразу. Мысли — тоже. «Что-то происходит. С ним. Прямо сейчас». Она не знала, что именно. Но она знала, что это было не в первый раз. И не в последний. И она ничего не могла сделать — только стоять, сжимать палочку и ждать, пока боль отпустит. Ждать, пока он вернётся в лабораторию завтра — бледный, с тёмными кругами под глазами, — и скажет: «Просто тренировка. Семейные дела». А она сделает вид, что верит. Она вытерла пот со лба. Подошла к манекену, поправила его. Подняла палочку. — Ступефай. Манекен отлетел к стене. — Ступефай. Ещё дальше. — Ступефай. Она тренировалась, пока руки не перестали дрожать. Пока чужая боль в плече не утихла окончательно. Пока в голове не осталось ни одной мысли — только ритм заклинаний и глухие удары дерева о камень. Но где-то глубоко внутри, под слоями усталости и сосредоточенности, что-то саднило. Не боль. Хуже. Понимание. Что он там, где-то в подземельях или дальше, и ему делают больно. А она ничем не может помочь. Только чувствовать. ——— Воскресное утро началось с тишины. Гермиона проснулась рано — солнце едва показалось над горами, и его лучи, ещё робкие и бледные, косо падали на пол спальни, рисовали золотые полосы на половицах. Она лежала, прижимая ладонь к амулету, и чувствовала: что-то не так. Связь гудела — не ровно, как обычно, а с перебоями, как будто где-то на другом конце провода что-то искрило. Боль была глухой, рассеянной — не острой, не в одном месте, а везде и нигде одновременно. Так болит тело после того, как его долго били. Или после сильного проклятия — того, что не оставляет следов на коже, но выворачивает мышцы и заставляет кости ныть ещё несколько часов. Она знала это ощущение. Не по себе — по рассказам. Гарри описывал что-то похожее, когда говорил о тренировках с Дамблдором. Невилл — когда рассказывал о том, что чувствовал после столкновения с Пожирателями в Отделе Тайн. Дрожь в руках. Слабость в коленях. Ощущение, что тело тебе не принадлежит. Она встала, умылась, оделась. Спустилась в Большой зал. За слизеринским столом его не было. Она не удивилась. Она знала это ещё до того, как войти. Завтрак прошёл мимо неё. Рон что-то говорил — кажется, про квиддич, — но она не слушала. Гарри молчал, но его взгляд был тяжёлым. Он тоже заметил, что Малфоя нет. Джинни бросила на Гермиону короткий, понимающий взгляд и ничего не сказала. Сразу после завтрака она спустилась в лабораторию. Там было холодно — воскресенье, отопление ещё не разогнали. Она зажгла светильники, разложила на столе записи, проверила котлы. Всё было так же, как вчера. Только его стул пустовал. Она села на свой и стала ждать. Полчаса. Она перечитывала вчерашние записи — три страницы, исписанные мелким почерком. Поправила пометки на полях. Переписала абзац о дистанции связи. Час. Она встала, прошлась по лаборатории. Проверила склянки — экстракт полыни заканчивался, нужно будет заказать у мадам Пинкл. Записала это в блокнот. Снова села. Его боль не утихала. Она пульсировала где-то глубоко — не в мышцах, не в костях, а глубже, на том уровне, где магия встречается с телом. Гермиона пыталась сосредоточиться на записях, но буквы расплывались перед глазами. Её собственные пальцы подрагивали — не от страха, не от холода, а от того, что связь транслировала ей чужую дрожь. Его дрожь. Она отложила перо. Посмотрела на часы. Он не придёт. Она знала это — не умом, а тем странным, новым чувством, которое появилось у неё вместе со связью. Он не придёт, потому что не может. Потому что ему слишком больно. Потому что он где-то там, в подземельях или дальше, и не хочет, чтобы она видела его таким. Она встала, накинула мантию и вышла из лаборатории. Искать. Она нашла его не сразу. Сначала она спустилась в слизеринские подземелья — точнее, к тому месту, где, по её предположениям, находился вход в гостиную Слизерина. Она никогда не была внутри, но слышала, что вход скрыт за стеной, и для того, чтобы пройти, нужно знать пароль. Пароля она не знала. Да и не стала бы входить — даже если бы могла. Это было бы нарушением всех мыслимых границ. Но она стояла в коридоре, прижав ладонь к холодному камню, и слушала связь. Боль здесь не усиливалась. Он был не там. Она поднялась выше. Прошла через вестибюль, проверила пустые классы на втором этаже. Заглянула в библиотеку — мадам Пинс подняла голову и проводила её долгим взглядом, но ничего не сказала. Его не было и там. К тому моменту, как она добралась до седьмого этажа, её ноги гудели, а дыхание сбилось. Она не знала, зачем идёт именно сюда. Может быть, потому что связь вела её — не как компас, а как нить, натянутая между ними. Может быть, потому что она уже находила его здесь. Может быть, потому что седьмой этаж был единственным местом в замке, где можно было спрятаться от всех. Она толкнула дверь в заброшенный класс. Он сидел на полу. Спина прижата к стене, колени подтянуты к груди, голова запрокинута назад — глаза закрыты. В классе было холодно, но он был без мантии. Только рубашка, измятая, с расстёгнутым воротником. Рукава закатаны до локтей, и она увидела на его предплечьях то, чего не видела раньше — старые следы. Не метка. Другие. Тонкие белые линии, которые могли быть шрамами от заклинаний. Или от чего-то ещё. Он не открыл глаз, когда она вошла. Но его губы дрогнули. — Как ты меня нашла? Голос был хриплым, чужим. Как будто он не говорил несколько часов. Или кричал. — По боли, — сказала она. — Она усилилась, когда я пошла в правильном направлении. Он усмехнулся — горько, одними уголками губ. Глаз не открыл. — Удобно. Живой компас. Лучше любого Протего. Я, кажется, уже говорил это. — Говорил. Но тогда ты хотя бы шутил. — Сегодня я не в настроении для шуток. Она подошла ближе. Опустилась на пол рядом с ним — не вплотную, но достаточно близко, чтобы он чувствовал её присутствие. В классе было тихо. Только где-то в стене гудела магическая труба да её собственное сердце колотилось где-то в горле. — Что случилось? — спросила она. Он открыл глаза. Посмотрел на неё — долго, странно. Его зрачки были расширены, а белки — красные, как будто он не спал несколько ночей подряд. — Ничего, что тебя касается, Грейнджер. — Меня касается всё, что причиняет тебе боль. Буквально. — Она повернулась к нему всем телом. — Я чувствовала это. Всё утро. Как будто тебя прокляли. Сильно. Не школьным заклинанием, а чем-то... взрослым. Так что давай без этого. Без «ничего» и «не твоё дело». Он долго смотрел на неё. Потом отвёл взгляд. Уставился в стену напротив — на старую трещину, которая змеилась от потолка до пола. — Просто тренировка, — сказал он. — Семейные дела. — Семейные? — Она нахмурилась. — Твой отец в Азкабане. — Я знаю, где мой отец. — Его голос стал жёстче. — Но семья — это не только отец. Есть ещё... другие. Те, кто считает своим долгом продолжать моё обучение. — Какое обучение? Он не ответил. Но его рука — та самая, на предплечье которой темнела метка, — дёрнулась, и пальцы непроизвольно сжались в кулак. Гермиона смотрела на него. На то, как он сжимает челюсть. На то, как под кожей на скулах ходят желваки. На то, как его плечи — обычно такие прямые, выправленные, аристократичные — сейчас опущены, как будто на них лежит невидимый груз. — У нас, аристократов, знаешь ли, суровое воспитание, — сказал он наконец. Голос был ровным, но она слышала в нём что-то, похожее на трещину. — Никаких поблажек. Даже в воскресенье. Особенно в воскресенье. Воскресенье — семейный день. Он попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой, неживой. Гермиона не поверила ни единому слову. Не потому что он плохо врал — он врал хорошо, — а потому что она чувствовала его боль. И эта боль не была похожа на тренировку. Тренировка — это усталость, напряжение мышц, мелкие травмы. Это было другое. Это было наказание. Или допрос. Или то и другое сразу. Но она не стала давить. Не потому что не хотела знать. А потому что видела: он не может сказать. Не сейчас. Может быть, никогда. — Хорошо, — сказала она. Он повернул голову. — Что — хорошо? — Я не буду спрашивать. Но я останусь здесь. Если ты не против. Он смотрел на неё. Долго. Как будто пытался понять, что она за существо — Гермиона Грейнджер, которая пришла по его боль и не ушла, когда он попытался её прогнать. — Ты невозможна, — сказал он. — Ты повторяешься. — Потому что это правда. Она не ответила. Просто сидела рядом — не касаясь, не говоря, — и чувствовала, как его боль постепенно стихает. Не уходит — но становится тише. Как будто её присутствие было не лекарством, но чем-то вроде. Чем-то, что помогало пережить ещё один час. Ещё один день. Ещё одно воскресенье. В гостиную Гриффиндора она вернулась поздно. За окнами уже стемнело — февральские сумерки сгустились быстро, как всегда, и теперь в гостиной горел камин, отбрасывая на стены дрожащие оранжевые тени. Большинство студентов разошлись по спальням или сидели в углах, занятые своими делами. Рона видно не было — кажется, он ушёл на вечернюю тренировку по квиддичу с Джинни, но Джинни как раз сидела в кресле у огня, поджав ноги и рассеянно перелистывая потрёпанный номер «Ведьминского досуга». Гарри сидел напротив, глядя в огонь. Его очки были чуть сдвинуты на нос, а рука машинально тёрла шрам — привычка, от которой он, кажется, уже не мог избавиться. Гермиона опустилась на диван рядом с Джинни. Та сразу отложила журнал. — Ты где была? — спросила она без предисловий. — Мы тебя ждали к обеду. И к ужину, кстати, тоже. — Работала. — С Малфоем? Пауза. Гермиона стянула с плеч мантию и сложила её на подлокотник. Пальцы всё ещё были холодными — в заброшенном классе было не теплее, чем на улице. — Да, — сказала она. Джинни присвистнула — не осуждающе, а скорее задумчиво. — Вы работаете по воскресеньям. И по субботам. И по пятницам. И вообще каждый день. Это уже не проект, это... я не знаю. Образ жизни. — Это важный проект. — Это что-то большее, чем проект, — вдруг сказал Гарри. Гермиона повернулась к нему. Он больше не смотрел в огонь. Его глаза — зелёные, усталые, слишком взрослые для его семнадцати лет — смотрели прямо на неё. — Я видел Малфоя сегодня, — сказал он. — Днём. Он шёл из подземелий. Белый как мел. Рукав был в крови. Я не знаю, чья это была кровь — его или чужая, — но он выглядел так, будто едва стоял на ногах. А потом, через пару часов, он уже сидел с тобой в заброшенном классе на седьмом этаже. Гермиона замерла. Её пальцы, лежавшие на подлокотнике, сжались. — Ты следил за мной? — Нет. — Гарри покачал головой. — Я искал тебя. Хотел поговорить о том, что мы обсуждали вчера. О Дамблдоре. О том, что он мне показал. Но когда я поднялся на седьмой этаж, я увидел вас через щель в двери. Ты сидела рядом с ним. Он был... — Гарри замолчал, подбирая слово, — ...сломлен. А ты просто сидела. И это, кажется, помогало. Джинни переводила взгляд с одного на другого. Её лицо было серьёзным, но она молчала — ждала, что скажет Гермиона. — Ты что-то знаешь, — сказал Гарри. Это был не вопрос. — Я знаю только то, что он мой напарник, — сказала Гермиона. Её голос прозвучал ровно, но под этой ровностью угадывалось что-то, похожее на оборону. — Я знаю, что ему больно. Я знаю, что он что-то скрывает. Но я не знаю, что именно. И я не спрашиваю. Потому что это не моё дело. — Не твоё дело? — Гарри наклонился вперёд. — Гермиона, я не знаю, что он задумал, но я вижу, что с ним что-то не так. Он не просто бледный или уставший. Он как будто... разрушается изнутри. И я боюсь, что он тянет тебя за собой. — Он не тянет. — Ты уверена? — Гарри помолчал, подбирая слова. — Я не доверяю ему, ты знаешь. После всего, что он делал все эти годы. После того, как он угрожал тебе, называл тебя... этим словом. После того, как его отец пытался убить меня на втором курсе. Я смотрю на него и вижу врага. А ты смотришь на него и видишь... — Человека, — закончила Гермиона. — Просто человека. Гарри замолчал. Его челюсть сжалась — она видела, как под кожей ходят желваки. — Я не понимаю, — сказал он наконец. — Как ты можешь сидеть с ним после всего, что он нам сделал? — Потому что я чувствую то же, что и он, — сказала она тихо. — Буквально. Когда ему больно — мне больно. Когда ему страшно — я знаю об этом. Когда он лежит где-то и не может пошевелиться, я чувствую это каждой клеткой. И если я могу сделать хоть что-то, чтобы этой боли стало меньше, — я сделаю. Даже если это «что-то» — просто сидеть рядом и молчать. Гарри откинулся на спинку кресла. Провёл рукой по лицу, сдвинул очки. Долго молчал. Потом сказал: — Я не доверяю ему. Наверное, никогда не смогу. Но я доверяю тебе. Если ты говоришь, что он не безнадёжен, — я поверю. Пока. — Спасибо, — сказала Гермиона. Джинни выдохнула — громко, театрально. — Ну, слава Мерлину. Я думала, вы сейчас подерётесь. — Она взяла журнал и сложила его пополам. — Гермиона, я, конечно, понимаю твою логику, но ты хоть понимаешь, что выглядит это со стороны... ну, скажем так, странно? Ты, Малфой, боль, связь... Рон, кстати, до сих пор не в курсе? — Нет. И не надо ему говорить. Пока. — Пока? А когда? Когда вы поженитесь? — Джинни! — Я шучу. Частично. — Джинни улыбнулась, но её глаза оставались серьёзными. — Просто будь осторожна, ладно? Я уже говорила это, но повторю. Ты нужна нам. И, кажется, ты нужна ему. А это опасно вдвойне. — Я знаю, — сказала Гермиона. — Я всегда осторожна. — Ты никогда не осторожна, — хором сказали Гарри и Джинни. И переглянулись с лёгким удивлением — кажется, они не ожидали, что скажут это одновременно. Гермиона покачала головой, но не сдержала короткого, усталого смешка. — Ладно. Я пойду спать. Завтра рано вставать. Она поднялась, взяла мантию и пошла к лестнице. У самого выхода из гостиной её догнал голос Гарри: — Гермиона. Она обернулась. — Я просто хочу, чтобы ты знала, — сказал он. — Если он сделает тебе больно... если он причинит тебе вред... я не посмотрю на то, что ты его защищаешь. — Он не сделает. — Откуда ты знаешь? Она коснулась амулета на груди. Тёплого. Живого. — Потому что я чувствую. И ушла. ——— Понедельник начался с зельеварения — сдвоенного, в подземельях, где даже в марте воздух оставался холодным и сырым, а свет факелов дрожал на каменных стенах, как вода. Гермиона пришла за пять минут до звонка, заняла своё место у дальнего окна и разложила на столе пергаменты, учебник и флакон с образцом их зелья. Малфой появился минута в минуту — не раньше, не позже. Он сел рядом, даже не взглянув на неё, и сразу начал закатывать рукава. — Сегодня варим стабилизирующую эссенцию! — объявил Слизнорт, вплывая в класс. Его голос гудел, как довольный шмель. — Работаем в проектных парах. Никаких отдельных столов. Межфакультетское сотрудничество, мои дорогие, межфакультетское сотрудничество! По классу прокатился сдержанный гул. Кто-то застонал — кажется, Симус, которому выпало работать с Забини. Кто-то захихикал. Гермиона не обращала внимания. Она смотрела на Малфоя — на то, как он берёт пипетку, как отмеряет экстракт полыни, как его пальцы, длинные и бледные, двигаются с той же точностью, что и всегда. Но сегодня в его движениях было что-то ещё. Не напряжение. Скорее — расслабленность. Как будто он наконец-то выдохнул. Она поймала себя на том, что смотрит на его руки дольше, чем нужно. Отвела взгляд. Пододвинула к нему пергамент с формулой. — Вот, — сказала она. — Пропорции для стабилизирующей эссенции. Я сверилась с Бэгменом и Страутом. Семь капель экстракта, три щепотки корня мандрагоры, размешивать двенадцать раз по часовой. — Двенадцать? — Он приподнял бровь, не глядя на неё. — Бэгмен говорит — девять. — Бэгмен писал для стандартной эссенции. У нас усиленная. Нам нужно двенадцать. — Ты всегда думаешь, что знаешь лучше. — Я всегда знаю, что знаю лучше. Разница есть. Он хмыкнул, но ничего не ответил. Взял пипетку и начал отмерять экстракт. Она следила за огнём под котлом. Они не разговаривали — но это было другое молчание. Не напряжённое, не враждебное, а рабочее. Как у двух людей, которые наконец-то настроились на одну волну. Она потянулась за склянкой с корнем мандрагоры — и в ту же секунду он уже протягивал её ей. Не глядя. Не спрашивая. Просто знал, что ей нужно. — Спасибо, — сказала она. — Не за что. Она добавила корень в котёл. Зелье зашипело, цвет начал меняться — от серебристого к тёмно-синему. Он взял мешалку и начал размешивать — медленно, ровно, двенадцать раз по часовой. Она следила за температурой. Когда он закончил, она подвинула к нему свои записи — те, что сделала вчера в библиотеке, пока ждала его, — и он пробежал по ним глазами, кивнул и вернул обратно. — Неплохо, — сказал он. — Для гриффиндорки. — Ты уже говорил это. — Повторение — мать учения. Слизнорт проплыл мимо их стола, заглянул в котёл и просиял. — Превосходно! Превосходно! Образцовый тандем! — Он всплеснул руками и двинулся дальше. Гермиона краем глаза заметила, как Рон, сидевший через два стола, бросил на них взгляд. Тяжёлый. Долгий. Гарри, сидевший рядом с ним, хмурился. Она не стала задерживаться на этом. Просто продолжила работать. Когда урок закончился, она собрала свои вещи и вышла в коридор. Малфой задержался у стола — кажется, что-то записывал в свой блокнот. Она не стала ждать. Пошла по коридору, думая о том, что нужно успеть в библиотеку до обеда. — Эй, Грейнджер! Она обернулась. Рон догонял её — почти бежал, и его лицо выражало сложную смесь раздражения и непонимания. — Ты чего? — спросила она. — Чего? — Он остановился, тяжело дыша. — Ты с ним уже как старая супружеская пара. Это жутко. — Мы просто сработались. — Сработались? — Рон всплеснул руками. — Ты ему склянки подаёшь, он тебе пергаменты. Ты на него смотришь — он кивает. Он на тебя смотрит — ты киваешь. Вы даже не разговариваете, вы просто... двигаетесь. Как будто у вас общий мозг. Это не сработались, это... это... Он запнулся, не находя слова. Его уши — она заметила — начали краснеть. — Это эффективно, — сказала Гермиона. — Мы работаем вместе уже несколько недель. Естественно, мы научились понимать друг друга без слов. Это экономит время. — Экономит время? — Рон уставился на неё так, будто она предложила варить зелья из драконьего помёта. — Ты вообще слышишь себя? Ты говоришь о Малфое так, будто он твой... твой коллега. Или партнёр. Или... — Он мой напарник по проекту. Это и значит «коллега». — Нет! — Рон рубанул рукой воздух. — Коллега — это когда ты работаешь с человеком и тебе всё равно. А тебе не всё равно. Я же вижу. Ты за него заступаешься. Ты его защищаешь. Ты сидишь с ним в лаборатории до полуночи. Ты... ты даже смотришь на него по-другому. — Как — по-другому? — Как будто он тебе небезразличен! — выпалил Рон. Его голос эхом разнёсся по коридору. Повисла тишина. Гермиона смотрела на Рона. Рон смотрел на неё. Его щёки раскраснелись, дыхание сбилось — он выглядел так, будто только что пробежал вокруг замка. — Рон, — сказала она тихо, — я не знаю, что ты хочешь от меня услышать. Малфой — мой напарник. Мы работаем над важным проектом. Да, мы научились ладить. Нет, это не значит, что я забыла, кто он и что он делал. Но я не собираюсь тратить силы на ненависть. У меня нет на это времени. Рон молчал. Его кулаки сжимались и разжимались. — Ладно, — сказал он наконец. — Ладно. Просто... будь осторожна. Это всё, о чём я прошу. — Я всегда осторожна. — Ты никогда не осторожна, — буркнул он. Но уже без злости. Скорее — с усталостью. Гермиона не ответила. Она развернулась и пошла по коридору. Спиной чувствовала, как Рон смотрит ей вслед. И ещё — где-то далеко, на границе ощущений, — как бьётся чужая боль в левом предплечье. Ровно. Размеренно. Как птица в клетке. После зельеварения она отправилась в библиотеку. Ей нужно было проверить кое-что. То, что она нашла вчера в старом трактате Грейвза — о стадиях связи, — не давало покоя. Если связь может эволюционировать, если боль — это только первая стадия, то что будет дальше? Что будет, когда наступит вторая? Или третья? И главное — можно ли это остановить? Мадам Пинс выдала ей ключ от закрытой секции без лишних вопросов. Гермиона прошла между высокими стеллажами, вдыхая запах старой кожи и пергамента, и нашла то, что искала: «Историю магических уз» авторства некоего Эдмунда Трэверса, изданную в 1782 году. Книга была толстой, в потрёпанном переплёте, с пожелтевшими от времени страницами. Она села за дальний стол, раскрыла книгу и начала читать. То, что она нашла, заставило её пальцы похолодеть. Трэверс описывал десятки случаев магических связей — от древних кровных клятв до экспериментальных зелий, подобных их собственному. И почти все они заканчивались одинаково. Либо смертью одного из связанных — когда связь не выдерживала напряжения и разрывалась, забирая жизнь одного из носителей. Либо насильственным разрывом — через тёмный ритуал, который оставлял обоих с магическими травмами: у кого-то отказывали конечности, кто-то терял способность колдовать, кто-то сходил с ума. Она перечитывала эти строки снова и снова, и с каждым разом буквы казались всё тяжелее. В голове стучало: «Мы не знали. Мы не могли знать. Когда мы пили зелье, мы не думали, что...» Но они выпили. И связь была реальной. И теперь она сидела в библиотеке, глядя на список исходов — смерть, увечье, безумие, — и не могла заставить себя записать выводы. Она всё-таки записала. Рука дрожала, буквы выходили неровными, но она заставила себя вывести на пергаменте несколько строк: «Согласно Трэверсу (1782), зафиксировано 34 случая искусственно созданных эмпатических связей. Из них: 17 закончились смертью одного из связанных (разрыв связи привёл к остановке сердца); 12 — насильственным разрывом с последующими магическими травмами (потеря магии, паралич, безумие); 3 — не задокументированы до конца; 2 — связь была стабилизирована и существовала до естественной смерти одного из носителей. Вывод: вероятность благоприятного исхода — менее 6%». Она дописала последнее слово и отложила перо. Посмотрела на цифры. Менее шести процентов. Это было почти ничего. Почти приговор. Она не знала, сколько просидела так — глядя в пергамент, сжимая край стола побелевшими пальцами. В библиотеке было тихо. Где-то вдалеке мадам Пинс переставляла книги. Часы на стене отсчитывали секунды. Связь под амулетом гудела — ровно, спокойно. Он не знал. Она ещё не сказала ему. И не знала, как скажет. Ужин закончился, и коридоры Хогвартса постепенно пустели. Гермиона вышла из Большого зала, мысленно всё ещё перебирая цифры, которые нашла в библиотеке. Менее шести процентов. Семнадцать смертей. Двенадцать увечий. Только два случая, когда связь не разрушила ни одного из носителей. Она несла эти цифры в себе, как камень за пазухой, и не знала, что с ними делать. За спиной послышались шаги. Быстрые. Целенаправленные. Она узнала их раньше, чем он заговорил. — Грейнджер. Она не остановилась. Он догнал её в несколько шагов и пошёл рядом — не забегая вперёд, не преграждая путь, а просто пристроившись слева, как будто так и должно было быть. — Ты что-то нашла, — сказал он. Это был не вопрос. — С чего ты взял? — Ты нервничаешь. Я чувствую — у тебя пульс частит с обеда. Сначала я подумал, что это из-за Уизли — вы о чём-то спорили после урока, и он выглядел так, будто вот-вот лопнет. Но после обеда ты пошла в библиотеку, и пульс не успокоился. Значит, ты что-то нашла. Что-то, что тебе не понравилось. Она остановилась. Повернулась к нему. В коридоре было полутемно — факелы ещё не зажгли, и только свет из окон, серый и тусклый, падал на каменные плиты. Его лицо в этом свете казалось высеченным из мрамора — бледное, с резкими тенями под скулами. — Я... — начала она и замолчала. Пальцы сами потянулись к сумке, где лежал свиток с выводами. — Я нашла кое-что в библиотеке. Старую книгу. Трэверс, 1782 год. «История магических уз». Там описаны случаи связей, похожих на нашу. — И? Она вытащила свиток и протянула ему. Он взял. Развернул. Пробежал глазами по строчкам. Сначала — быстро. Потом — медленнее. Потом — ещё раз, с самого начала, как будто не мог поверить в то, что читает. — Тридцать четыре случая, — сказал он. Голос был ровным, но она слышала в нём что-то, похожее на трещину. — Семнадцать смертей. Двенадцать калек. Трое пропавших без вести. Двое выживших. — Он поднял глаза и посмотрел на неё. — То есть либо смерть, либо калечество. Чудесный выбор. Прямо как меню в «Трёх мётлах» — что ни закажи, отравишься. Я, пожалуй, возьму тыквенный суп и пожизненный паралич. Или нет, подожди, — он сделал вид, что задумался, — может, лучше мясной пирог и полная потеря магии? Что посоветуешь? — Малфой... — Нет, серьёзно. — Он свернул свиток и вернул ей. — У тебя есть статистика. Ты же любишь статистику. Каковы наши шансы? Один к двадцати? Один к тридцати? Я никогда не был силён в математике, но даже я понимаю: это почти ноль. — Это не ноль, — сказала она. — Двое выжили. — Двое из тридцати четырёх. Это не надежда, Грейнджер. Это погрешность. — Это шанс. Маленький, но шанс. Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом отвёл глаза, уставился в стену. Его челюсть сжалась — она видела, как под кожей ходят желваки. Он молчал. Долго. А потом сказал то, чего она не ожидала: — Либо научиться жить с этим. Она моргнула. — Что? — Ты сама сказала. В прошлый раз. Когда я психанул и ударил по столу. Ты сказала: «Либо научиться жить с этим». — Он снова посмотрел на неё. — Тогда учимся жить, Грейнджер. Других вариантов я не принимаю. Смерть? Скучно. Калечество? Неэстетично. Остаётся только жить. С этим. С тобой. С этой чёртовой связью. — Ты говоришь это так, будто это легко. — Я говорю это так, будто это неизбежно. — Он сунул руки в карманы. — Я с детства знал, что моя жизнь мне не принадлежит. Что я должен делать то, что скажет отец. То, что скажет Тёмный Лорд. То, что скажет фамильный герб на стене. А теперь я связан с тобой — и это, пожалуй, единственное, что я выбрал сам. Ну, почти сам. Мы оба выпили то зелье. Мы оба в этом участвовали. И если уж нам суждено умереть или стать калеками, то пусть это будет не из-за того, что мы испугались какой-то статистики. Она смотрела на него. На его бледное лицо. На пальцы, сжимавшие край мантии. На то, как он старался держать спину прямо, хотя она чувствовала — через связь, через амулет, через то, что теперь всегда было между ними, — что ему страшно. Не так, как вчера, когда он сидел на полу в заброшенном классе. По-другому. Как будто он только что принял решение и ещё не знал, правильное ли оно. — Знаешь, Малфой, — сказала она, — иногда ты меня удивляешь. — Я стараюсь. — Он чуть усмехнулся. — Это часть моего обаяния. — У тебя нет обаяния. — Есть. Просто ты к нему невосприимчива. Это твоя проблема, не моя. Она покачала головой, но не сдержала короткого смешка. Он заметил. Ничего не сказал, но уголок его рта дрогнул. — Ладно, — сказала она. — Учимся жить с этим. — Учимся жить, — подтвердил он. — А теперь иди в гостиную. У тебя пульс до сих пор частит, и это меня отвлекает. Мне ещё домашнее задание по Трансфигурации делать. — Ты делаешь домашнее задание? — Иногда. Когда нет более интересных способов провести вечер. Например, сидеть в заброшенном классе и ждать, пока ты меня найдёшь. — Я не ждала, что я тебя найду. — Конечно, нет. — Он развернулся и пошёл по коридору. Через несколько шагов, не оборачиваясь, бросил: — Спокойной ночи, Грейнджер. — Спокойной ночи, Малфой. Она стояла и смотрела ему вслед. Его спина была прямой, осанка — аристократической. Но боль в его левом предплечье билась как птица в клетке. Она чувствовала её каждой клеткой. И знала: он тоже чувствует её. И он тоже знает. Это и было их «учимся жить». Не радостное, не лёгкое, не такое, о каком пишут в романах. Но настоящее. Единственное, что у них было. ——— Утро вторника началось с совы. Гермиона сидела за гриффиндорским столом, рассеянно ковыряя ложкой овсянку, когда в Большой зал влетела почтовая сова — крупная, с рыжеватым оперением и кожаным футляром на лапе. Она спикировала прямо к ней, уронила на стол плотный пергаментный конверт с сургучной печатью Министерства магии и тут же унеслась прочь, даже не дождавшись угощения. — Это что? — Рон, сидевший напротив, вытянул шею. — Сова из Министерства? Тебе? Ты что, нарушила какой-то закон? — Я не нарушала законов, Рон, — сказала Гермиона, ломая печать. — Это, наверное, по поводу проекта. — Проекта? — Рон нахмурился. — Того самого? С Малфоем? — Да, Рон. Того самого. С Малфоем. Она вытащила письмо и пробежала глазами по строчкам. Официальный бланк. Герб Министерства. Подпись — какой-то чиновник из Департамента экспериментальной магии, фамилия которого ей ни о чём не говорила. «Рады сообщить... высоко оценили... принято решение о выделении гранта... дальнейшие исследования... поздравляем...» Она не успела дочитать до конца. Слизнорт, который, кажется, почувствовал новость раньше, чем сова долетела до стола, уже поднялся со своего места и просиял так, будто это он лично выбил грант у Министерства. — Дорогие студенты! — Его голос разлился по залу, перекрывая гул. — Прошу минуту внимания! У меня потрясающая новость! Зал затих. Не сразу, но затих. Слизнорт выдержал театральную паузу и продолжил: — Как вы знаете, в этом семестре мы запустили Программу межфакультетского академического сотрудничества. И я с гордостью могу сообщить: проект наших студентов — мисс Гермионы Грейнджер и мистера Драко Малфоя — получил грант Министерства магии на дальнейшие исследования! По залу прокатился шум. Кто-то зааплодировал — кажется, с пуффендуйского стола. Кто-то зашептался. Кто-то — кажется, Пэнси — издал звук, похожий на сдавленный стон. — Грант, — повторил Рон. Его вилка замерла на полпути ко рту. — Грант? Им? Министерство дало им деньги? — Не им, — поправил Гарри, не поднимая головы от тарелки. — Проекту. — Это одно и то же! — Рон отложил вилку и схватился за стакан с тыквенным соком. — Они теперь официально... эти... исследователи. С министерским грантом. Их работа будет опубликована. Их имена будут стоять рядом. Малфой и Грейнджер. Грейнджер и Малфой. — Он сделал глоток, поперхнулся и закашлялся. Сок брызнул на стол. — Это... это... — Это прогресс, — сказала Гермиона, складывая письмо. — Научный прогресс. — Это жуть, — выдавил Рон, откашливаясь. — Вы теперь вообще не расстанетесь. Гермиона не ответила. Она смотрела через зал. Драко Малфой сидел за слизеринским столом, выпрямив спину, и его лицо было неподвижным, как маска. Он не улыбался. Не аплодировал. Не перешёптывался с Забини, который сидел рядом и что-то тихо говорил ему. Он просто сидел, положив руки на стол, и смотрел в одну точку перед собой. Но его пальцы — она видела это даже с другого конца зала — сжимали край стола. Костяшки побелели. Пальцы были напряжены так, будто он пытался удержаться за что-то, что уходило из-под ног. Не от гордости. От чего-то другого. Слизнорт ещё что-то говорил — про «выдающийся пример межфакультетского сотрудничества», про «будущее магической науки», про «честь Хогвартса», — но Гермиона уже не слушала. Она смотрела на Малфоя и чувствовала, как его боль — та самая, что всегда пульсировала в левом предплечье, — вдруг стала острее. Как будто кто-то сжал его руку. Или как будто он сам сжал её — до боли, до хруста. Завтрак закончился. Студенты начали расходиться. Гермиона встала, собрала сумку и направилась к выходу. Она не искала его — но знала, что он найдёт её сам. И он нашёл. В лабораторию она пришла первой. Он вошёл через несколько минут — без стука, как всегда. Но сегодня он не стал садиться. Просто встал у двери, скрестив руки на груди, и сказал: — Министерство следит за нами теперь. — Я знаю. — Это нехорошо. — Почему? — Она повернулась к нему. — Это просто грант. Деньги на исследования. Признание нашей работы. Что в этом плохого? — То, что теперь у них есть официальный повод интересоваться нами. — Он прошёл к столу, но не сел. Опёрся руками о столешницу и наклонился вперёд. — Ты не понимаешь. Министерство сейчас — это не то Министерство, которое было год назад. Там сидят люди, которые... — Он осёкся. Моргнул. Отвёл взгляд. — Которые что? — Ничего. — Он выпрямился. — Просто будь осторожнее с тем, что ты пишешь в отчётах. Не упоминай ничего лишнего. Никаких деталей о том, как именно работает связь. Никаких данных о дистанции. Никаких намёков на... на то, что мы чувствуем. — Мы и так не упоминали ничего личного. — Я знаю. Но теперь они будут читать каждую строчку. И если они поймут, что связь глубже, чем просто боль... — Он не договорил. Гермиона смотрела на него. На его напряжённые плечи. На его пальцы, которые снова сжимались в кулаки. На его лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами. — Ты боишься, — сказала она. Это был не вопрос. — Я не боюсь. — Боишься. Я чувствую. Он замолчал. Посмотрел на неё долгим взглядом. Потом отвёл глаза и сказал: — Да. Боюсь. Но не за себя. За нас. И больше ничего не добавил. Просто сел на свой стул, взял перо и начал что-то записывать в блокнот, как будто ничего не случилось. Но его боль — та самая, в левом предплечье, — пульсировала сильнее, чем обычно. Как будто метка горела. Или как будто он только что получил ещё одно подтверждение тому, что петля затягивается. Он сел на свой стул, взял перо и начал что-то записывать в блокнот, как будто ничего не случилось. Но его боль — та самая, в левом предплечье, — пульсировала сильнее, чем обычно. Гермиона чувствовала её каждой клеткой. Она стояла у своего стола, сжимая в руках чистый пергамент, и не знала, что с ним делать. — Ты сказал «за нас», — произнесла она. — Что это значит? Малфой не поднял головы. — Это значит то, что я сказал. Нас двое. Если Министерство узнает, что связь глубже, чем просто боль, они захотят изучить её. Изучить нас. А изучение в Министерстве — это не то же самое, что изучение в Хогвартсе. У них есть Отдел Тайн. У них есть Невыразимцы. У них есть методы, о которых ты не читала в своих книгах. — Ты говоришь так, будто знаешь это не понаслышке. Он наконец поднял голову. Его глаза — серые, как февральское небо — смотрели на неё без насмешки, без холода. Просто устало. — Мой отец работал на Министерство, Грейнджер. Неофициально, но работал. Он знал людей. Люди знали его. Я слышал разговоры. Этого достаточно. — Достаточно для чего? — Для того, чтобы понимать: если они захотят нас разобрать на части, они это сделают. И никто не поможет. Ни Дамблдор, ни МакГонагалл, ни твой Поттер. Гермиона положила пергамент на стол. Придвинула стул и села напротив него. — Тогда что ты предлагаешь? — спросила она. — Прекратить проект? Сказать Слизнорту, что мы не справляемся? Сжечь все записи? — Я предлагаю быть осторожнее. — Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — Мы не можем прекратить проект — это вызовет ещё больше вопросов. Мы не можем сжечь записи — Слизнорт уже видел их, и Министерство ждёт отчёта. Но мы можем контролировать то, что попадает в отчёт. Никаких упоминаний об эмоциях. Никаких намёков на эволюцию связи. Никаких деталей о том, что мы чувствуем, когда... когда что-то происходит. — Когда тебя пытают, — сказала она. — Ты это имеешь в виду. Он замолчал. Его челюсть сжалась. Она видела, как под кожей ходят желваки. — Я не говорил этого слова. — Тебе не нужно. Я чувствую это каждую ночь. — Она положила ладонь на стол — не касаясь его руки, но рядом. — Я не спрашиваю, кто это делает. Я не спрашиваю, за что. Но я знаю, что это происходит. И ты знаешь, что я знаю. Так что давай без эвфемизмов. Он долго смотрел на неё. Потом отвёл взгляд и уставился в стену. — Ладно, — сказал он. — Без эвфемизмов. Нам нужно установить границы. — Какие границы? — Правила. — Он снова повернулся к ней. — Раньше ты сама это предлагала. Помнишь? «Когда можно беспокоить друг друга, когда нет». Я тогда посмеялся. Теперь думаю, что ты была права. Гермиона придвинула к себе чистый пергамент — тот самый, на котором уже был написан заголовок «Протокол взаимодействия». Она зачеркнула его и написала сверху: «Границы». — Хорошо, — сказала она. — Давай установим границы. — Первое, — начал он, загибая палец, — никаких расспросов. Если я говорю «не сейчас», это значит «не сейчас». Ты не давишь, я не огрызаюсь. — Согласна. Но с одним условием: если я чувствую, что тебе настолько больно, что ты не можешь двигаться, я прихожу. Без спроса. — Это нарушает первое правило. — Это исключение из первого правила. Он посмотрел на неё. Она выдержала взгляд. — Ладно, — сказал он наконец. — Исключение. Но только в крайних случаях. Никаких визитов, если мне просто грустно или если я не в настроении. — Я не умею определять «грустно» через связь. Только боль. Так что не беспокойся. — Это не успокаивает. — Он загнул второй палец. — Второе. Никаких разговоров о связи с посторонними. Ты уже рассказала Поттеру и Уизли? — Гарри и Джинни знают, что связь есть. Рон — нет. Я не говорила ему. И не планирую. — Уизли-младшая знает? — Он приподнял бровь. — Это... неожиданно. — Джинни умеет хранить секреты. И она не стала читать мне нотации. В отличие от некоторых. — Я не читаю тебе нотации. — Ты читаешь мне нотации с первого дня проекта. — Это не нотации. Это конструктивная критика. — Это нотации. Он фыркнул. Не раздражённо — скорее, почти весело. — Ладно. Джинни знает. Поттер знает. Уизли-старший не знает. Паркинсон не знает. Забини не знает. Слизнорт не знает. Все остальные не знают. Это приемлемо. — Он загнул третий палец. — Третье. Мы не используем связь друг против друга. — В каком смысле? — В прямом. Если ты злишься на меня, ты не бьёшь себя по руке, чтобы мне стало больно. Если я зол на тебя, я не... делаю того же. Связь — это не оружие. — Я никогда не использовала бы её как оружие. — Я знаю. Но я должен был это сказать. — А ты? — спросила она. — Ты бы использовал? Он посмотрел ей прямо в глаза. — Нет. Даже если бы захотел. Я не хочу причинять тебе боль. Повисла тишина. Гермиона почувствовала, как что-то в груди сжалось — не от боли, а от того, как он это сказал. Просто. Без пафоса. Без насмешки. Как будто это было очевидно. — Хорошо, — сказала она. — Я записываю. Она склонилась над пергаментом и начала писать. «Границы: 1. Никаких расспросов. 2. Конфиденциальность. 3. Связь — не оружие». Почерк был ровным, но буквы чуть дрожали — она всё ещё чувствовала его боль в предплечье, и та никуда не уходила. — Четвёртое, — сказал он. — Если кто-то из нас в опасности, другой приходит. Без протокола. Без правил. Просто приходит. — Это противоречит первому пункту. — Плевать на первый пункт. Это важнее. Она подняла голову и посмотрела на него. Он сидел, подавшись вперёд, и его глаза — серые, усталые — были серьёзны, как никогда. — Ты предлагаешь это как человек, который регулярно оказывается в опасности, — сказала она. — Я предлагаю это как человек, который знает, что ты тоже можешь оказаться в опасности. Ты — Грейнджер. Ты вечно лезешь куда не надо. — Я не лезу. Я исследую. — Это одно и то же. — Это не одно и то же. — Грейнджер. — Он наклонился ещё ближе. — Просто запиши это. Четвёртый пункт. Она записала. «4. В случае опасности — приходить. Без протокола». — Пятое, — сказала она, не поднимая головы. — Мы не врем друг другу. О связи. Если что-то меняется — мы говорим. Если появляются новые симптомы — мы говорим. Если кому-то из нас становится хуже — мы говорим. — Это разумно. — Я знаю, что разумно. Я это предложила. — Ты всегда предлагаешь разумные вещи. Это раздражает. — А ты всегда язвишь. Это тоже раздражает. — Значит, мы квиты. — Он чуть усмехнулся — одними уголками губ. — Пятый пункт: никакого вранья. Записала? — Записала. Она поставила точку и отложила перо. Посмотрела на список. Пять пунктов. Пять правил, которые должны были сделать их связь более... управляемой. Цивилизованной. Как будто боль можно было цивилизовать. — Это не сработает, — сказал он вдруг. — Что? — Протокол. Границы. Всё это. — Он обвёл рукой пергамент. — Ты же понимаешь, что в реальности всё будет по-другому. Ты всё равно будешь приходить, когда мне больно. Я всё равно буду чувствовать, когда тебе страшно. Мы всё равно будем связаны — и никакие правила этого не изменят. — Тогда зачем мы это пишем? — Чтобы хотя бы попытаться. — Он пожал плечами. — Я же сказал: учимся жить с этим. Это часть обучения. Она смотрела на него. На его бледное лицо. На тёмные круги под глазами. На пальцы, которые всё ещё подрагивали — едва заметно, но она видела. — Знаешь, Малфой, — сказала она, — иногда ты бываешь почти разумным. — Почти, — повторил он. — Это, пожалуй, лучший комплимент, который я получал за последние шесть лет. — Ты не получал комплиментов шесть лет? — От тебя — точно нет. — А от других? — От других меня тошнит. Она не сдержала короткого смешка. Он заметил. Ничего не сказал, но его плечи — напряжённые, сжатые — чуть расслабились. — Ладно, — сказала она. — Протокол установлен. Пять пунктов. Можем расписаться кровью. — Не надо кровью. У нас и так её слишком много. Он встал, потянулся за мантией. Она осталась сидеть за столом, глядя на пергамент с пятью пунктами. Он уже взялся за ручку двери, когда она окликнула его: — Малфой. — М? — Если Министерство действительно будет следить за нами... что мы будем делать? Он обернулся. Посмотрел на неё. Долго. Серьёзно. — То же, что и всегда, Грейнджер. Выживать. И вышел. В спальне было тихо. Лаванда и Парвати ещё не поднялись — их голоса доносились из гостиной, приглушённые толщей камня, — и Гермиона сидела на кровати, поджав ноги, привалившись спиной к изголовью. На коленях лежал дневник — тот самый, кожаный, с потёртым корешком, который она начала вести на первом курсе и который теперь, спустя шесть лет, знал о ней больше, чем кто-либо из живых. Она перечитала последние записи. «День 12. Связь не ослабевает. Мы ищем решение. Но что-то изменилось — я больше не хочу, чтобы она исчезла немедленно. Я хочу понять её. И его». Это было написано неделю назад. С тех пор многое изменилось. Или не изменилось — просто стало глубже. Сложнее. Она обмакнула перо в чернила и начала писать. «День 19. Связь не слабеет. Мы нашли способ сосуществовать — протокол, пять пунктов. Он предложил. Я записала. Всё выглядит разумно на бумаге. Но в реальности — всё по-другому. Я всё равно чувствую его боль. Он всё равно знает, когда мне страшно. Мы всё равно связаны, и никакие правила этого не изменят». Она остановилась. Перо зависло над страницей. За окном выл ветер — мартовский, сырой, пахнущий талым снегом и мокрой землёй. Где-то вдалеке ухала сова. «Он что-то скрывает». Она написала это и замерла, глядя на слова. Они смотрели на неё с пергамента — чёрные, необратимые, настоящие. «Его боль имеет рисунок. Регулярный. Как тренировки — но это не тренировки. Как наказания. Каждые несколько дней — вспышка. Острая, рваная. Как будто его...» Она не дописала. Слово «пытают» застряло в пере, не захотело ложиться на бумагу. Она поставила точку и начала новую строку. «Я не спрашиваю. Я не хочу знать. Я хочу помочь. И это пугает меня больше всего. Не связь. Не боль. Не Министерство с его грантами и наблюдателями. А то, что я больше не могу притворяться, будто мне всё равно». Она отложила перо и перечитала написанное. Оно было честным. Слишком честным. Так честно она не писала даже в дневнике — а дневник был единственным местом, где она позволяла себе быть собой. «Он боится. Я чувствую это каждый раз, когда он замирает, глядя в стену. Когда он поправляет манжету — слишком часто, слишком нервно. Когда он говорит «Министерство следит за нами» и не договаривает. Он знает что-то. Что-то, чего не говорит мне. Может быть, чтобы защитить. Может быть, потому что не доверяет до конца. Может быть, потому что доверяет слишком сильно и боится, что я пострадаю». Она на секунду закрыла глаза. Перед ней встало его лицо — такое, каким она видела его сегодня в лаборатории, когда он сказал: «Боюсь. Но не за себя. За нас». И то, как он посмотрел на неё перед тем, как выйти за дверь. «Выживать». Как будто это было единственное, что у них осталось. «Я не знаю, что будет дальше. Трэверс даёт нам меньше шести процентов. Но он не знает нас. Он не знает, что мы дошли от ненависти до протокола за три недели. Что он перестал называть меня грязнокровкой. Что я перестала ждать от него удара. Что мы сидим в заброшенных классах и молчим — и это молчание говорит больше, чем все слова, которые мы кричали друг другу шесть лет». Она перевернула страницу и продолжила — быстрее, пока смелость не иссякла. «Сегодня он сказал: «Если кто-то из нас в опасности, другой приходит. Без протокола». Он сказал это так, будто это очевидно. Будто он уже решил. Будто он уже приходил». Она остановилась. Потому что он действительно приходил. Не в прямом смысле — не врывался в гостиную Гриффиндора с палочкой наперевес, — но она помнила, как на прошлой неделе, когда она споткнулась на лестнице и растянула лодыжку, его боль в предплечье на секунду стала резче. Как будто он дёрнулся. Как будто хотел встать и пойти к ней — но остановил себя. Она не спрашивала его об этом. Но она знала. «Я не хочу, чтобы связь исчезла. Я уже писала это раньше, но теперь я понимаю почему. Не потому что я привыкла. Не потому что боль стала фоном. А потому что связь — это единственное, что не даёт ему исчезнуть. Пока я чувствую его боль — я знаю, что он жив. Пока он чувствует мою — он знает, что я рядом. Это не романтика. Это что-то другое. Что-то, чему нет названия в учебниках». Она закрыла дневник. Прижала его к груди — туда, где под рубашкой висел амулет. Тёплый. Живой. Она закрыла глаза и прислушалась к связи. Она гудела — ровно, спокойно. Где-то там, в подземельях, он тоже не спал. Она знала это без всякой магии. Просто знала. И этого было достаточно. ——— В подземельях пахло сыростью и старыми зельями. Парты были сдвинуты к стенам, а центр класса превратился в дуэльную площадку — длинная полоса свободного пространства, тускло освещённая факелами. Гермиона стояла у дальней стены, сжимая палочку, и смотрела, как Малфой выходит в центр зала. Без спешки. С той самой ленивой грацией, которая бесила её шесть лет подряд. — Практика парных дуэлей, — объявил Снейп. — Грейнджер, Малфой. Поклон. Они поклонились. Коротко. Сдержанно. — На счёт три. Гермиона атаковала на «три» — резко, без предупреждения. Экспеллиармус сорвался с губ красной вспышкой. Малфой отбил его, даже не сдвинувшись с места. — И это всё? — спросил он. — Я думал, у лучшей ученицы Хогвартса арсенал побольше. — Я берегу лучшее на потом. — Я тронут. Она меня бережёт. — Малфой, кончай болтать! — крикнул кто-то из слизеринцев. — Ты на дуэли, а не на свидании! — А ты на трибуне, а не в моём ухе! — бросил Малфой, не оборачиваясь. По классу прокатился смех. Даже Снейп, кажется, не спешил вмешиваться. Гермиона послала невербальный Ступефай — резко, без предупреждения. Он уклонился, но недостаточно быстро: заклинание задело край его мантии, и ткань затрещала. — Ого! — присвистнул Симус с гриффиндорской стороны. — Грейнджер, ты ему мантию порвала! Счёт открыт! — Мантию она мне порвала, — процедил Малфой, поправляя рукав. — А могла бы порвать что-нибудь важное. Например, моё терпение. Кстати, оно уже на пределе. — Твоё терпение всегда на пределе. — Только когда ты рядом. — Тогда тебе не повезло. Я рядом уже три недели. — Да поцелуйтесь уже! — выкрикнул кто-то из когтевранцев, и класс взорвался хохотом. — Кто это сказал? — Снейп резко обернулся, и смех мгновенно стих. — Ещё одна реплика — и я лично проведу с шутником внеплановую дуэль. Без правил. Продолжайте. Гермиона послала Малфою Петрификус — он отбил. Он ответил Левикорпусом — она пригнулась, и заклинание пролетело над головой, задев факел на стене. Пламя вспыхнуло и погасло. — Малфой, она же девчонка! — выкрикнула Пэнси, и в её голосе было что-то среднее между насмешкой и отчаянием. — Ты что, не можешь её уложить? Или не хочешь? — Я не «не могу», — ответил Малфой, уклоняясь от очередного заклинания. — Я не тороплюсь. Искусство требует времени. — Искусство чего? — спросила Гермиона, наступая. — Искусство не причинять тебе боль. Это, знаешь ли, требует определённой... тонкости. — Грейнджер, он тебя обезоруживает словами! — крикнул Рон. — Так дай ему по-настоящему! Чего ты ждёшь? — Рон, я сама знаю, что делать! — Она знает, Уизли, — подтвердил Малфой. — У неё вообще всё всегда под контролем. Кроме причёски. — Моя причёска в порядке! — Конечно. Если ты спишь лицом в подушку и не расчёсываешься три дня. — Я расчёсываюсь! — Значит, у тебя просто очень злой гребень. Класс снова засмеялся. Гермиона стиснула зубы и послала в него сразу три заклинания подряд — Ступефай, Экспеллиармус и Риктусемпра. Первое он отбил, от второго уклонился, а третье — заклинание щекотки, совершенно безобидное, но неожиданное, — всё-таки задело его. Он дёрнулся, чуть не выронил палочку, и на его лице на секунду появилось что-то, похожее на удивление. — Риктусемпра? — Он посмотрел на неё. — Серьёзно, Грейнджер? Щекотка? Ты меня щекочешь? — Ты был открыт. — Я был открыт, и ты решила меня пощекотать. — Он покачал головой. — Ты невозможна. — Я практична. Зачем ранить, если можно просто отвлечь? — Это дуэль, а не чаепитие у МакГонагалл! Ты должна меня атаковать! — Я тебя атаковала! — Щекоткой! — Достаточно! — Голос Снейпа разрезал воздух. Все замерли. Снейп медленно прошёл между ними, и его мантия развевалась, как крылья гигантской летучей мыши. — Мистер Малфой, мисс Грейнджер. Вы оба демонстрируете сегодня... необычную тактику. Я бы даже сказал, уникальную. Но это не комплимент. На поле боя вас убьют. Обоих. — Он помолчал. — Впрочем, учитывая вашу связь, возможно, вы хотя бы умрёте одновременно. Это... эффективно. Он развернулся и пошёл к своему столу. — Садитесь. Следующая пара. Гермиона вышла из круга. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле — не от страха, а от странного, почти весёлого азарта. Она прошла к своей парте, сделала глоток воды. Рон наклонился к ней: — Ты его пощекотала? Серьёзно? — Это сработало. — Это было... странно. Вы двое вообще нормальные? — Нет, — сказала она. — Мы связанные. Рон замолчал, не зная, что ответить. Гермиона не стала объяснять. Она смотрела через проход, где Малфой сидел, опустив голову, и что-то записывал в своём блокноте. Его плечо — то самое, куда пришёлся её Ступефай, — всё ещё пульсировало лёгкой болью. Она чувствовала это. И знала, что он тоже чувствует. Он поднял голову, встретился с ней взглядом и едва заметно — одними уголками губ — улыбнулся. Она не ответила. Но внутри что-то дрогнуло. Вечер опустился на Хогвартс тихо и незаметно. Мартовский ветер, ещё холодный, но уже не ледяной, гулял по коридорам, задувал в бойницы, приносил с собой запах талого снега и мокрой земли. Гермиона поднималась по винтовой лестнице Астрономической башни — ступени были вытертыми от времени, перила — холодными, — и каждый шаг отдавался в висках лёгким эхом. Она не знала, зачем идёт сюда. Просто ноги сами вынесли её из гостиной, мимо портрета Толстой Леди, через пустые коридоры, наверх. Он уже был там. Сидел на каменном парапете, свесив ноги в пустоту, и смотрел на звёзды. Мантии на нём не было — только рубашка с расстёгнутым воротником, и ветер трепал его волосы, обычно такие идеальные, а теперь — просто светлые пряди, которые падали на лоб. Он не обернулся, когда она подошла. Но плечи его чуть дрогнули — узнал. То ли по шагам, то ли по тому, как связь отозвалась на её приближение. — Тоже не спится? — спросил он. Голос был тихим, без обычной насмешки. — Я думала. — О чём? Она подошла и встала рядом у парапета. Посмотрела вниз. Там, под башней, спал Хогвартс — тёмные окна, чёрное озеро, далёкие огни Хогсмида на горизонте. Звёзды были яркими — мартовское небо, чистое, без облаков. — О сегодняшней дуэли, — сказала она. — О том, что ты сказал. «Искусство не причинять тебе боль». Это было... неожиданно. — Я люблю быть неожиданным. Это часть моего обаяния. — У тебя нет обаяния. — Есть. Просто ты к нему невосприимчива. — Он чуть усмехнулся, но усмешка быстро угасла. — На самом деле это не искусство. Просто здравый смысл. Если я сделаю тебе больно, я почувствую то же самое. А я не люблю чувствовать боль. Особенно чужую. Особенно твою. Она повернулась к нему. Он по-прежнему смотрел на звёзды, и его профиль — острый, бледный — был почти неподвижен. Только ресницы чуть дрожали от ветра. — Почему ты такой... другой, когда мы одни? — спросила она. — Другой? — Не как на людях. Не как при Снейпе, при Пэнси, при Роне. Там ты — Малфой. Колючий, язвительный, неприступный. А здесь... — Она замолчала, подбирая слово. — Здесь ты просто Драко. Он повернул голову и посмотрел на неё. Долго. Странно. Как будто она сказала что-то, чего он не ожидал. — Может, потому что ты единственная, кто чувствует мою боль, — сказал он наконец. — Сложно притворяться перед тем, кто знает, когда тебе плохо. Это как пытаться обмануть зеркало — бессмысленно и глупо. Перед другими я могу играть. Могу быть Малфоем. Могу носить эту чёртову маску, пока лицо не онемеет. А перед тобой — не могу. Ты чувствуешь, когда маска трескается. — А перед другими притворяешься? — Постоянно. — Он снова отвернулся к звёздам. — Это моя основная работа. Малфой Inc. — притворство с пелёнок. Мой отец говорил: «Малфой никогда не показывает слабость». И я не показываю. Никому. Кроме тебя. И это бесит меня больше всего. — Почему? — Потому что я этого не выбирал. Ты просто... вошла. Через связь, через боль, через всё это. И теперь ты здесь. И я не могу притворяться. Даже когда хочу. Она молчала. Ветер трепал её волосы, выбившиеся из небрежного пучка. Где-то внизу, в замке, часы пробили одиннадцать. — Расскажи, — сказала она. — О чём? — О чём угодно. О том, что ты помнишь. О том, что было до. До проекта. До метки. До всего этого. Он качнул головой. — Не сегодня, Грейнджер. Сегодня я слишком устал для исповедей. Может, завтра. Или через год. Или никогда. Она не настаивала. Просто стояла рядом. Потом — медленно, осторожно, как будто пробуя воду, — села на парапет рядом с ним. Не близко. Но ближе, чем раньше. Их плечи почти соприкасались. Она чувствовала тепло его тела — или это связь? Она уже не различала. — Знаешь, — сказал он вдруг, — я иногда думаю: что было бы, если бы мы не выпили то зелье? Если бы Слизнорт не устроил эту дурацкую жеребьёвку? Если бы мы остались просто Грейнджер и Малфоем? — Мы бы ненавидели друг друга. — Да. И это было бы... проще. — Проще, — согласилась она. — Но не лучше. Он посмотрел на неё. Долго. Как будто что-то решал про себя. Потом уголок его рта дрогнул. — Ты невозможна, — сказал он. — Ты повторяешься. — Потому что это правда. — Он отвёл взгляд и снова уставился на звёзды. — Но, наверное, это не самое плохое, что можно быть. Невозможной. Лучше, чем пустой. Она не ответила. Просто сидела рядом и чувствовала, как связь гудит между ними — тихо, ровно, как сердцебиение. Не боль. Не страх. Просто присутствие. Просто знание, что где-то там, под этими же звёздами, есть человек, который чувствует то же, что и ты. Они просидели так долго — она не знала, сколько времени прошло. Ветер стих. Звёзды стали ярче. Где-то в лесу за замком заухала сова. Гермиона обхватила себя руками за плечи — мантия, которую она накинула второпях, была слишком тонкой для мартовской ночи, и холод пробрался под ткань, заставил кожу покрыться мурашками. Она не жаловалась. Просто сидела, глядя на звёзды, и думала о том, что он сказал. «Сложно притворяться перед тем, кто знает, когда тебе плохо». Она понимала его. Она сама больше не могла притворяться — ни перед ним, ни перед собой. — Холодно, — сказала она. Не ему. Просто вслух. Констатация факта. Он ничего не ответил. Но через секунду она услышала шорох ткани. Он снял свою мантию — тяжёлую, из тёмной шерсти, с серебряной застёжкой, — и, не говоря ни слова, накинул ей на плечи. Она замерла. Мантия была тёплой — его теплом. От неё пахло одеколоном, тем самым, с горьковатой древесной нотой, и ещё чем-то — может, пылью из Выручай-комнаты, может, просто им. Она прижала край мантии к груди, чувствуя, как холод отступает. — Спасибо, — сказала она. — Не за что. — Он снова уставился на звёзды. — Не хочу, чтобы ты простудилась. — Потому что тогда ты тоже почувствуешь? — Потому что тогда ты будешь чихать, а это раздражает. — А ты, конечно, никогда не чихаешь. — Малфои не чихают. Малфои сдержанно покашливают. Она фыркнула — тихо, но он услышал. И она видела — краем глаза, — как уголок его рта дрогнул. Не в усмешке. В чём-то другом. Они просидели так ещё несколько минут. Ветер стих окончательно. Звёзды мерцали над ними — равнодушные, вечные, — и где-то там, за миллионы миль отсюда, горели небесные тела, которым не было дела до двух студентов, связанных болью. Но здесь, на Астрономической башне, было тепло. Не от мантии. От чего-то другого. — Пойдём вниз, — сказал он наконец. — А то простудимся оба. Мадам Помфри будет лечить нас от гриппа, а заодно и от связи. Боюсь, второе ей не удастся. — Ты боишься или опасаешься? — Опасаюсь. Разница есть. — Какая? — Боятся — слабые. Опасаются — предусмотрительные. — А ты у нас кто? — Я у нас — Малфой. — Он спрыгнул с парапета и протянул ей руку. — А Малфой не боится. Малфой предусмотрительно опасается. Она посмотрела на его протянутую ладонь. Белая кожа, длинные пальцы, серебряный перстень на мизинце. Она взялась за неё — не потому что нуждалась в помощи, а потому что он предложил. Его пальцы сжали её ладонь — коротко, но крепко, — и тут же отпустили. Она начала стягивать мантию с плеч, чтобы вернуть, но он остановил её: — Оставь. Отдашь завтра. В лаборатории. — Но ты же... — У меня есть ещё одна. Я Малфой, Грейнджер. У меня всё есть. — Он развернулся и пошёл к лестнице. Через несколько шагов, не оборачиваясь, добавил: — Кроме терпения. Его у меня нет. Особенно когда ты споришь. Она не стала спорить. Просто запахнула мантию поплотнее и пошла вниз. В гостиной Гриффиндора, уже лёжа в постели, она всё ещё чувствовала её тепло на плечах. И запах — древесный, горьковатый — остался на подушке. Она уснула быстрее, чем за все последние недели. ——— Утро четверга началось с мантии. Гермиона проснулась раньше обычного, и первое, что она увидела, открыв глаза, — его мантия, аккуратно сложенная на спинке стула у кровати. Она не помнила, как повесила её туда вчера, — кажется, просто не захотела бросать на пол. Мантия была тёмной, из тяжёлой шерсти, с серебряной застёжкой в виде змеи. От неё всё ещё пахло его одеколоном — древесным, с горьковатой нотой. Гермиона провела пальцами по ткани и поймала себя на том, что улыбается. Она оделась быстрее обычного. Заплела волосы — не просто стянула в небрежный пучок, как делала всегда, а заплела в аккуратную, тугую косу, которая спускалась по спине. Вчерашние слова Малфоя на дуэли — «У тебя просто очень злой гребень» — застряли в голове. Она не хотела признавать, что они её задели. Но она заплела косу. Просто так. Без причины. Мантию она взяла с собой, перекинула через руку. Нужно было отдать. Коридор восточного крыла был ещё полупустым — уроки начинались через полчаса, и большинство студентов только тянулись к Большому залу. Она шла быстрым шагом, прижимая мантию к груди, когда за поворотом услышала голоса. Тонкие, звонкие — явно младшекурсники. — ...Малфой и Грейнджер. Ты видел их вчера на дуэли? Они не дрались, они танцевали. Я тебе говорю — они вместе. — Да ну, она же грязно... ну, ты понял. А он Малфой. Его отец... ты знаешь, где его отец. — И что? Это же не значит, что он такой же. А говорят, у них проект, и они даже в Хогсмид вместе ходили. В «Три метлы» сидели. Вместе. Как парочка. — Не может быть. Малфой и Грейнджер? Он же её шесть лет грязнокровкой называл. — Ну и что? Мой брат говорит, что мальчики так делают, когда ты им нравишься. — Твой брат дурак. — Сам ты дурак! Гермиона вышла из-за поворота. Трое мальчишек — кажется, когтевранцы с третьего курса — замерли, увидев её. Один из них, рыжий и конопатый, покраснел так, что веснушки исчезли. Другой, тот, что говорил про «грязно...», опустил глаза и начал изучать свои ботинки. Третий, самый мелкий, смотрел на неё с ужасом и восторгом одновременно. — Доброе утро, — сказала Гермиона. Голос был ровным, без угрозы, но мальчишки вздрогнули. — Д-доброе утро, мисс Грейнджер, — пролепетал рыжий. — Я не мисс. Я просто студентка. — Она прошла мимо, но через несколько шагов обернулась. — И кстати: если вам так интересен мой проект, можете почитать статью. Мы с мистером Малфоем готовим публикацию для Министерства. Там всё подробно описано. Без сплетен. Мальчишки закивали с такой скоростью, будто от этого зависела их жизнь. Гермиона развернулась и пошла дальше. Мантия Малфоя всё ещё лежала на её руке. Она заметила, что один из мальчишек — тот самый, рыжий, — проводил мантию взглядом. Она не стала объяснять. Пусть болтают. Как будто ей не всё равно. Как будто её это вообще волнует. В лабораторию она пришла первой — как всегда. Положила его мантию на спинку стула, где он обычно сидел, разложила на своём столе пергаменты, проверила котлы. Зелье, которое они варили вчера, всё ещё мерцало в колбе — серебристое, с голубоватыми искрами. Она записала показатели и стала ждать. Он вошёл через несколько минут. Без стука. Она уже не вздрагивала. Он снял свою мантию — другую, не ту, что осталась у неё, — и бросил на стул, даже не заметив, что его вчерашняя уже лежит там. Потом закатал рукава, сел напротив и потянулся за своими записями. И замер. Она почувствовала это раньше, чем он заговорил — лёгкое изменение в связи, что-то похожее на удивление. Он смотрел на неё. Не на пергамент. Не на котёл. На неё. — Ты сделала что-то с волосами, — сказал он. Это был не вопрос. Гермиона не подняла головы, но пальцы, сжимавшие перо, чуть дрогнули. — Я заплела косу. — Я вижу. — Он всё ещё смотрел. — Обычно ты завязываешь их в... это. Как оно называется? Взрыв на макаронной фабрике. — Это называется пучок. — Я предпочитаю «взрыв на макаронной фабрике». Звучит более... живописно. — Он чуть склонил голову набок. — А сегодня коса. Ровная. Аккуратная. Почти как у моей матери на приёмах в Министерстве. Что за повод? — Никакого повода. Просто захотелось. — Просто захотелось. — Он прищурился. — Это из-за того, что я сказал вчера? Про злой гребень? — Нет. — Врёшь, Грейнджер. — Я не вру. — Ты краснеешь. — Я не краснею! — Краснеешь. Вот прямо сейчас. У тебя щёки такого цвета, как будто ты съела перчёную тыкву. Она резко подняла голову и встретилась с ним взглядом. Его глаза — серые, как мартовское небо за окном — смотрели на неё без насмешки. С любопытством. С тем самым выражением, которое появлялось у него всё чаще в последние дни — как будто он видел её впервые и никак не мог решить, что с ней делать. — Это просто коса, Малфой, — сказала она. — Не делай из этого событие. — Я не делаю. Просто... — Он осёкся. Отвёл взгляд. Взял перо и начал что-то записывать в своём блокноте. — Ладно. Забудь. — Что «просто»? — Ничего. — Ты начал — договаривай. Он бросил перо на стол и поднял голову. Теперь его лицо было серьёзным. Никакой усмешки. Никакой маски. — Просто тебе идёт, — сказал он. — Коса. Она тебе идёт. Я хотел сказать это и замолчал. А теперь сказал. Довольна? Гермиона моргнула. Она не знала, что ответить. Малфой — Драко Малфой, который шесть лет называл её грязнокровкой, который высмеивал её волосы, её зубы, её манеру говорить, — только что сказал ей комплимент. Без сарказма. Без яда. Просто сказал — и тут же пожалел об этом, судя по тому, как он сжал челюсть и уставился в стену. — Спасибо, — сказала она. — Не за что. — Он не смотрел на неё. — Это не комплимент. Это констатация факта. Ты всегда всё драматизируешь. — Я не драматизирую. Я благодарю. — Не надо меня благодарить. Это... странно. — Странно — это когда ты делаешь комплименты и тут же пытаешься их отменить. — Я не отменяю. Я уточняю. — Что именно? — Что это не комплимент. Это просто наблюдение. Коса — хорошо. Пучок — плохо. Это объективные данные. — Объективные данные о моих волосах. — Да. Я веду статистику. — Покажи. — Что? — Статистику. Покажи мне блокнот, где ты записываешь наблюдения о моих волосах. Он прижал блокнот к груди. — Это конфиденциальная информация. — То есть ты её выдумал. — Я не выдумал. Я... обобщил. — Обобщил на основе чего? — На основе... наблюдений. Долгосрочных. Очень долгосрочных. Шесть лет, Грейнджер. Я наблюдаю за твоими волосами шесть лет. И могу авторитетно заявить: коса лучше. Она не выдержала и рассмеялась — коротко, но искренне. Он смотрел на неё с тем же выражением, что и тогда, когда она впервые засмеялась в лаборатории, — как будто видел что-то неожиданное и не знал, что с этим делать. — Ты невозможен, — сказала она. — Ого, Грейнджер, воруешь мои слова. — Потому что это правда. Они замолчали. Тишина была не напряжённой — скорее, задумчивой. Гермиона снова склонилась над записями, поправила пометки на полях. Малфой взял пипетку и начал отмерять что-то в котёл. Прошло несколько минут, прежде чем он заговорил снова: — Я не хочу, чтобы связь исчезла. Она замерла. Перо остановилось на полуслове. — Что? — Связь. — Он не смотрел на неё. Его глаза были прикованы к котлу, где медленно вращалось серебристое зелье. — Я знаю, мы ищем способ разорвать её. Или хотя бы приглушить. И я знаю, что статистика — та, что ты нашла у Трэверса, — мягко говоря, не обнадёживает. Но... — Он замолчал. Пальцы, сжимавшие пипетку, побелели. — Но? — подсказала она. — Но это единственное, что... настоящее. — Он наконец поднял голову и посмотрел на неё. — Всё остальное — спектакль. Моя жизнь — спектакль. Семья — спектакль. Долг перед Тёмным Лордом — спектакль. Всё, что я делаю, всё, что я говорю, — это роли. А это — нет. Связь — нет. Ты — нет. Она не знала, что ответить. Просто сидела, сжимая перо в пальцах, и смотрела на него. На его бледное лицо. На тёмные круги под глазами. На то, как его плечи — обычно такие прямые, аристократичные — сейчас чуть опущены, как будто он только что снял с себя что-то тяжёлое. — Ты молчишь, — сказал он. — Это плохой знак? Обычно ты начинаешь читать лекцию. Или спорить. Или закатывать глаза. А тут — тишина. Она качнула головой. — Я просто не ожидала. — Я тоже. — Он отвёл взгляд. — Я не планировал это говорить. Оно само. — Ты жалеешь? Он помолчал. Потом уголок его рта дрогнул. — Нет. Не жалею. Но если ты кому-нибудь расскажешь — буду всё отрицать. — Я никому не расскажу. — Знаю. — Он взял пипетку и снова склонился над котлом. — Именно поэтому я и сказал. И они продолжили работать. Молча. Но это молчание было другим — не как раньше. Оно было... тёплым. Как мантия, которую она сегодня утром вернула на спинку его стула. Как его пальцы, которые вчера сжали её ладонь на Астрономической башне. Как что-то, что росло между ними — не быстро, не заметно, но неумолимо. Как связь, которую они уже не хотели разрывать. Ночь накрыла Хогвартс тихо и быстро — мартовские сумерки ещё не стали по-весеннему долгими, и темнота сгущалась за окнами, едва часы пробивали девять. Гермиона лежала в постели, глядя в полог над головой. Спальня была тихой — Лаванда и Парвати уже спали, Джинни, кажется, тоже. Она слышала их ровное дыхание, чувствовала тепло, идущее от камина в гостиной, и думала о том, что он сказал сегодня. «Я не хочу, чтобы связь исчезла». Она не ответила ему тогда — не смогла. Но сейчас, в темноте, слова всё ещё звучали у неё в ушах. Она вспоминала их снова и снова — его голос, его пальцы, сжимавшие пипетку, его глаза, когда он сказал: «Ты — нет». Как будто она была единственным настоящим, что у него осталось. Как будто он боялся, что она исчезнет вместе со связью. Она закрыла глаза и попыталась уснуть. И тут — боль. Резкая, как удар хлыста. Не её. Его. Она вскинулась на кровати, прижав ладонь к груди — туда, где под рубашкой висел амулет. Сердце колотилось. Боль пульсировала в левом предплечье — та самая, знакомая, но сегодня острее, чем обычно. Как будто кто-то методично, хладнокровно причинял ему страдания. Она замерла, вцепившись пальцами в одеяло. Раз. Вспышка боли — и тишина. Два. Ещё одна вспышка. Длиннее. Сильнее. Три. Она зажмурилась, считая про себя. Четыре. Пять. Шесть. Каждая вспышка — как удар хлыста по оголённым нервам. Она не знала, что именно с ним делают. Не знала, кто. Но она чувствовала всё — каждую секунду, каждый импульс, каждую волну боли, которая прокатывалась по его телу и отдавалась в её. Тишина. Боль стихла. Так же внезапно, как началась. Осталось только онемение в руке и частое-частое биение пульса в висках. Её пульса. Или его? Она не различала. Она лежала, глядя в потолок, и не могла пошевелиться. Подушка под щекой была мокрой. Она не плакала — это был пот. Или всё-таки плакала? Она не помнила. Она вообще ничего не помнила, кроме этой боли — острой, рваной, чужой. Где-то там, в подземельях или дальше, ему снова делали больно. А она лежала в своей постели и ничего не могла сделать. Она не пошла к нему. Не потому что не хотела — хотела, до дрожи в коленях, до ломоты в пальцах. Но он сказал: «Не сегодня». И она помнила их протокол. «Никаких расспросов. Если я говорю «не сейчас» — ты не давишь». Она не давила. Просто лежала и считала удары — пять, шесть, тишина, — и ждала, пока его боль утихнет. Утром она спросит. Или не спросит. Она ещё не решила. Она повернулась на бок, прижала амулет к груди и закрыла глаза. Связь гудела — тихо, неровно, с перебоями. Он не спал. Она знала это. И он знал, что она знает. Может быть, этого было достаточно. Может быть, нет. Она не знала. Но она всё ещё чувствовала его. Он был жив. И это было главное. ——— Утро пятницы выдалось серым и промозглым. Мартовский ветер гулял по коридорам Хогвартса, задувал в щели окон, приносил с собой запах сырой земли и далёкого дождя. Гермиона стояла у входа в Большой зал, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и ждала. Она пришла нарочно раньше — пропустила первый поток студентов, спешащих к завтраку, чтобы перехватить его до того, как он скроется за столом Слизерина. Она не спала почти всю ночь. Его боль — та самая, что накрыла её после полуночи, — всё ещё пульсировала где-то под кожей, как эхо. Она знала: он тоже не спал. Знала по тому, как связь дрожала до самого рассвета — неровно, с перебоями, как сердце, которое никак не может успокоиться. Он появился из бокового коридора — тот, что вёл из подземелий. Бледный. Собранный. Спина прямая, подбородок вздёрнут. Никто бы не догадался, что этот человек несколько часов назад корчился от боли. Никто, кроме неё. — Малфой. Он остановился. Их глаза встретились. — Ночью... — начала она. — Я знаю, — перебил он. Голос был ровным, но она слышала в нём что-то, похожее на предупреждение. — Это было... — Не здесь, Грейнджер. — Он чуть качнул головой в сторону Большого зала. — Слишком много ушей. Слишком много глаз. Ты же знаешь, у Пэнси везде шпионы. У Снейпа — тоже. И у Слизнорта, хотя он притворяется безобидным. Здесь нельзя. Она замолчала. Слова застряли в горле. Она хотела спросить — что это было? Кто это сделал? Почему ты не сказал мне? — но он был прав. Коридор перед Большим залом — не место для таких разговоров. Студенты уже начинали подтягиваться к завтраку, и на них уже поглядывали. Пара когтевранцев прошла мимо, бросив любопытный взгляд. Третьекурсница с Пуффендуя обернулась и тут же зашепталась с подругой. — Ладно, — сказала она. — Но мы поговорим. — Поговорим, — согласился он. — В лаборатории. Вечером. Не здесь. Он сделал шаг к двери, и она пошла рядом. Не вместе — между ними было расстояние, достаточное для того, чтобы это не выглядело как «вместе». Но их шаги — её короткие и быстрые, его длинные и ленивые — подстроились друг под друга. Она заметила это не сразу. Он, кажется, тоже. Они вошли в Большой зал в одном ритме — как два человека, которые давно научились двигаться синхронно. Пэнси сидела за слизеринским столом с краю. Она подняла голову, когда они вошли, и её глаза — тёмные, прищуренные — скользнули от Малфоя к Гермионе и обратно. Она наклонилась к Забини, который сидел рядом, и что-то прошептала ему на ухо. Забини, не поворачивая головы, пожал плечами — жест, который мог означать что угодно: от «мне всё равно» до «я же тебе говорил». Гермиона не стала задерживаться. Она прошла к гриффиндорскому столу и села рядом с Джинни. Малфой — к слизеринскому, на своё обычное место. Он не смотрел на неё. Но она чувствовала — через связь, через амулет, через то, что теперь всегда было между ними, — лёгкое, почти незаметное тепло. Как будто он говорил ей то, что не мог сказать вслух: «Я в порядке. Не волнуйся». Она не поверила. Но сделала вид. В лабораторию она пришла сразу после обеда. День тянулся бесконечно: уроки пролетали мимо, голоса преподавателей сливались в неразборчивый гул, а мысли всё время возвращались к одному и тому же — к его лицу сегодня утром, к его голосу («Не здесь, Грейнджер»), к боли, которая всё ещё пульсировала где-то глубоко в левом предплечье. Она не спрашивала. Но она помнила. Она разложила пергаменты, проверила котлы, записала вчерашние показатели — зелье вело себя стабильно, серебристый цвет держался, никаких отклонений. Потом села на свой стул и стала ждать. Ждать, когда он войдёт. Ждать, что он скажет. Ждать, что она сама решит: спросить или нет. Он вошёл без стука. Она уже не вздрагивала. Он был всё ещё бледным — тени под глазами никуда не делись, — но двигался легче, чем утром. Как будто что-то отпустило его. Или как будто он просто привык. — Ты рано, — сказал он, снимая мантию. — Ты тоже. — Я не рано. Я вовремя. Это ты пришла на полчаса раньше. — Я хотела проверить записи. — Ты всегда хочешь проверить записи. Это твоя версия «побыть одной». Она не ответила. Он сел напротив, закатал рукава, взял пипетку. Их работа была отлажена до автоматизма — она следила за температурой, он отмерял экстракт. Между ними не было нужды в словах: когда ей нужна была склянка, он уже протягивал её; когда ему нужен был пергамент, она пододвигала его. Ритм. Почти танец. Почти привычка. Но сегодня что-то было иначе. Она не спрашивала. Он не заговаривал. Тишина в лаборатории была плотной, как вода, — но не враждебной. Скорее, задумчивой. Как будто оба знали, что есть вещи, которые нужно сказать, но никто не решался начать первым. Он потянулся за ножом — тем самым, с серебряной рукоятью, которым всегда резал корень мандрагоры. Она потянулась за тем же ножом. Их пальцы встретились над столом. Соприкоснулись. Она не отдёрнула руку. И он не отдёрнул. На секунду — на долю секунды — их пальцы замерли вместе: его длинные и холодные, её тонкие и тёплые. Она чувствовала его пульс — или это был её собственный, отдающийся в кончиках пальцев? Она не знала. Он задержал прикосновение. Всего на мгновение дольше, чем нужно. А потом убрал руку — медленно, почти нехотя. — Бери нож, — сказал он. Голос был ровным, но она слышала в нём что-то, чего не было раньше. Не напряжение. Скорее — удивление. Как будто он сам не ожидал, что задержится. — Спасибо, — сказала она. — Не за что. Она взяла нож. Он вернулся к своему котлу. Тишина снова сомкнулась над ними, но теперь она была другой. Не плотной. Не задумчивой. Тёплой. Как будто что-то сдвинулось. Как будто стена, которую они оба строили годами, дала ещё одну трещину. Они продолжили работать. Молча. Но это молчание говорило больше, чем все слова, которые они не сказали. Она нашла его у озера. Вечер опустился на Хогвартс тихо и незаметно — мартовские сумерки были уже не такими густыми, как февральские, но всё ещё холодными, и ветер, долетавший с гор, пах талым снегом и мокрой землёй. Гермиона вышла из замка через боковую дверь, мимо теплиц, где мадам Спраут выращивала свои бесконечные мандрагоры, и спустилась по каменистой тропинке к берегу. Она знала, что найдёт его здесь. Не потому что связь вела её — хотя связь тоже вела, — а потому что она уже выучила его привычки. Он уходил к озеру, когда не мог находиться в замке. Когда ему нужно было подумать. Или не думать. Или просто побыть одному. Она не знала, имеет ли право приходить. Но она пришла. Он стоял у самой кромки воды, засунув руки в карманы, и смотрел на тёмную гладь озера. Мантия развевалась на ветру, волосы были растрёпаны — он не поправлял их. Она подошла тихо, стараясь не хрустеть галькой под ногами, но он всё равно услышал. — Ты здесь часто бываешь, — сказала она, останавливаясь в нескольких шагах. Он не обернулся. — Как и ты. Может, нам просто некуда больше идти. У тебя — гриффиндорская башня, полная Уизли и Поттеров. У меня — слизеринские подземелья, полные Крэббов, Гойлов и Паркинсон. Ни там, ни там не спрячешься. — А здесь можно? — Здесь хотя бы тихо. И никто не задаёт вопросов. Кроме тебя. Она подошла ближе и встала рядом — не вплотную, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его плеча сквозь холодный мартовский воздух. Вода была тёмной, почти чёрной, и в ней отражались первые звёзды. Где-то на другом берегу ухала сова. В замке за их спинами зажигались окна — жёлтые квадраты света на фоне серых стен. — Я не знаю, сколько ещё выдержу, — сказал он. Тихо. Почти шёпотом. Как будто не ей — себе. Или озеру. Или звёздам. Она повернула голову и посмотрела на него. Он был бледен — бледнее, чем утром, — и под глазами залегли глубокие тени. Его профиль, острый и точёный, казался высеченным из мрамора. Но в уголках губ — она видела это даже в сумерках — дрожала едва заметная горечь. — Ты выдержишь, — сказала она. Он чуть усмехнулся — не весело, а скорее устало. — Ты всегда так говоришь. «Ты выдержишь». «Мы справимся». «Мы найдём способ». Как будто это заклинание. Повторить три раза — и всё станет правдой. — Это не заклинание. Это факт. Ты упрямый. — Это ты упрямая. Я просто... — Он замолчал, подбирая слово. — Сломленный. Она покачала головой. — Ты не сломленный. Ты гнутый. Это разница. Он наконец повернулся к ней. Его глаза — серые, как вода перед ними, — смотрели с любопытством. С тем самым выражением, которое появлялось у него всё чаще в последние дни: как будто он видел что-то, чего не ожидал. — Гнутый, — повторил он. — Поясни. — Сломанное — оно лежит и не двигается. Сломанное нужно чинить, склеивать, собирать заново. А гнутое — оно просто... живёт дальше. С изгибом. С трещиной. Но живое. Понимаешь? Он долго смотрел на неё. Потом уголок его рта дрогнул. — Гнутый, — сказал он. — Мне нравится. Звучит почти как комплимент. — Это констатация факта. Не обольщайся. — А ты язвишь. Прогресс. Я тобой горжусь. — Не надо мной гордиться. Я не твой проект. — Нет. — Он снова отвернулся к озеру. — Ты — мой... — Он замолчал. Слово повисло в воздухе. Она ждала. Он не договорил. — Твой что? — Ничего. Забудь. — Малфой. — Грейнджер. — Он повернулся к ней, и в его глазах было что-то, чего она не могла расшифровать. — Я не знаю, что ты такое. Ты — заноза. Ты — ходячий учебник. Ты — единственный человек в этом замке, который знает, что мне больно. И ты всё ещё здесь. Почему? — Я уже говорила. — Скажи ещё раз. Она вздохнула. Ветер трепал её волосы, выбившиеся из косы. Она смотрела на тёмную воду и думала: как объяснить человеку, который шесть лет был твоим врагом, что ты больше не можешь представить свою жизнь без его боли? Что ты просыпаешься по ночам не от своей тревоги, а от его? Что ты заплетаешь косу, потому что он сказал, что твой пучок похож на взрыв на макаронной фабрике? — Потому что мы связаны, — сказала она наконец. — И я уже не знаю, где заканчиваюсь я и начинаешься ты. Может быть, этого и нет — этой границы. Может быть, связь не просто соединяет нас. Может быть, она делает нас... чем-то одним. Не в романтическом смысле. В смысле — если тебе больно, то мне тоже. Если ты не спишь, то и я не сплю. Если ты боишься, то и я боюсь. Это не выбор. Это факт. Он молчал. Долго. Потом сказал: — Ты понимаешь, что это прозвучало как клятва? — Это не клятва. Это анатомия. — Анатомия, — повторил он. — Конечно. Ты всё сводишь к науке. — Потому что наука — это то, что я понимаю. А всё остальное... — Она замолчала. — Всё остальное я понимаю хуже. Он чуть усмехнулся. — Знаешь, Грейнджер, ты удивительна. Ты можешь прочитать сотню книг, найти статистику, которая говорит, что у нас меньше шести процентов шансов, и всё равно говорить «мы справимся». Откуда ты это берёшь? — Из упрямства. Ты же сам сказал: я упрямая. — Да. — Он посмотрел на неё. — Ты упрямая. И, наверное, это единственное, что меня держит. Она не ответила. Просто стояла рядом и чувствовала, как связь гудит между ними — тихо, ровно, как сердцебиение. Не боль. Не страх. Присутствие. Общее. Порыв ветра пролетел над озером, и Гермиона поёжилась, обхватив себя руками за плечи. Мантия, которую она накинула второпях, была слишком тонкой — та самая, гриффиндорская, с потёртой подкладкой, которую она носила с четвёртого курса. — Холодно, — сказала она. Не ему. Просто вслух. Он посмотрел на неё. На её плечи. На то, как она переступает с ноги на ногу, пытаясь согреться. Ничего не сказал. Просто снял свою мантию — тяжёлую, из тёмной шерсти, с серебряной застёжкой, — и протянул ей. — Держи. — У тебя их сколько? Ты раздаёшь мантии направо и налево? — У меня их три. Одну я оставил в лаборатории. Вторую ты вернула. Это — третья. — Он всё ещё держал мантию в вытянутой руке. — И я не раздаю их направо и налево. Я даю их только тебе. Постоянно. Потому что ты постоянно мёрзнешь. Это утомительно. Она взяла мантию. Тяжёлая ткань легла на плечи, и тепло окутало её сразу — не только физическое, но и то, другое, которое она чувствовала каждый раз, когда он делал что-то, чего не должен был делать. — Оставь её себе, — сказал он. Она замерла. — Что? — Оставь. У меня ещё две. А у тебя, судя по тому, как ты дрожишь каждый вечер, ни одной приличной. Так что пусть она будет у тебя. Будет напоминать тебе о твоём гнутом напарнике. О том, что даже у сломленных... то есть, прошу прощения, у гнутых — есть своя польза. Например, снабжать тебя тёплыми мантиями. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Он засунул руки в карманы. — К тому же это практично. Если ты будешь в моей мантии, ты не замёрзнешь. Если ты не замёрзнешь, ты не простудишься. Если ты не простудишься, мне не придётся чувствовать, как ты чихаешь. Видишь? Чистый эгоизм. Она смотрела на него. На его лицо — бледное, с острыми скулами и серыми глазами, в которых сейчас, в свете звёзд, плясали какие-то совсем не холодные искры. На его губы, которые чуть дрогнули — не в усмешке, а в чём-то, что он пытался спрятать. — Значит, напоминание о гнутом напарнике, — сказала она. — Именно. Будешь носить её и думать: «Какой же он всё-таки гнутый. Но мантия у него отличная». — Ты невозможен. — Я знаю. Ты говоришь это каждый день. Но мантию всё равно оставь. Она прижала край мантии к груди. От неё пахло им — древесным одеколоном, озером, ветром. Она уже знала этот запах. Он стал почти привычным. — Хорошо, — сказала она. — Я оставлю. Но только потому, что это практично. — Конечно. Практично. Я же сказал: чистый эгоизм. — И чтобы помнить. — Что помнить? — Что ты гнутый. Но живой. Он посмотрел на неё. Долго. Как будто что-то решал про себя. Потом уголок его рта дрогнул. — Спокойной ночи, Грейнджер. — Спокойной ночи, Малфой. Она пошла к замку, закутавшись в его мантию. Тяжёлая ткань грела плечи. Ветер больше не пробирал до костей. У самой двери она обернулась. Он всё ещё стоял у воды, глядя на звёзды, и его фигура — одинокая, тонкая — казалась частью этого пейзажа. Частью ночи. Частью чего-то большего, чем он сам. Она вошла в замок. Мантия всё ещё пахла им. И она не спешила её снимать. Теперь она была её. Напоминание о гнутом напарнике. И, может быть, о чём-то ещё — о чём она пока не готова была думать. ——— Суббота началась с тишины. Гермиона проснулась поздно — впервые за несколько недель она проспала дольше обычного, и солнце уже стояло высоко, заливая спальню бледным мартовским светом. Лаванды и Парвати не было — наверное, ушли в Хогсмид, — и в комнате царила та особенная, глубокая тишина, которая бывает только по выходным. Она потянулась, чувствуя, как мышцы приятно ноют после долгого сна, и вдруг замерла. Что-то было не так. Она прижала ладонь к амулету. Связь гудела — но как-то глухо, приглушённо, как будто на другом конце провода что-то давило. Боль была тупой, ноющей, сконцентрированной где-то глубоко в груди — не острая, не жгучая, а тяжёлая, как камень. Так бывает, когда долго держишь что-то в себе. Или когда делаешь что-то, что высасывает все силы. Она полежала ещё минуту, пытаясь разобрать оттенки этой боли, но ничего не поняла. Просто тяжесть. Просто давление. Просто он — где-то там, и ему плохо. Она встала, оделась, потянулась за его мантией — и замерла. На отвороте, у самого плеча, была брошь. Она не заметила её вчера. Может быть, в темноте у озера не разглядела. А может быть, брошь была там всегда, просто она не обратила внимания. Теперь, при дневном свете, она видела её отчётливо. Серебряная змея, свернувшаяся кольцом. Крошечная, с ноготь мизинца, но искусно сделанная: каждая чешуйка была проработана, а глаза — два изумруда, тускло мерцавшие в утреннем свете. Брошь была старой — серебро потемнело от времени, — но изумруды оставались яркими, живыми. Гермиона провела пальцем по змеиному хребту. Металл был гладким, прохладным. Она думала: зачем? Зачем он оставил это здесь? Это послание? Напоминание? Или просто случайность — брошь отцепилась от его собственной мантии и застряла в складках ткани, когда он отдавал её? Нет. Не случайность. Малфой ничего не делал случайно. Она приколола брошь обратно — туда же, где она была, — и накинула мантию на плечи. Тяжёлая ткань окутала теплом. Она не знала, что значит эта змея. Но отчего-то почувствовала себя... спокойнее. Как будто он оставил ей не просто украшение. Как будто он оставил ей знак. Что он думал о ней. Что он хотел, чтобы она знала: он здесь. Даже когда его нет рядом. Она спустилась в Большой зал. За слизеринским столом его не было. Она обвела глазами зал: Крэбб и Гойл что-то жевали, Забини сидел с книгой, Пэнси ковыряла овсянку с видом человека, который не хочет здесь находиться. Малфоя не было нигде. — Ты сегодня без Малфоя? — спросил Рон, когда она села за стол. В его голосе было что-то среднее между надеждой и подозрением. — Я не «с Малфоем», Рон. Я просто с ним работаю. — Ну да, ну да. — Он откусил тост. — А то, что ты в его мантии ходишь, — это тоже часть работы? Гермиона опустила глаза. Она забыла. Она так привыкла к этой мантии, что накинула её машинально, даже не подумав. — Моя мантия порвалась, — сказала она. — Он дал мне свою. Это практично. — Практично, — повторил Рон с таким выражением, будто это слово было ругательством. — Ты постоянно твердишь «практично». Как будто это всё объясняет. А это что? — Он указал вилкой на брошь. — Тоже практично? Змея? С изумрудами? На твоей мантии? Гермиона прикрыла брошь ладонью. — Это... просто брошь. Она была на мантии, когда он мне её дал. — Просто брошь, — повторил Рон. — Слизеринская змея. С изумрудными глазами. На мантии Малфоя. Которую ты носишь. Потому что это «практично». — Рон, ты повторяешься. — Я не повторяюсь. Я пытаюсь понять. — Он отодвинул тарелку. — Ты носишь его вещи. Ты работаешь с ним каждый день. Ты защищаешь его перед Гарри, передо мной, перед всеми. Ты... ты даже смотришь на него по-другому. Как будто он тебе не враг. Как будто он тебе... — Что? — спросила она. Голос прозвучал тихо, но Рон осёкся. — Ладно, — буркнул он. — Забудь. Просто... будь осторожна. Это всё, о чём я прошу. — Я всегда осторожна, — сказала она. — Ты никогда не осторожна, — хором сказали Рон и Гарри. И переглянулись. Гарри, который до этого молча пил чай, усмехнулся одними уголками губ. Гермиона не стала продолжать. Она вышла из Большого зала, не допив чай. Рон ещё что-то говорил ей вслед — кажется, про брошь, про змею, про то, что это «слизеринские штучки», — но она не слушала. Его голос остался где-то позади, растворился в гуле студентов, спешащих на выход. Она шла быстро, почти бежала, сама не зная куда. Ноги несли её через вестибюль, мимо лестницы, в восточное крыло — туда, где обычно было тихо по субботам. В груди давило. Это была не её боль. Она уже научилась различать — своё и чужое. Своя боль была проще: ушиб, порез, головная боль после бессонной ночи. Чужая — сложнее. Она приходила без предупреждения, без причины, без видимого источника. Просто тяжесть. Просто давление. Просто ощущение, что где-то там, на другом конце связи, кто-то медленно, но верно разрушается изнутри. Она остановилась у окна. Прижала ладонь к амулету. Закрыла глаза. Где ты? Связь гудела. Она попыталась представить её как нить — тонкую, серебристую, натянутую между ними. Где она вибрирует сильнее? Где пульсирует? Где боль становится гуще, плотнее, реальнее? Лаборатория — нет. Она проверила её. Пусто. Его мантия на спинке стула. Рабочая тетрадь на столе, раскрытая на странице с формулами, которые она не успела разобрать. Он был там ночью — это она поняла по свежим чернильным пятнам на пергаменте, — но сейчас его там не было. Заброшенный класс на седьмом этаже — нет. Она поднялась туда, толкнула дверь, замерла на пороге. Пусто. Пыль танцевала в солнечном луче, падающем из окна. Старый подоконник, на котором он сидел в тот вечер — сколько дней назад? — был покрыт тонким слоем пыли. Никаких следов. Она вышла в коридор и остановилась. Закрыла глаза. Снова прижала ладонь к амулету. Боль усилилась. Не резко — плавно, как будто кто-то медленно поворачивал рычаг. Она пошла вдоль стены, ведя пальцами по холодному камню. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Боль становилась ближе. Не острее — но глубже. Как будто она приближалась не к ране, а к её источнику. Как будто он был где-то здесь, прямо за этой стеной. Она остановилась напротив того места, где обычно появлялась дверь в Выручай-комнату. Ну конечно. Она прошла мимо трижды. «Мне нужно найти Драко Малфоя. Мне нужно найти Драко Малфоя. Мне нужно найти Драко Малфоя». Дверь появилась не сразу. Сначала — только контур, тонкая золотая линия на сером камне. Потом — петли, старые, ржавые. Потом — сама дверь, массивная, дубовая, с резными узорами, которые двигались, как живые. Она была не такой, как та, что вела в их убежище. Та была простой — деревянная доска, железные петли, ничего особенного. А эта... эта была чужой. От неё веяло холодом. Не сквозняком — другим холодом, глубинным, какой бывает в старых склепах, в заброшенных подземельях, в местах, где давно не было живых. Сердце забилось быстрее. Она положила ладонь на дверь — дерево было ледяным, — и толкнула. Внутри было темно. Не абсолютно — несколько магических светильников, парящих под высоким потолком, отбрасывали дрожащий, неверный свет. Но его не хватало. Тени метались по стенам, по грудам хлама, громоздившимся до самого верха, и в этом полумраке всё казалось искажённым, нереальным. Пахло пылью, старым деревом, плесенью и чем-то ещё — чем-то холодным, металлическим, как кровь. Она сделала шаг. Под ногой хрустнула щепка. Она замерла. В дальнем углу комнаты кто-то был. Сначала она увидела только спину — узкую, напряжённую, в белой рубашке, прилипшей к лопаткам. Рукава были закатаны до локтей, и на предплечьях — свежие царапины, длинные, тонкие, как будто он тёр руки о грубое дерево. Он стоял на коленях перед чем-то большим, тёмным, накрытым чехлом. Одна рука сжимала палочку. Другая — касалась дверцы того, что было под чехлом. Касалась осторожно, почти нежно, как будто он уговаривал его открыться. Его губы шевелились. Она не слышала слов — только шёпот, монотонный, ритмичный. Заклинание? Молитва? Проклятие? Она не знала. Но от этого шёпота у неё по спине побежали мурашки. Она сделала ещё шаг. Он резко обернулся. Его лицо — она никогда не видела его таким. Глаза расширены, белки покрасневшие, как будто он не спал несколько суток. На скулах — серые тени. Губы сжаты в тонкую линию. Палочка вскинута — рефлекторно, как у солдата, который привык ждать атаки с любой стороны. Он смотрел на неё и не узнавал — на одно страшное мгновение ей показалось, что он видит не её, а кого-то другого. Врага. Угрозу. Всё, чего он боялся. — Ты не должна быть здесь. — Голос был резким, как удар хлыста, но под резкостью — дрожь. Глубокая. Страшная. — Уходи. Сейчас же. Она не двинулась с места. Её сердце колотилось где-то в горле, а в груди всё сжималось от его боли — тупой, давящей, как камень. Она видела его страх. Чувствовала его — не только через связь, но и через воздух, который был плотным, наэлектризованным. Она чувствовала, как дрожат его пальцы, сжимающие палочку. Как бьётся жилка на его шее. Как тяжело, неровно он дышит. — Я искала тебя весь день, — сказала она. Её голос прозвучал спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Я не просил меня искать! — Он поднялся с колен, и теперь стоял между ней и тем, что было в углу, заслоняя это собой. — Ты не понимаешь, куда ты пришла. Это не... это не лаборатория, Грейнджер. Это не наше убежище. Это место, где тебе не место. — Тогда скажи мне, что это за место. — Она не отступала. — Что это за штука? — Она кивнула на тёмный силуэт за его спиной. — Почему ты сидишь здесь один, в темноте, и шепчешь что-то? Почему твоя боль сегодня такая... тяжёлая? Я чувствовала её с самого утра. Она давит мне на грудь так, что трудно дышать. Что с тобой происходит? Он молчал. Его глаза метались — она видела, как он пытается придумать ложь. Пытается и не может. Слишком устал. Слишком измотан. Слишком долго был один. — Что это? — спросила она. Её голос стал тише, но в тишине огромной комнаты каждое слово отдавалось эхом. — То, о чём ты не можешь рассказать? То, из-за чего тебе больно каждую ночь? То, из-за чего ты приходишь в лабораторию с новыми шрамами и говоришь, что это «семейные тренировки»? Он не отвечал. Но его лицо — она видела — изменилось. Что-то в нём сломалось. Или наоборот — что-то перестало держаться. Она сделала шаг вперёд. Медленно. Осторожно. Как подходят к раненому животному. — Драко. Он вздрогнул. Палочка в его руке дёрнулась и опустилась. Он смотрел на неё так, будто она произнесла не имя, а заклинание. Будто одно это слово — его имя, произнесённое ею, — сломало последнюю стену, которую он держал. — Я не могу рассказать, — сказал он. Голос был глухим, как будто он говорил сквозь слой ткани. — Если узнают, что ты знаешь... тебя... нас... — Я никому не скажу. — Она сделала ещё один шаг. — Но ты должен мне объяснить. Я чувствую твою боль каждую ночь. Каждую. Я просыпаюсь от неё. Я считаю удары. Я лежу в темноте и знаю, что где-то там тебя... — Она запнулась. Слово «пытают» застряло в горле, острое, как рыбья кость. — Что тебе делают больно. И я ничего не могу сделать. Ничего. Понимаешь? Я просто лежу и считаю. Пять. Шесть. Тишина. А потом ты приходишь утром и говоришь «не сейчас, Грейнджер». И я делаю вид, что верю. Он смотрел на неё. Его грудь вздымалась — дыхание было частым, рваным. Палочка всё ещё была в его руке, но он держал её так, будто забыл о ней. — Ты не должна была это видеть, — сказал он наконец. — Но я увидела. — Ты не должна была меня искать. — Но я нашла. Он закрыл глаза. На секунду — только на секунду — его лицо стало беззащитным. Как у человека, который слишком долго держал оборону и наконец опустил щит. Потом он повернулся и отдёрнул чехол. Шкаф был огромным — выше его на голову, из тёмного, почти чёрного дерева, с резными узорами на дверцах. Узоры двигались, менялись, перетекали друг в друга, как живые. Она увидела змей, черепа, руны, которых не знала. Из щели между дверцами сочился слабый, мертвенный свет. — Это Исчезательный шкаф, — сказал он. Голос был тихим, почти безжизненным. — Он сломан. Я должен его починить. Это моё задание. — От кого? Он не ответил. Но его левая рука — та самая, с меткой — непроизвольно дёрнулась, и пальцы сжались в кулак. — От него, — сказала она. Это был не вопрос. Он кивнул — коротко, едва заметно. — Когда я починю его, он откроется. И через него войдут Пожиратели. В Хогвартс. А я должен буду... — Он замолчал. Слова застряли в горле. — Что? — спросила она, хотя уже знала ответ. Почувствовала его раньше, чем он произнёс. — Убить Дамблдора. — Он выдохнул это, как выдыхают яд. — Это моё задание. И если я не сделаю этого, он убьёт меня. Или мою мать. Или... — Он осёкся. Провёл рукой по лицу. — Или тебя. Тишина. Она стояла и смотрела на него. На его бледное лицо. На его дрожащие руки. На Шкаф за его спиной, который тихо гудел, как будто внутри него что-то жило. И внутри неё всё холодело — не от страха за себя, от страха за него. За мальчика, который стоял перед ней на коленях, окружённый сломанными вещами, и пытался починить то, что сломает его самого. — Драко, — сказала она снова. Теперь это имя звучало иначе. Не как открытие. Как якорь. Он поднял голову. — Я не могу это остановить, — сказал он. — Я пытался. Я искал способ. Но его нет. Либо я делаю это, либо умираю. Либо умирает моя мать. Либо... — Либо мы найдём другой путь. — Нет другого пути! — Есть. — Она сделала шаг вперёд и теперь стояла совсем близко — так близко, что видела, как пульсирует жилка на его шее, как дрожат его ресницы. — Всегда есть. Ты не один теперь. У тебя есть я. И я не уйду. Он смотрел на неё. В его глазах — серых, как грозовое небо, — было столько боли, столько страха, столько отчаянной, беспомощной надежды, что у неё перехватило дыхание. — Ты невозможна, — сказал он. — Я знаю. — Ты должна была убежать. — Я не бегу. — Ты должна была сдать меня. — Я не предаю. Он закрыл глаза. Прислонился лбом к холодному дереву Шкафа. Его плечи опустились — не аристократично, не по-малфоевски, а как у человека, который только что снял с себя что-то невыносимо тяжёлое. Она стояла рядом. Не касаясь. Но достаточно близко, чтобы он знал: она здесь. И не уйдёт. ——— В лабораторию она пришла раньше, чем обычно. Воскресное утро было тихим и серым — мартовское небо за окнами затянули облака, и свет, падавший в подземелья через узкие окна под потолком, был бледным, размытым. Гермиона зажгла все светильники, какие были, разложила на столе пергаменты, проверила котлы. Зелье, которое они варили на прошлой неделе, всё ещё мерцало в колбе — серебристое, с голубоватыми искрами. Она записала показатели: стабильно. Всё стабильно. Кроме того, что происходило за пределами этой комнаты. Она не спала почти всю ночь. Лежала в постели, прижимая к груди амулет, и думала. О Шкафе. О его лице — затравленном, испуганном. О том, как он сказал: «Я должен убить Дамблдора». О том, как дрожала его рука, сжимавшая палочку. О том, как он произнёс её имя — не «Грейнджер», а «Гермиона», — когда она уже уходила. Тихо. Почти неслышно. Как будто пробовал его на вкус. Она не знала, что с этим делать. Она не знала, что делать вообще. Но она знала одно: она не пойдёт к Дамблдору. Не пойдёт к МакГонагалл. Не расскажет Гарри. Эта тайна была не её — она была его. И она не имела права её выдавать. Дверь открылась. Он вошёл. Без стука, как всегда. Но сегодня его шаги были другими — не ленивыми, не уверенными, а медленными, тяжёлыми, как будто каждый шаг давался ему с трудом. Он был бледен — бледнее, чем вчера, — и под глазами залегли глубокие, почти чёрные тени. Рубашка была измятой — он явно не переодевался со вчерашнего дня. Рукава закатаны до локтей, и на предплечьях — свежие царапины, уже обработанные, но всё ещё красные. Он закрыл за собой дверь и замер, увидев её. — Ты рано, — сказал он. Голос был хриплым, как будто он долго молчал. Или кричал. — Ты тоже. — Я не рано. Я просто... не спал. — Я тоже. Он прошёл к своему столу, но не сел. Просто стоял, опираясь руками о столешницу, и смотрел на свои записи — те самые, которые оставил здесь позавчера. Его пальцы дрожали. Едва заметно. Но она видела. — Я думала о вчерашнем, — сказала она. Без предисловий. Без подготовки. Просто слова, которые она прокручивала в голове всю ночь и которые наконец-то были готовы выйти наружу. — О Шкафе. О том, что ты должен сделать. О том, что ты мне рассказал. Он замер. Его пальцы, лежавшие на пергаменте, сжались. — И что ты решила? — спросил он, не поднимая головы. Голос был ровным, но она слышала в нём что-то, похожее на трещину. — Пойти к Дамблдору? К МакГонагалл? К Поттеру? Сдать меня? — Он наконец поднял глаза и посмотрел на неё. В его взгляде не было угрозы. Только усталость. Бесконечная, глубокая усталость, как у человека, который уже смирился. — Я не буду тебя останавливать. Если ты решила, что так правильно — иди. Я... пойму. Он говорил это так, будто репетировал. Будто всю ночь лежал и представлял этот разговор — и вот он случился, и слова выходят сами, заученные, пустые. Гермиона покачала головой. — Я никуда не пойду. Он моргнул. — Что? — Я никуда не пойду, — повторила она. — Ни к Дамблдору, ни к МакГонагалл, ни к Гарри. Это не моя тайна. Это твоя. И я не имею права её выдавать. Он смотрел на неё. Его лицо — бледное, с резкими тенями под скулами — было неподвижным, но в глазах что-то менялось. Не недоверие. Скорее — удивление. Как будто он ожидал удара, а получил что-то совсем другое. — Ты серьёзно? — спросил он. — Я серьёзно. — Ты понимаешь, что это значит? Если кто-то узнает, что ты знаешь, и не рассказала... тебя могут обвинить в пособничестве. Исключить. Посадить в Азкабан. — Я понимаю. — И ты всё равно... не пойдёшь? — Нет. Он выпрямился. Провёл рукой по лицу — устало, как человек, который не спал несколько суток. Потом посмотрел на неё. — Почему? — Что? — Почему ты не идёшь? Почему ты не сдаёшь меня? Я — Пожиратель, Грейнджер. У меня метка. Я должен убить Дамблдора. Я впущу Пожирателей в Хогвартс. Я — враг. Так почему ты сидишь здесь и говоришь, что никуда не пойдёшь? Она выдержала его взгляд. — Потому что ты не враг. — Я... — Ты не враг, — повторила она. — Ты — мальчик, которого заставили. Ты — человек, которому угрожают. Ты — мой напарник, и мы связаны, и я чувствую твою боль каждую ночь. Если бы ты был врагом, ты бы не дрожал, когда я вошла в Выручай-комнату. Ты бы не прятал лицо, когда говорил о матери. Ты бы не просил меня уйти. Ты бы просто... вышвырнул меня. Или проклял. Но ты не сделал этого. Ни разу. За всё время. Он молчал. Его грудь вздымалась — дыхание было частым, неровным. — Я не знаю, как тебе помочь, — продолжала она. — Я не знаю, как разорвать твою связь с Волдемортом. Я не знаю, как спасти твою мать. Я не знаю, как остановить то, что должно случиться. Но я знаю, что я могу быть рядом. — Она сделала шаг к нему. — Это не много. Но это всё, что у меня есть. Он смотрел на неё. Долго. Так долго, что она начала сомневаться, не сказала ли она что-то не то. А потом он усмехнулся — криво, но почти по-настоящему. — Ты невозможна, — сказал он. — Тебе говорили? — Регулярно. — От кого? — От тебя. Каждый день. Он фыркнул. Не раздражённо — скорее, устало, но в этом фырканье было что-то, похожее на облегчение. — Этого может быть недостаточно, — сказал он. — Того, что ты рядом. Этого может не хватить. — А может, и достаточно. — Она не отвела взгляда. — Ты не узнаешь, пока не попробуешь. — Я не привык пробовать. Я привык... выживать. — Тогда попробуй выживать по-другому. Не один. Со мной. Он долго смотрел на неё. Потом медленно кивнул. — Ты действительно невозможна, — сказал он. — Ты повторяешься. — Потому что это правда. — Он сел на свой стул, потянулся за пергаментом. — Ладно. Давай работать. У нас ещё отчёт не дописан, а Слизнорт будет требовать результаты в понедельник. Она села напротив. Взяла перо. Но прежде чем начать писать, посмотрела на него. Он уже склонился над записями, и его лицо — бледное, усталое — было сосредоточенным. Но плечи уже не были такими напряжёнными, как когда он вошёл. Как будто что-то отпустило его. Или как будто он наконец-то поверил, что она не уйдёт. Вечером они встретились в тренировочном зале. Гермиона пришла первой — как всегда. Зал был пуст: воскресный вечер, все разошлись по гостиным или сидели в библиотеке, доделывая домашние задания, которые откладывали до последнего. Она зажгла светильники, сняла мантию, оставшись в старой форме для тренировок, и начала разминать запястья. Мышцы ещё помнили вчерашний день — не физическую нагрузку, а напряжение, с которым она искала его по всему замку, и холод Выручай-комнаты, и то, как дрожали её собственные руки, когда она вышла оттуда. Но сегодня всё было иначе. Сегодня он сам предложил потренироваться. Он вошёл через несколько минут. Без мантии, в рубашке с закатанными рукавами — она уже привыкла видеть его таким: не парадным, не причёсанным, не защищённым слоями дорогой ткани и высокомерия. Просто уставший парень с тёмными кругами под глазами и серебряным перстнем на мизинце. Он бросил мантию на скамью у стены, размял плечи и встал напротив неё. — Ну что, Грейнджер, — сказал он, вынимая палочку. — Готова? — К чему? — К тому, чтобы я тебя победил. — Ты никогда меня не побеждал. — Я поддавался. — Ты не поддавался. Ты проигрывал. Это разные вещи. Он хмыкнул и покрутил палочку в пальцах. — Ладно. Давай попробуем кое-что новое. Мы всё время дерёмся друг против друга. Это скучно. Мы уже знаем, кто из нас быстрее, кто точнее, кто у кого выигрывает. — Он не сказал, что на прошлой дуэли победила она, но она услышала это в его голосе. — А что, если мы попробуем драться вместе? — Вместе? — Она приподняла бровь. — Против кого? — Против манекенов. Против заклинаний. Против всего, что может напасть. Как напарники. Не друг против друга — плечом к плечу. Как в настоящем бою. Она смотрела на него. Он говорил серьёзно — никакой насмешки, никакой иронии. Просто предложение. И она вдруг поняла, что он прав. Они всё время сражались друг с другом — на дуэлях, в лаборатории, в коридорах. Но они ни разу не пробовали сражаться как одно целое. Как связка. Как команда. — Хорошо, — сказала она. — Давай попробуем. Он взмахнул палочкой, и манекены в другом конце зала ожили. Три штуки — деревянные фигуры без лиц, с грубо вырезанными руками и ногами, — встали в ряд и двинулись на них. Медленно. Угрожающе. — Правила простые, — сказал он, вставая к ней плечом. — Мы прикрываем друг друга. Ты видишь то, чего не вижу я. Я вижу то, чего не видишь ты. Используй связь. Она не успела ответить. Первый манекен бросился в атаку — быстро, гораздо быстрее, чем она ожидала, — и выпустил струю огня из своей деревянной палочки. Она выставила щит. Он выставил щит рядом с ней — их барьеры сомкнулись, создавая одну стену на двоих. — Неплохо, — сказал он. — Синхронность — три из десяти, но для первого раза сойдёт. — Ты будешь комментировать или сражаться? — И то, и другое. Я многозадачен. Второй манекен зашёл слева. Она не видела его — он был в слепой зоне, — но почувствовала. Не глазами, не ушами — связью. Лёгкое движение воздуха, изменение ритма. Она упала на одно колено, и заклинание, которое должно было ударить ей в спину, пролетело над головой и врезалось в стену. Малфой тут же добил манекен Ступефаем — резким, точным. — Вот это уже лучше, — сказал он. — Ты использовала связь? — Я... да. Кажется. — Не «кажется». Ты почувствовала его. Я видел. Ты уклонилась до того, как он выстрелил. — Ты тоже. Ты ударил до того, как я успела подняться. — Я знал, что ты уклонишься. — Откуда? — Не знаю. — Он на секунду замолчал, глядя на неё. — Просто знал. Как будто... как будто я чувствовал, куда ты двинешься. Третий манекен атаковал сразу с двух сторон — раздвоился, создав иллюзию. Гермиона выстрелила в левого, Малфой — в правого. Их заклинания пересеклись в воздухе, и на секунду ей показалось, что она видит, как они сливаются — красный луч и зелёный, — но это было невозможно. Зелёный — цвет Авады, а он не использовал Непростительные. Это был просто свет. Просто магия. Просто они. Когда последний манекен рухнул, они оба тяжело дышали. В зале стало тихо — только их дыхание, частое, сбитое, и гул магических труб в стенах. — Это было... — начала она. — Странно, — закончил он. — Как будто мы... — Читали мысли друг друга. — Не мысли. Движения. Ты знала, куда я ударю. Я знал, куда ты уклонишься. Мы ни разу не столкнулись. Ни разу не перекрыли друг друга. Это невозможно. Мы не тренировались. — Мы тренировались, — сказала она. — Три недели. Каждый день. Мы просто не замечали. Он опустился на пол — прямо там, где стоял, — и прислонился спиной к стене. Она села рядом. Не близко, но достаточно, чтобы чувствовать тепло его плеча. — Знаешь, Грейнджер, — сказал он, вытирая лоб рукавом, — если бы ты не была такой невыносимой занудой, из тебя вышел бы неплохой боевой маг. — А если бы ты не был таким самодовольным павлином, из тебя вышел бы неплохой человек. Он фыркнул. — Не дождёшься. — Чего? Чтобы ты стал человеком? — Чтобы я перестал быть павлином. Это часть моего образа. Павлин — это стильно. Павлин — это красиво. Павлин — это... — Павлин — это птица, которая орёт по утрам и мешает спать. Он посмотрел на неё. Уголок его рта дрогнул. — Ладно, Грейнджер. Один-ноль в твою пользу. Запиши где-нибудь в своём дневнике: «Сегодня Малфой признал моё остроумие». Будешь перечитывать на пенсии. — Ты думаешь, я буду перечитывать дневник на пенсии? — Ты будешь перечитывать дневник в любой момент, когда тебе станет скучно. А скучно тебе станет, когда ты закончишь все книги в мире. Так что — да, на пенсии. Она покачала головой, но не сдержала короткого смешка. Он заметил. Ничего не сказал, но его плечи — напряжённые, сжатые — чуть расслабились. — Завтра снова в лабораторию, — сказала она наконец. — Завтра понедельник. Слизнорт будет требовать отчёт. — Мы напишем. У нас всё готово. — У нас всё готово, — повторил он. — Кроме одного. — Чего? — Мы не знаем, что будет дальше. Со связью. С Шкафом. С... — Он замолчал. Не договорил. — Мы справимся, — сказала она. — Ты всегда так говоришь. — Потому что всегда так думаю. Он повернул голову и посмотрел на неё. В его глазах — серых, усталых — было что-то, чего она не могла расшифровать. — Я знаю, — сказал он. — Это, пожалуй, единственное, что не даёт мне окончательно спятить. Они просидели так ещё несколько минут. Молча. Плечом к плечу. А потом встали, собрали вещи и разошлись по своим гостиным. Но связь между ними не спала. Она гудела — тихо, ровно, как сердцебиение. Как обещание. Как что-то, что больше не требовало слов. ——— Понедельник начался с обычного — с холодного душа, потому что горячая вода в гриффиндорской башне опять закончилась; с торопливого завтрака, на котором Рон, как всегда, спорил с Джинни о квиддиче; с ощущения, что она что-то забыла, хотя на самом деле не забыла ничего. Всё было как всегда. Кроме одного. Впервые за долгое время она чувствовала себя почти нормально. Связь была здесь — она никуда не делась, — но стала фоновой, как гул ветра за окном, как далёкий шум водопада, как тиканье часов в соседней комнате. Не боль. Не давление. Просто присутствие. Просто знание, что где-то там, на другом конце замка, Драко Малфой сидит на своём уроке и, возможно, чувствует то же самое. Она сидела на Трансфигурации, в третьем ряду у окна, и слушала МакГонагалл. Та объясняла что-то про межвидовую трансфигурацию — про то, как превращать неодушевлённый предмет в животное и обратно, не нарушая структуры магического поля, — и её голос, сухой и точный, разносился по классу, как удары метронома. Гермиона записывала. Перо скользило по пергаменту, оставляя ровные строчки с аккуратными пометками на полях. Коэффициент три и семь десятых. Поправочный коэффициент один и две десятых. Она писала и чувствовала, как внутри что-то распрямляется — что-то, что было сжато в тугой узел последние несколько дней. Она почти забыла. О Шкафе. О его задании. О том, что он должен сделать. О том, что где-то там, за пределами этого класса, за пределами этого момента, существует Волдеморт, существует метка, существует связь, которая однажды может их убить. Почти. Но не до конца. Потому что связь была здесь. Тёплая. Ровная. И она не давала забыть. Она подняла голову от пергамента и посмотрела в окно. Мартовское небо было серым, но в разрывах облаков проглядывала голубизна — робкая, но настоящая. Как будто весна наконец-то решила напомнить о себе. Где-то там, за окном, на Астрономической башне, они стояли вместе. Где-то там, у озера, он отдал ей свою мантию. Где-то там, в Выручай-комнате, он сказал: «Я должен убить Дамблдора». И она не ушла. — Мисс Грейнджер. Она вздрогнула и повернулась к МакГонагалл. Та смотрела на неё поверх очков, и в её взгляде было что-то — не осуждение, а скорее любопытство. — Я задала вопрос, мисс Грейнджер. Каков коэффициент магической устойчивости при трансфигурации позвоночных? — Три и семь десятых, — ответила она без запинки. — Но при работе с млекопитающими применяется поправочный коэффициент один и две десятых из-за сложности нервной системы. МакГонагалл кивнула. — Верно. Десять баллов Гриффиндору. И постарайтесь не отвлекаться, мисс Грейнджер. Даже лучшие умы иногда ошибаются, если витают в облаках. — Я не витаю, профессор. Я концентрируюсь. — На чём, если не секрет? Гермиона на секунду замерла. Потом сказала: — На межвидовой трансфигурации. И на том, что связывает разные виды в одно целое. МакГонагалл посмотрела на неё долгим взглядом. Потом чуть приподняла бровь и отвернулась к доске. — Интересный выбор темы для размышлений, — сказала она. — Продолжайте в том же духе. Гермиона склонилась над пергаментом. Перо снова заскрипело. Связь гудела — тихо, ровно, как сердцебиение. И она почти улыбалась. После Трансфигурации она вышла в коридор, всё ещё думая о том, что сказала МакГонагалл. «Интересный выбор темы для размышлений». Она не знала, что профессор имела в виду — может быть, ничего, может быть, что-то, — но её слова застряли в голове, как заноза. «То, что связывает разные виды в одно целое». Она думала о связи. О том, как они с Малфоем двигались вчера на тренировке — синхронно, как одно существо. О том, как он почувствовал её уклонение до того, как она его сделала. О том, как она знала, куда он ударит, до того, как он поднял палочку. Это не было нормально. Это не было магией в привычном смысле. Это было чем-то другим. Чем-то, что росло между ними, как... — Гермиона! Она остановилась. Рон догонял её почти бегом — его шаги были тяжёлыми, быстрыми, и эхо разносилось по пустому коридору. Она обернулась и сразу поняла: будет ссора. У него было то самое лицо — красные пятна на скулах, сжатые челюсти, глаза, горящие смесью злости и обиды. Он выглядел так, будто кипел изнутри и вот-вот взорвётся. — Ты все выходные пропадаешь с Малфоем! — выпалил он, даже не поздоровавшись. — Это уже не проект, Гермиона! Она остановилась. Посмотрела на него. Внутри что-то сжалось — не страх, не гнев, а усталость. Бесконечная, глубокая усталость от того, что она должна объяснять, оправдываться, защищаться. — Это проект, Рон, — сказала она ровно. — Важный. Министерский. С грантом. Мы работаем над статьёй. Слизнорт требует результаты. — Да плевать мне на Слизнорта! — Он рубанул рукой воздух, и его голос эхом разнёсся по коридору. — Ты врёшь! Ты врёшь мне, врёшь Гарри, врёшь себе! Ты думаешь, я не вижу? Думаешь, я слепой? — Что ты видишь, Рон? — Я вижу, как ты на него смотришь! — Он шагнул ближе, и теперь они стояли друг напротив друга — она, прижимающая книги к груди, и он, красный, взъерошенный, с трясущимися руками. — Как ты смотришь на него через зал! Как ты поправляешь волосы, когда он входит! Как ты улыбаешься, когда он говорит что-то своё дурацкое, слизеринское, язвительное! Ты никогда не улыбалась так мне! Никогда! За шесть лет — ни разу! — Рон... — Ты за него заступаешься! — Он не слушал. Его голос становился громче, слова сыпались, как камни. — Перед Гарри, передо мной, перед Джинни, перед всеми! «Он не его отец». «Он не такой». «Он просто устал». Ты его защищаешь! Ты — Гермиона Грейнджер — защищаешь Драко Малфоя! Того самого, который шесть лет называл тебя грязнокровкой! Того самого, чей отец — Пожиратель! Того самого, который... — Который что? — Её голос прозвучал тихо, но Рон осёкся. — Который носит метку? Которого заставили? Которому страшно? Ты это хотел сказать? Рон замолчал. Его грудь вздымалась — дыхание было частым, рваным. Он смотрел на неё так, будто она только что ударила его. Может быть, так и было. — Я не заступаюсь, — сказала она. — Я просто вижу то, чего не видите вы. — И что же ты видишь? — Его голос стал тише, но в нём всё ещё звенела обида. Огромная, глубокая, как открытая рана. — Что ты видишь в нём такого, чего не вижу я? Он — Пожиратель, Гермиона. Его семья служит Волдеморту. Он враг. А ты смотришь на него так, будто он... — Будто он кто? — Будто он тебе дорог! — выкрикнул Рон, и его голос сорвался. — Будто он важен! Будто ты... будто ты его... Он не договорил. Слово застряло у него в горле, и он просто стоял, глядя на неё, и его глаза — голубые, такие знакомые — были полны боли. Не злости. Боли. Как у человека, который долго надеялся на что-то и только что понял, что надежды не осталось. Гермиона смотрела на него. На его лицо — раскрасневшееся, с веснушками, которые всегда выступали ярче, когда он злился. На его руки, сжатые в кулаки. На его плечи, опущенные не от усталости, а от поражения. Она хотела что-то сказать — что-то, что смягчило бы удар, — но не могла. Потому что он был прав. Не во всём. Но в главном — да. Она смотрела на Малфоя иначе. И отрицать это было бы ложью. — Он человек, Рон, — сказала она тихо. — И Пожиратель. И то, и другое. Люди сложнее, чем ты думаешь. Он не чудовище. Он просто... мальчик, которому страшно. — Малфой не человек, — выдохнул Рон. — Он не может быть человеком. Если он человек, то всё, что он делал все эти годы... всё, что он говорил тебе... всё это было... — Он замолчал. Покачал головой. — Я не могу. Я не могу его простить. И я не могу смотреть, как ты... как ты уходишь к нему. Каждый раз. Ты уходишь, и я не знаю, вернёшься ли ты. — Я всегда возвращаюсь. — Нет. — Он поднял глаза, и в них было что-то, чего она никогда раньше не видела. — Ты возвращаешься телом. Но не собой. Ты уже не та Гермиона, которая была в сентябре. Ты изменилась. И я не знаю, кто ты теперь. Она молчала. Потому что он снова был прав. Она изменилась. Она больше не была той девочкой, которая ненавидела Малфоя всем сердцем и мечтала, чтобы он провалился с метлы. Она была кем-то другим. Кем-то, кто носил его мантию. Кем-то, кто чувствовал его боль. Кем-то, кто видел его на коленях перед Шкафом и не ушёл. — Прости, — сказала она. Рон моргнул. — Что? — Прости. Что тебе больно. Я не хотела. — Ты не хотела? — Он горько усмехнулся. — Ты не хотела. А я хотел? Я хотел всё это? Хотел стоять и смотреть, как моя лучшая подруга уходит к тому, кто шесть лет её унижал? Хотел чувствовать себя дураком, который надеялся на что-то, чего никогда не было? — Рон... — Не надо. — Он отступил на шаг. Его голос стал глухим, как будто он говорил сквозь слой ткани. — Не надо меня жалеть. Я не хочу твоей жалости. Я хотел... — Он замолчал. Моргнул. Отвернулся. — Неважно. Иди к нему. Ты всё равно пойдёшь. — Рон, я... — Иди. — Он не оборачивался. Его спина была прямой, но плечи дрожали. — Я не держу тебя. Я никогда тебя не держал. Она стояла в пустом коридоре, прижимая книги к груди, и смотрела, как он уходит. Его шаги были тяжёлыми, медленными. Он не обернулся. Ни разу. Она смотрела ему вслед и чувствовала, как в груди что-то рвётся — тонкое, как паутина, и такое же прочное. Она не знала, что сказать. Не знала, что сделать. Она вообще многого не знала в последнее время. Она развернулась и пошла в другую сторону. В лабораторию. К нему. Как всегда. В гостиную Гриффиндора она вернулась поздно. За окнами уже стемнело — мартовские сумерки сгустились быстро, как всегда, — и в гостиной горел камин, отбрасывая на стены дрожащие оранжевые тени. Большинство студентов разошлись по спальням. Рона не было — она не знала, где он, и не стала спрашивать. Джинни сидела в кресле у огня, вязала что-то ярко-оранжевое и, кажется, нарочно не поднимала головы, когда Гермиона вошла. Гарри сидел напротив, читая «Расширенный курс зельеварения» с таким видом, будто книга была написана на рунном языке. Гермиона опустилась на диван, поджала ноги, прижала ладонь к амулету. Тёплый. Живой. Связь гудела — тихо, ровно, как сердцебиение. Где-то там, в подземельях, он тоже не спал. Она знала это без всякой магии. Просто знала. Она думала о словах Рона. «Ты смотришь на него иначе». «Будто он тебе дорог». «Ты изменилась». Она не могла выбросить эти слова из головы. Они крутились там, как заезженная пластинка, и с каждым оборотом становились всё громче. Она смотрела на свою руку — ту самую, где когда-то чувствовала его порез. Чистая кожа. Ни следа. А боль была. И память была. И знание было. Когда она впервые почувствовала его боль — ту самую, от пореза на ладони, — она испытала шок. Страх. Отвращение. Она хотела разорвать связь, стереть её, сделать вид, что ничего не было. Она считала дни до того момента, когда они найдут контр-зелье и всё закончится. А теперь... Теперь всё было иначе. Теперь она знала, как он дышит во сне. Знала, что у него болит голова по утрам, а по ночам — метка. Знала, что он любит чёрный чай без сахара и ненавидит, когда кто-то трогает его записи. Знала, что он язвит, когда ему страшно, и молчит, когда ему больно. Знала, что он носит серебряный перстень на мизинце и никогда его не снимает. Знала, что он может быть нежным — не на словах, а в жестах: подать мантию, приколоть брошь, задержать прикосновение на секунду дольше, чем нужно. Она не хотела этого знать. Но теперь знала. И это знание изменило всё. «Ты смотришь на него иначе». Да. Смотрела. Но как? Как она смотрела на него? Как на врага, который перестал быть врагом? Как на напарника, который стал кем-то большим? Как на человека, которого она... которого она... Она не закончила мысль. Не смогла. Слово застряло где-то глубоко внутри, и она не была готова вытаскивать его наружу. Не сегодня. Она посмотрела на огонь. Дрова в камине потрескивали, искры взлетали и гасли. Где-то в углу тихо переговаривались Лаванда и Парвати. Джинни перестала вязать и теперь смотрела на Гермиону — не с любопытством, а с пониманием. Как будто она знала. Как будто она всегда знала. — Тяжёлый день? — спросила Джинни. — Да. — Из-за Рона? — Не только. — Гермиона прижала амулет к груди. — Из-за всего. Джинни кивнула. Не стала расспрашивать. Просто взяла спицы и снова начала вязать — молча, но как-то очень по-джинниевски: так, что само её присутствие говорило «я здесь, если что». Гермиона была благодарна ей за это больше, чем могла выразить словами. Она смотрела в огонь и думала. О Роне, который ушёл и не обернулся. О Гарри, который молчал, но всё понимал. О Малфое, который где-то там, в подземельях, не спал и, возможно, думал о том же. О связи, которая стала не просто экспериментом, а частью её самой. Частью, которую она уже не хотела отдавать. Она не знала, что будет дальше. Она не знала, как разрешить этот узел — узел из боли, страха, доверия и чего-то ещё, чему она пока не могла дать имя. Но она знала, что завтра снова пойдёт в лабораторию. Что завтра он снова будет там — бледный, с тёмными кругами под глазами, — и она снова сядет напротив, и они снова будут работать. И это было единственное, что имело значение. Пока. ——— Утро вторника началось с пустоты. Гермиона спустилась в Большой зал, когда солнце только начинало заливать зачарованный потолок бледным мартовским светом. За гриффиндорским столом было шумно — Симус и Дин обсуждали что-то, размахивая тостами, Лаванда хихикала над журналом, — но она не слышала их. Она смотрела на слизеринский стол. Его не было. Она знала это ещё до того, как вошла в зал. Знала по тому, как гудела связь — глухо, тяжело, как подземный толчок где-то глубоко под землёй. Боль не была острой. Она была... глубинной. Как будто где-то там, за пределами замка, что-то медленно, но верно разрушалось. Или разрушали. Она села за стол. Наполнила тарелку овсянкой. Взяла тост. Начала есть. Механически. Без вкуса. Овсянка была как песок, тост — как картон, чай — как горячая вода. Она жевала и глотала, не чувствуя ничего, кроме этой глухой, давящей боли в груди. Гарри сидел напротив. Он не говорил. Просто смотрел на неё поверх очков, и его взгляд был тяжёлым, изучающим. Она знала этот взгляд. Так он смотрел, когда пытался понять что-то, что от него скрывали. — Малфой не пришёл, — сказал он наконец. Это был не вопрос. — Я заметила. — Ты знаешь, где он? — Нет. — Но ты волнуешься. Она не ответила. Просто смотрела в тарелку, где остывала нетронутая овсянка. — Гермиона. — Гарри наклонился ближе и понизил голос. — Я не знаю, что между вами происходит. Может быть, ты сама не знаешь. Но я вижу: когда ему плохо, тебе тоже плохо. Ты не ешь. Ты не спишь. Ты ходишь по замку, как привидение. Если ты знаешь, где он, — скажи. Если ему нужна помощь... — Я не знаю, где он, — сказала она. И это была правда. Она не знала, где он физически. Знала только, что ему больно. Знала, что он не в замке — или в замке, но так глубоко, что боль казалась далёкой, приглушённой, как будто между ними легли тонны камня. — Но если бы знала — всё равно не сказала бы. Это его тайна. Не моя. Гарри долго смотрел на неё. Потом кивнул — медленно, как будто что-то решал про себя. — Ладно. Я не буду давить. Но если он втянет тебя во что-то опасное... — Он не втянет. — Откуда ты знаешь? Она коснулась амулета. Тёплого. Живого. — Знаю. Гарри не ответил. Просто взял свой тост и начал жевать, глядя в стену. Но она видела: он не поверил. Или поверил, но не до конца. Как всегда. Она допила чай. Вкуса не было. Она встала из-за стола, взяла сумку и пошла к выходу. Нужно было на урок. Но мысли её были далеко — там, где глухая, давящая боль пульсировала в такт чужому сердцу. Где-то он был. Где-то ему было плохо. И она ничего не могла сделать. Пока. Она искала его весь день. Не так, как в прошлый раз — не бегала по замку, заглядывая в каждую дверь. Она просто шла туда, куда вела связь. Боль в груди становилась то глуше, то резче, и она двигалась по этому невидимому компасу — через пустые коридоры, мимо сонных портретов, вверх по лестницам, пока не оказалась на седьмом этаже. Лаборатория — пусто. Заброшенный класс — пусто. Астрономическая башня — пусто, только ветер гулял по каменным плитам. Она уже собиралась спускаться в подземелья, когда связь дёрнулась — сильнее, ближе, — и она поняла. Выручай-комната. Она прошла мимо стены трижды. Дверь появилась — не та, тяжёлая, что вела к Шкафу, а другая, проще: дубовая доска, железные петли. Та, что стала их убежищем. Она толкнула её и вошла. Внутри было тихо. Комната создала для него что-то среднее между лабораторией и гостиной: старый диван, пыльный торшер с потрепанным абажуром, книжные полки вдоль стен. Свет был приглушённым, желтоватым, и в этом свете он казался ещё бледнее обычного. Он сидел на диване, сгорбившись, обхватив голову руками. Перед ним на полу лежал раскрытый блокнот — страницы были пусты. Он так ничего и не написал. — Как ты... — начал он, поднимая голову. Голос был хриплым, как будто он долго молчал. Или кричал. — Я чувствую тебя, забыл? — Она прикрыла за собой дверь. — Ты мой личный компас наоборот: боль усиливается, когда я иду в правильном направлении. Кстати, ты сегодня пропустил завтрак. И обед, наверное, тоже. И Защиту от Тёмных искусств. Снейп был в ярости. Ну, как всегда. Просто чуть больше, чем всегда. — Я не голоден. — Я не спрашивала, голоден ли ты. Я констатировала факт. Он не ответил. Она подошла ближе и села на диван рядом с ним — не вплотную, но достаточно близко, чтобы он знал: она здесь. Её плечо почти касалось его плеча. От него пахло пылью, старым деревом и чем-то ещё — может быть, озером, может быть, холодом Выручай-комнаты. Она заметила, что он без мантии. Только рубашка, измятая, с расстёгнутым воротником. Рукава закатаны до локтей, и на предплечье — метка. Он не прятал её. То ли забыл, то ли уже не считал нужным. — Что происходит? — спросила она. Он молчал. Долго. Потом: — Я не могу сказать. Не сейчас. Может быть, никогда. — Он повернул голову и посмотрел на неё. — Но... спасибо, что пришла. И спасибо, что не задаёшь вопросов. — Я только что задала вопрос. — Ты задала один вопрос. Это не считается. Обычно ты задаёшь штук двадцать, и все — неудобные. — Хорошо. Тогда я задам ещё один. — Я знал. — Он чуть усмехнулся. — Ты не можешь без этого. Это как болезнь. Грейнджерский синдром: неудержимое желание докопаться до истины. — Это не болезнь. Это научный подход. — Она помолчала. — Ты в порядке? Он моргнул. Вопрос, кажется, застал его врасплох. — Ты серьёзно? — Вполне. Ты выглядишь так, будто не спал несколько ночей. У тебя круги под глазами. Ты бледный. Твоя рука дрожит — вот эта, с меткой, — и ты даже не пытаешься её спрятать. Это на тебя не похоже. Обычно ты прячешь всё, что болит. А сегодня — нет. Значит, тебе настолько плохо, что ты забыл притворяться. Я хочу знать: ты в порядке? Он смотрел на неё. Долго. Как будто она произнесла что-то на языке, которого он не ожидал услышать. — Нет, — сказал он наконец. — Я не в порядке. Но это неважно. — Важно. — Почему? — Потому что я чувствую то же, что и ты. Если тебе плохо — мне плохо. Если ты не спишь — я не сплю. Если ты забываешь притворяться — я тоже забываю. Это важно. Для меня. Он отвёл взгляд. Уставился в стену. Она видела, как пульсирует жилка на его шее. Как он сжимает и разжимает кулак — медленно, ритмично, как будто пытается успокоиться. — Ты сама не в порядке, — сказал он вдруг. Она замерла. — Что? — Ты. — Он повернулся к ней. — Ты сегодня какая-то... другая. Не просто уставшая. Расстроенная. Я чувствую — не через связь, просто вижу. Ты хмуришься больше обычного. Ты не улыбнулась, когда я сказал про «Грейнджерский синдром». Ты даже не закатила глаза. А ты всегда закатываешь глаза, когда я говорю что-то, что тебя раздражает. Сегодня — нет. Что случилось? Она не ожидала этого. Не ожидала, что он заметит. Что он вообще умеет замечать такие вещи — про неё. Что он смотрит на неё достаточно внимательно, чтобы увидеть разницу между «уставшая» и «расстроенная». — Рон, — сказала она. Имя вылетело само. — Уизли? — Он приподнял бровь. — Что он опять натворил? — Ничего. Просто... мы поссорились. Вчера. Он сказал, что я изменилась. Что я уже не та Гермиона, которая была в сентябре. Что я... — Она замолчала. Слова застряли в горле. — Что ты — что? — Что я смотрю на тебя иначе. Тишина. Он смотрел на неё. Она смотрела на свои руки, лежавшие на коленях. Амулет на груди был тёплым. Связь гудела — тихо, ровно, как сердцебиение. — И как ты на меня смотришь? — спросил он. Голос был ровным, но она слышала в нём что-то, чего не было раньше. Не насмешку. Не холод. Что-то другое. Что-то, похожее на осторожность. — Я не знаю, — сказала она. — Может быть, так, как не должна. — А как ты должна? — Как на врага. Как на человека, который шесть лет меня унижал. Как на Пожирателя. Как на того, кто... — Кто должен убить Дамблдора, — закончил он. Она не ответила. Просто сидела и смотрела на свои руки. Он молчал. Долго. Потом сказал: — Твой Уизли не слепой. Просто он видит то, что хочет видеть. Он хочет видеть тебя прежней — той, что ненавидела меня и мечтала, чтобы я провалился с метлы. А ты изменилась. И это его пугает. — Я знаю. — А тебя? Тебя это пугает? Она подняла голову и посмотрела на него. На его бледное лицо. На тёмные круги под глазами. На метку, которую он не прятал. На пальцы, которые всё ещё дрожали. — Да, — сказала она. — Пугает. Но не так, как раньше. Раньше я боялась связи. Боялась, что она сделает меня уязвимой. Боялась, что ты используешь её против меня. Теперь... — Она замолчала. — Теперь я боюсь другого. — Чего? — Что однажды связь исчезнет. И я перестану тебя чувствовать. Он смотрел на неё. Его лицо было неподвижным, но в глазах — серых, как грозовое небо, — что-то менялось. Что-то глубокое. Что-то, чего она не могла назвать. — Ты странная, Грейнджер, — сказал он. — Знаю. — И Уизли прав. Ты изменилась. — Знаю. — И это... — Он замолчал. Подбирал слово. — Это не плохо. Для меня. Наверное, плохо для него. Но для меня — нет. Она не ответила. Просто сидела рядом и чувствовала, как его боль — глухая, давящая — становится чуть тише. Как её собственная боль — от ссоры с Роном, от усталости, от всего — тоже становится тише. Как будто они оба, просто сидя рядом, делали друг друга немного более... целыми. Или хотя бы менее сломанными. — Ты есть хочешь? — спросила она. — Что? — Есть. Пища. Завтрак ты пропустил, обед тоже. Я могу принести что-нибудь из кухни. Добби меня любит — он даст нам бутерброды. — Добби тебя любит? — Я старалась освободить его друзей из рабства. Это способствует дружбе. — Ты освободила домовиков из рабства. — Он покачал головой. — Конечно. Что ещё ты сделала за эти годы? Спасла мир? О, подожди, это Поттер. А ты, наверное, просто переписала все учебники. — Некоторые — да. В них были ошибки. Он фыркнул. Не раздражённо — скорее, почти весело. — Ладно. Бутерброды — это хорошо. Но только если Добби не будет петь. Я слышал, как он поёт. Это хуже Круциатуса. — Ты слышал, как поёт Добби? — Я слышал многое, Грейнджер. Я Малфой. У меня везде уши. — Кроме тех случаев, когда ты сидишь в Выручай-комнате и забываешь поесть. — Это другое. — Конечно. Всегда «другое». Она встала. Он не пытался её остановить. Но когда она уже взялась за ручку двери, он сказал: — Грейнджер. Она обернулась. — Спасибо. — За что? — За то, что не задаёшь вопросов. За то, что пришла. За то, что... — Он замолчал. Отвёл взгляд. — Просто спасибо. Она кивнула. Вышла за дверь и пошла на кухню. Связь гудела за спиной — тихо, ровно, как сердцебиение. И впервые за день боль стала чуть менее глухой. Чуть менее давящей. Как будто её присутствие помогло. Как будто он тоже чувствовал то же, что и она: они не одни. Уже нет. Кухня Хогвартса встретила её теплом и запахом свежего хлеба. Гермиона толкнула картину с грушей — та хихикнула и отъехала в сторону, — и вошла в огромный зал, заставленный деревянными столами и сверкающими медными кастрюлями. Домовики сновали туда-сюда, как рой пчёл: кто-то месил тесто, кто-то помешивал суп в котле размером с ванну, кто-то пересчитывал серебряные приборы с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела судьба мира. — Мисс Грейнджер! — Добби появился перед ней с тихим хлопком, будто материализовался из воздуха. Его огромные глаза сияли, как два блюдца, а уши — длинные, как ручки чайника, — подрагивали от восторга. — Добби так рад видеть мисс Грейнджер! Добби знал, что мисс Грейнджер придёт! Добби чувствовал это своими ушами! — Своими... ушами? — У Добби очень чуткие уши! Они слышат, когда друзья идут на кухню! — Он наклонился к ней и заговорщицки прошептал: — Добби также слышит, когда мисс Грейнджер голодна. У мисс Грейнджер урчит в животе. Очень тихо, но Добби слышит. — Я не голодна, Добби. Мне нужно немного еды для... для друга. Он пропустил завтрак и обед. — Для друга! — Добби всплеснул руками так, будто она сообщила ему о рождении наследника престола. — У мисс Грейнджер есть друг, который голоден! Добби сделает самые лучшие бутерброды! С сыром! С ветчиной! С огурцами! С тыквенным паштетом! С... — Добби, просто несколько бутербродов. Без тыквенного паштета. — Без тыквенного паштета! — Добби кивнул с таким энтузиазмом, будто отказ от паштета был величайшей кулинарной идеей столетия. — Добби сделает просто бутерброды. Но очень, очень хорошие бутерброды! Такие, что друг мисс Грейнджер будет счастлив! Будет петь от счастья! Как Добби! И он запел. Прямо там, на кухне, среди кастрюль и домовиков. Его голос — высокий, дребезжащий — разнёсся под сводчатым потолком, и несколько домовиков прекратили работу и начали подпевать, раскачиваясь в такт. — Добби печёт, Добби варит, Добби друга не ударит! Добби режет, Добби трёт, Добби песенку поёт!  Гермиона прижала ладонь ко рту, пытаясь не рассмеяться. Получалось плохо. Один из домовиков — кажется, Винки — протянул ей кружку с горячим чаем, и она приняла её с благодарностью, продолжая слушать концерт. — Мисс Грейнджер пришла, мисс Грейнджер добра, у мисс Грейнджер друг голодный с утра! Добби сделает еду, Добби друга не подведёт, Добби песенку споёт!  — Добби, — сказала она, когда он закончил куплет и начал, кажется, второй, — это чудесная песня. Но, может быть, бутерброды сначала? — Да, да! Бутерброды! — Он хлопнул себя по лбу и бросился к столу. Через несколько минут перед Гермионой стояла корзина, накрытая салфеткой. Из-под салфетки выглядывали бутерброды — ровные треугольники с ветчиной и сыром, аккуратно уложенные рядком. Рядом, в отдельном свёртке, лежали ещё и булочки с корицей. И яблоко. И кусочек шоколадного торта. И, кажется, фляжка с тыквенным соком. — Добби, это слишком много. — Для друга мисс Грейнджер — никогда не слишком много! — Добби сиял. — Добби надеется, что друг будет счастлив. Добби надеется, что друг не будет больше голодать. Добби надеется, что друг... — Спасибо, Добби. — Она взяла корзину. — Ты замечательный. — Добби знает! — Он поклонился так низко, что его уши коснулись пола. — Мисс Грейнджер всегда может прийти к Добби! Добби всегда споёт для мисс Грейнджер! — Я запомню. Она вышла из кухни, всё ещё улыбаясь. Корзина была тяжёлой, но приятно тёплой. От неё пахло свежим хлебом и корицей. Путь обратно был похож на шпионскую операцию. В замке было уже темно, и коридоры освещались только факелами да редкими лучами лунного света из окон. Она шла быстро, прижимая корзину к груди и стараясь не греметь фляжкой с соком. На лестнице она чуть не столкнулась с Филчем — пришлось нырнуть в нишу за статуей горбатой ведьмы и замереть, затаив дыхание. Филч прошёл мимо, бормоча что-то про «студентов, которые шляются по ночам», и его кошка, миссис Норрис, на секунду задержалась у ниши, понюхала воздух и двинулась дальше. Гермиона выдохнула. У поворота к седьмому этажу её ждала новая опасность: Пивз. Он висел под потолком, что-то напевал — к счастью, не так громко, как Добби, — и развлекался тем, что кидался мелом в проходящих мимо. Мел пролетел в дюйме от её головы и врезался в стену, рассыпавшись белой пылью. — О, смотрите-ка! — завопил Пивз. — Грейнджер-заучка, Грейнджер-шпион, тащит корзинку, как будто тут трон! — Пивз, замолчи! — прошипела она, прижимая корзину к груди. — А что в корзинке? Конфетки? Пирожки? Или, может, зелье для маленького слизеринского дружка? Грейнджер и Малфой сидят на ветке, варят зелья, строят метки! — Это не смешно! — А Пивзу смешно! — И он захохотал, кувыркаясь в воздухе. Гермиона не стала спорить. Она просто побежала — быстро, насколько позволяла корзина, — и свернула за угол, где Пивз, к счастью, потерял к ней интерес и начал кидаться мелом в доспехи. К тому моменту, как она добралась до Выручай-комнаты, она запыхалась, волосы выбились из косы, а на мантии осталось белое пятно от мела. Но корзина была в целости. Бутерброды — тоже. Она толкнула дверь. Он всё ещё сидел на диване — в той же позе, сгорбившись, обхватив голову руками. Но когда она вошла, он поднял голову и посмотрел на неё. На её растрёпанные волосы. На меловое пятно на плече. На корзину, которую она прижимала к груди, как сокровище. — Ты выглядишь так, будто сражалась с драконом, — сказал он. — Хуже. С Пивзом. И с Филчем. И с Добби. — С Добби? — Он пел. — Она поставила корзину на диван и начала выкладывать бутерброды. — Гимн бутербродам. Три куплета. С припевом. — Три куплета? — Он взял бутерброд и посмотрел на него с подозрением. — И ты слушала? — Пришлось. Он старался. — Ты странная, Грейнджер. — Знаю. Ешь давай. Он откусил бутерброд. Прожевал. Потом взял ещё один. — Приемлемо, — сказал он. — Это высшая похвала, да? — От меня — да. Не привыкай. Она не ответила. Просто сидела рядом и смотрела, как он ест. Связь гудела — тихо, ровно, как сердцебиение. И впервые за день ей не хотелось никуда бежать. В спальне было тихо. Лаванда и Парвати ещё не поднялись — их голоса доносились из гостиной, приглушённые толщей камня, — и в комнате царила та особенная, глубокая тишина, которая бывает только поздно вечером, когда весь замок уже спит или делает вид, что спит. Гермиона сидела на кровати, поджав ноги, привалившись спиной к изголовью. На коленях лежал дневник — тот самый, кожаный, с потёртым корешком, который знал о ней больше, чем кто-либо из живых. Она всё ещё улыбалась. Перед глазами стояла картина: Добби, распевающий гимн бутербродам, и его уши, подрагивающие в такт. Пивз, кувыркающийся под потолком и орущий «Грейнджер и Малфой сидят на ветке». Филч, бормочущий про «студентов, которые шляются по ночам». И он — Малфой, — сидящий на диване в Выручай-комнате, с бутербродом в руке, говорящий «приемлемо» с таким видом, будто это величайшая похвала в мире. Она открыла дневник. Обмакнула перо в чернила. И начала писать.

«День 26. Он прячется. Я не знаю от чего. Вернее, знаю — от них. От тех, кто вызывает его через метку. От тех, кто делает ему больно каждую ночь. От тех, кто заставил его чинить Шкаф. Сегодня он пропустил весь день. Я нашла его в Выручай-комнате. Он сидел на диване, обхватив голову руками, и перед ним лежал пустой блокнот. Он так ничего и не написал. Он не мог. Ему было слишком больно.

Я принесла ему бутерброды с кухни. Добби, кажется, решил, что я голодаю, и собрал целую корзину: бутерброды с ветчиной и сыром, булочки с корицей, яблоко, шоколадный торт и фляжку тыквенного сока. Он спел гимн бутербродам. Три куплета. С припевом. Малфой, когда узнал, сказал, что это «хуже Круциатуса». Но бутерброды съел. Два штуки. И сказал «приемлемо». Для него это высшая похвала. Я запомню».

Она остановилась. Перечитала написанное. Уголки губ всё ещё подрагивали — то ли от воспоминания о Добби, то ли от чего-то ещё. Она продолжила:

«Он спросил меня, что случилось. Заметил, что я расстроена. Я рассказала про Рона. Про то, что он сказал: «Ты смотришь на него иначе». Про то, что он ушёл и не обернулся. Малфой выслушал. Не перебивал. Не язвил. Просто слушал. А потом сказал: «Ты изменилась. И это не плохо. Для меня». Я не знаю, что это значит. Может быть, ничего. Может быть, всё.

Раньше я думала, что самое трудное — это ненавидеть. Теперь я понимаю: самое трудное — это перестать ненавидеть и не знать, что будет дальше. Как будто стоишь на краю чего-то огромного и не видишь дна. Как будто шагнёшь — и либо полетишь, либо упадёшь. И непонятно, что страшнее.

Он — единственный, кто не даёт мне советы, как жить. Рон говорит, что я должна держаться подальше. Гарри говорит, что я должна быть осторожна. Джинни говорит, что я должна слушать своё сердце. А он — он просто... есть. Сидит рядом. Молчит. Делится болью — не потому что хочет, а потому что не может иначе. И я для него — просто есть. Не советую. Не осуждаю. Не пытаюсь переделать.

Этого оказывается достаточно.

Сегодня был странный день. Он начался с боли — глухой, давящей, как подземный толчок. А закончился Добби, поющим гимн бутербродам, и Малфоем, который сидел на диване с крошками на рубашке и говорил «приемлемо». Я смеялась. По-настоящему. Впервые за несколько дней. И он — он не смеялся, но смотрел на меня так, будто мой смех был чем-то... ценным. Чем-то, что он хотел бы слышать чаще.

Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, что будет с проектом, со связью, с Шкафом, с войной. Но сегодня я принесла ему бутерброды, а он сказал «приемлемо». И это было хорошо».

Она отложила перо. Закрыла дневник. Прижала его к груди — туда, где под рубашкой висел амулет. Тёплый. Живой. Связь гудела — тихо, ровно, как сердцебиение. Где-то там, в подземельях, он тоже не спал. Она знала это без всякой магии. Просто знала. Она улыбнулась в темноту. И уснула. ——— Он появился на Зельях. Гермиона сидела за своим столом, раскладывая пергаменты, когда дверь открылась и он вошёл — не вплыл, как обычно, а просто вошёл, быстро, почти незаметно, и занял своё место в дальнем углу, подальше от чужих глаз. Она не видела его лица — только затылок, платиновые волосы, прямую спину, — но связь сказала ей больше, чем глаза. Боль всё ещё была там, глухая, давящая, но уже не такая острая, как вчера. Как будто что-то отпустило его. Или как будто он просто научился держать её глубже. Она смотрела на него дольше, чем следовало. Потом он повернул голову — совсем чуть-чуть, — и их взгляды встретились. Его глаза были серыми, уставшими, но живыми. Он едва заметно качнул головой: «не сейчас». Она едва заметно кивнула: «я знаю». Ни слова. Ни жеста. Только этот короткий обмен взглядами, который длился не больше секунды, но вместил в себя целый разговор. «Ты в порядке?» — «Нет». — «Я здесь». — «Я знаю». Она перевела взгляд на доску. Слизнорт что-то говорил про стабилизацию летучих эссенций, но она не слушала. Она думала о том, что он вернулся. Что он здесь. Что он сидит через три парты от неё, и связь гудит — тихо, ровно, как сердцебиение. Когда Слизнорт объявил, что они снова работают в проектных парах, она встала и пересела к нему за стол. Не спрашивая. Просто взяла свои вещи, пергаменты, учебник и села рядом. Он не удивился. Не отодвинулся. Только чуть подвинул свой котёл, освобождая ей место, и протянул ей пипетку до того, как она успела попросить. Она села ближе, чем обычно. Ближе, чем требовала работа. Их плечи почти соприкасались. Она чувствовала тепло его тела — или это связь? Она уже не различала. Он заметил. Конечно, заметил — он всегда всё замечал, — но ничего не сказал. Просто продолжил отмерять экстракт полыни, и только уголок его рта чуть дрогнул. Не в усмешке. В чём-то другом. В лабораторию они пришли вместе — точнее, не вместе, а друг за другом, но с разницей в несколько секунд. Она вошла первой, зажгла светильники, проверила котлы. Он вошёл следом, закрыл дверь, снял мантию и бросил её на спинку стула. Движения были машинальными, отработанными — как будто он делал это сотни раз. Как будто эта лаборатория стала для него почти домом. — Ты сегодня рано, — сказал он, закатывая рукава. — Ты тоже. — Я не рано. Я вовремя. — Ты никогда не бываешь вовремя. — Значит, ты на меня дурно влияешь. Она не ответила. Просто взяла пергамент и начала записывать вчерашние показатели. Зелье в колбе мерцало — серебристое, с голубоватыми искрами. Стабильное. Почти идеальное. Она записала температуру, вязкость, концентрацию, а когда подняла голову, он уже стоял у шкафа с ингредиентами и что-то искал. — Экстракт полыни закончился, — сказал он, не оборачиваясь. — Надо заказать у мадам Пинкл. — Я запишу. — Ты всё записываешь. — Это называется организованность. Попробуй как-нибудь. — Я пробовал. Мне не понравилось. Слишком много букв. Она фыркнула. Он вернулся к столу с банкой сушёной ромашки — она понадобится для следующей стадии, — и они начали работать. Это была рутина. Та самая, которую они наработали за три недели: она следила за температурой, он отмерял ингредиенты. Она записывала результаты, он проверял расчёты. Иногда они менялись ролями — без слов, просто потому что так было удобнее. Сегодня был её день следить за огнём, и она стояла у котла, помешивая зелье медленными, размеренными движениями, пока он нарезал ромашку на разделочной доске. Тишина в лаборатории была плотной, но не напряжённой. Скорее — заряженной. Как воздух перед грозой. Как будто между ними висело что-то невысказанное, что-то, что росло с каждым днём, но ещё не нашло слов. Она смотрела на него украдкой. На его руки — длинные пальцы, серебряный перстень на мизинце, точные движения. На то, как он хмурился, когда ромашка крошилась не так, как нужно. На то, как он отбрасывал волосы со лба — небрежно, даже не замечая этого жеста. Он был бледен, под глазами всё ещё лежали тени, но сегодня он выглядел... не хорошо, нет. Но лучше. Как будто вчерашний день в Выручай-комнате, бутерброды и дурацкая песня Добби сделали что-то, чего не могли сделать никакие зелья. — Ты смотришь на меня, а не на котёл, — сказал он, не поднимая головы. — Я смотрю на котёл. — Врёшь. У тебя зелье уже три минуты как достигло нужной температуры, а ты всё ещё его мешаешь. Оно не станет лучше от того, что ты будешь мешать его вечность. Она опустила взгляд. Он был прав. Зелье уже было готово к следующей стадии. Она отложила мешалку и потянулась за пипеткой — в тот же момент, когда он потянулся за ножом, чтобы передать ей нарезанную ромашку. Их пальцы встретились над столом. Соприкоснулись. Это было мгновение — не больше секунды. Его пальцы были холодными, её — тёплыми. Она почувствовала его пульс — или это был её собственный? Она не знала. Она просто замерла, не отдёргивая руку. И он замер. И в этой секунде, в этом коротком прикосновении, было что-то, от чего воздух в лаборатории стал ещё плотнее. Он убрал руку первым. Медленно. Почти нехотя. — Держи, — сказал он, пододвигая к ней доску с нарезанной ромашкой. Голос был ровным, но она слышала в нём что-то, чего не было раньше. Не насмешку. Не холод. Что-то другое. — Спасибо, — сказала она. — Не за что. Она взяла ромашку и добавила в котёл. Зелье зашипело, меняя цвет — от серебристого к бледно-золотому. Она размешала. Он следил за огнём. Тишина вернулась, но теперь она была другой — не заряженной, а скорее... задумчивой. Как будто они оба думали об одном и том же и не знали, что с этим делать. — Ты сегодня без своей мантии, — сказал он вдруг. Она опустила взгляд. На ней была его мантия — тёплая, тяжёлая, с серебряной брошью на отвороте. Она так привыкла к ней, что почти забыла, что это его вещь. — Моя всё ещё порвана, — сказала она. — Я знаю. Ты говорила. — И твоя теплее. — Я знаю. — Он чуть усмехнулся. — Ты уже долго ходишь в моей мантии. Скоро люди начнут думать, что это модный тренд. «Стиль Малфой-Грейнджер: крадёшь мантию врага и носишь её, пока он не сдастся». — Я не крала. Ты сам отдал. — Я не говорю, что ты украла. Я говорю, что это выглядит... — он замолчал, подбирая слово, — ...как заявление. — Какое заявление? — Не знаю. Но Пэнси уже спрашивала меня, почему ты ходишь в моей мантии. Пришлось сказать, что ты замёрзла, а я был слишком уставшим, чтобы спорить. — И она поверила? — Нет. Она сказала, что я никогда не был «слишком уставшим, чтобы спорить». И что я «сам не свой последние недели». — Он помолчал. — Она не слепая. В отличие от некоторых. — Ты про Рона? — Я про всех. — Он посмотрел на неё. — Ты ходишь в моей мантии. Я не называю тебя грязнокровкой уже три недели. Мы работаем вместе каждый день. Мы сидим рядом на уроках. Люди замечают. Они не дураки. Ну, некоторые — дураки. Но даже дураки видят, что что-то изменилось. — И что, по-твоему, они видят? — Не знаю. — Он отвёл взгляд. — Но, наверное, то же, что и мы. — А что мы? Он не ответил. Просто взял пипетку и начал отмерять следующую порцию экстракта, хотя они уже закончили с зельем на сегодня. Она смотрела на него. На его пальцы, которые чуть подрагивали. На его челюсть, которая была сжата. На то, как он старался не смотреть на неё — и не мог. — Малфой. — Что? — Я не знаю, что мы. Но я знаю, что это... — она замолчала, подбирая слово, — ...важно. Для меня. То, что происходит. Даже если я не могу это назвать. Он поднял голову. Их глаза встретились. И в его взгляде было что-то, от чего у неё перехватило дыхание. Не нежность. Не страсть. Что-то более глубокое. Что-то, похожее на понимание. — Я тоже, — сказал он. — Не могу назвать. Но знаю. И они продолжили работать. Молча. Но это молчание говорило больше, чем все слова, которые они не сказали. Из лаборатории они вышли вместе. Это не было запланировано. Просто так получилось: она задержалась, чтобы записать последние показатели, он задержался, чтобы проверить котёл, и в итоге они оба оказались в дверях одновременно. Он пропустил её вперёд — молча, одним жестом, — и она прошла, чувствуя, как его плечо чуть задевает её плечо. В коридоре было темно и тихо. Факелы уже погасили, и только лунный свет, падавший из узких окон, рисовал на каменных плитах серебряные дорожки. Они пошли рядом. Не договариваясь. Просто в одном направлении — через пустые коридоры, мимо сонных портретов, вверх по лестницам. Она не спрашивала, куда он идёт. Он не спрашивал, почему она идёт за ним. Их шаги звучали в унисон — её, более лёгкие и быстрые, и его, размеренные, тяжёлые, — и этот ритм был почти как музыка. Она поняла, куда они идут, только когда перед ними выросла винтовая лестница Астрономической башни. Старые ступени, вытертые тысячами ног. Холодные перила. Запах камня и неба. Она поднималась за ним, и её сердце билось быстрее, чем следовало. Не от подъёма. От чего-то другого. На вершине башни ветер ударил в лицо — холодный, но уже не зимний. Мартовский. Пахнущий талым снегом и далёкой весной. Звёзды были яркими, как осколки льда, и луна висела над горами — огромная, серебряная, заливающая всё вокруг призрачным светом. Он прошёл к парапету и опёрся о него локтями. Она встала рядом. Внизу спал Хогвартс. Чёрное озеро блестело в лунном свете. Где-то в лесу ухала сова. — Ты знала, что я иду сюда? — спросил он. — Нет. — Тогда почему пошла за мной? — Не знаю. — Она помолчала. — Просто... пошла. Как будто так было нужно. Он повернул голову и посмотрел на неё. В лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора — бледное, с резкими тенями под скулами. Но глаза были живыми. Серыми. Глубокими. — Ты единственный человек в этом замке, который знает, — сказал он наконец. — Не детали. Не подробности. Но... суть. То, что скрывается под всей этой... — он неопределённо повёл рукой, — ...малфоевской оболочкой. Пэнси знает меня с детства, но она видит только то, что хочет видеть: фамильный герб, деньги, статус. Снейп видит Пожирателя и сына Пожирателя. Крэбб и Гойл видит лидера. А ты... ты видишь. — Что? — Что мне больно. Постоянно. Что я не железный Малфой с фамильного портрета, а просто... — Он замолчал. — Просто человек, — закончила она. Он кивнул. Медленно. Как будто это признание стоило ему огромных усилий. — Я шесть лет пытался быть тем, кем меня хотели видеть, — продолжал он. — Отец хотел, чтобы я был наследником. Тёмный Лорд хотел, чтобы я был солдатом. Снейп хотел, чтобы я был... не знаю, кем-то, кто не опозорит факультет. А я пытался. Правда пытался. Но у меня не получалось. Я не мог быть жестоким, как Беллатриса. Не мог быть безжалостным, как мой отец. Я мог только притворяться. И я притворялся. Шесть лет. А потом появилась ты — и притворяться стало невозможно. Потому что ты чувствуешь всё. Каждую трещину. Каждую слабость. Каждую... — Он осёкся. Моргнул. Отвернулся к звёздам. — Каждую что? — спросила она. — Каждую боль. — Он выдохнул. — Я не знаю, кто я без этой боли. Без метки. Без фамилии. Без всего этого. Но ты... ты видишь меня. Не Малфоя. Не Пожирателя. Просто меня. И это... — Он замолчал. Гермиона смотрела на него. На его пальцы, сжимавшие каменный парапет. На его плечи, напряжённые, как натянутая тетива. На его лицо, обращённое к звёздам, — лицо человека, который только что сказал больше, чем планировал, и теперь не знает, что с этим делать. — Я не знаю причин, — сказала она тихо. — Я не знаю, что с тобой делают. Не знаю, кто. Но я знаю боль. Я чувствую её каждую ночь. И я здесь. Не потому, что так велит протокол. Не потому, что нас связывает зелье. А потому, что... — Она замолчала. — Потому что я хочу здесь быть. Он повернул голову. Их глаза встретились. — Этого достаточно, — сказал он. — Пока — достаточно. Она не ответила. Просто стояла рядом и чувствовала, как связь гудит между ними — тихо, ровно, как сердцебиение. Не боль. Не страх. Присутствие. Общее. Ветер усилился. Порыв пролетел над башней, трепля её волосы, выбившиеся из косы, и она поёжилась, хотя на ней была его мантия. Заметил ли он? Или просто почувствовал — через связь, через этот странный канал, который соединял их? Она не знала. Но он вдруг повернулся к ней всем телом, шагнул ближе — ближе, чем обычно, ближе, чем требовали приличия, — и взялся за края её мантии. Его пальцы коснулись ткани у самого горла — она почувствовала их тепло даже сквозь шерсть. Он застегнул верхнюю пуговицу. Медленно. Аккуратно. Не глядя ей в глаза — глядя на свои руки, на серебряную застёжку, на то, как ткань ложится ровнее. Потом поправил воротник — совсем чуть-чуть, едва заметным движением, — и одёрнул мантию на плечах, закутывая её плотнее. — Ты вечно мёрзнешь, — сказал он. Голос был ровным, но она слышала в нём что-то, от чего сердце забилось быстрее. — Если простудишься, я тоже почувствую. А у меня нет времени на простуду. — У тебя никогда нет времени. — У меня вообще ничего нет. Кроме трёх мантий, одну из которых ты присвоила. — Ты сам отдал. — Я не думал, что ты будешь носить её каждый день. — Она тёплая. — Я знаю. — Он всё ещё стоял близко — слишком близко. Она видела, как пульсирует жилка на его шее. Чувствовала запах его одеколона, смешанный с холодным ветром. — Ты поэтому её носишь? Потому что тёплая? — А почему ещё? Он не ответил. Просто посмотрел на неё — долго, странно, — и отступил на шаг. — Спокойной ночи, Грейнджер. — Спокойной ночи, Малфой. Они спустились вниз вместе. Так же молча. Так же в ногу. И на развилке коридоров — Гриффиндор налево, Слизерин направо — остановились. — Завтра в лабораторию, — сказала она. — Завтра. — Не опаздывай. — Я никогда не опаздываю. Это ты приходишь слишком рано. — Это называется пунктуальность. — Это называется «Грейнджер не может усидеть на месте». Она покачала головой, но не сдержала короткого смешка. Он заметил. Ничего не сказал, но его плечи — напряжённые, сжатые — чуть расслабились. И они разошлись по своим гостиным. Но связь между ними не спала. Она гудела — тихо, ровно, как сердцебиение. Как обещание. Как что-то, что больше не требовало слов. ——— Утро четверга началось с солнца. Настоящего, мартовского — ещё бледного, но уже тёплого, — которое заливало Большой зал через зачарованный потолок. Тот отражал небо без единого облака, и впервые за долгое время в воздухе пахло не снегом, а чем-то другим — может быть, весной, может быть, надеждой. Гермиона сидела за гриффиндорским столом, зажатая между Джинни и Гарри. Рон сидел напротив — он всё ещё дулся после их ссоры, но уже не так явно. По крайней мере, он перестал сверлить её взглядом каждый раз, когда она смотрела в сторону слизеринского стола. Сегодня он просто фыркал и отворачивался, утыкаясь в тарелку с овсянкой. Она посмотрела через зал. Драко сидел на своём обычном месте, выпрямив спину, и пил чай. Их взгляды встретились — на секунду, не больше, — но этого было достаточно. Она не улыбнулась. Он не кивнул. Они просто посмотрели друг на друга — и отвели глаза. Как будто так было всегда. Как будто это было самой нормальной вещью в мире. — Ты опять смотрела на него, — сказала Джинни, не поднимая головы от «Ежедневного Пророка». — Я смотрела в окно. — Окно в другой стороне. — Я смотрела на потолок. Там облака. — Там нет облаков. Гермиона вздохнула и взяла тост. Джинни перевернула страницу, даже не пытаясь скрыть улыбку. Гарри молчал. Он смотрел куда-то в пространство, и его лицо было задумчивым — не злым, не подозрительным, а просто... задумчивым. Как будто он пытался сложить кусочки головоломки, которая никак не складывалась. — Ты сегодня без его мантии, — заметил он вдруг. Гермиона опустила взгляд. На ней была её собственная мантия — та самая, гриффиндорская, с потёртой подкладкой. Мантия Малфоя осталась в спальне, аккуратно сложенная на стуле. Она не знала, почему надела сегодня свою. Может быть, потому что стало теплее. Может быть, потому что после вчерашнего вечера на Астрономической башне ей нужно было немного... дистанции. Хотя бы на один день. — Стало теплее, — сказала она. — Теплее, — повторил Гарри. — Значит, когда холодно — ты в его мантии. Когда тепло — в своей. — Это практично. — Это... — Гарри, — перебила Джинни, не отрываясь от газеты. — Оставь её в покое. Гарри замолчал. Но его взгляд — задумчивый, изучающий — говорил громче слов. Он что-то понял. Или почти понял. Гермиона не стала уточнять. Она доела тост, допила чай и поднялась из-за стола. День только начинался. Впереди были уроки, лаборатория, Слизнорт с его бесконечными отчётами. И вечер. Последний вечер этой главы. Она ещё не знала, что он принесёт, но что-то внутри неё — то самое, что она отказывалась называть, — тихо, но настойчиво говорило: всё изменится. Уже скоро. В лабораторию она пришла первой — как всегда. Разложила на столе пергаменты, проверила котлы, записала последние показатели. Зелье в колбе мерцало ровным серебристым светом — стабильное, почти идеальное. Она смотрела на него и думала о том, что это, пожалуй, единственное, что оставалось стабильным в её жизни за последние несколько недель. Дверь открылась. Вошёл Малфой — без стука, как всегда. Он был в хорошем настроении: она поняла это по тому, как он бросил мантию на стул (небрежно, но не зло), как закатал рукава (быстро, но не резко) и как посмотрел на неё (не холодно, а с тем самым выражением, которое она уже научилась распознавать: «я здесь, и это нормально»). — Ты сегодня в своей мантии, — заметил он, садясь напротив. — Стало теплее. — Теплее? На улице градусов пять, не больше. Ты же вечно мёрзнешь. — Сегодня нет. — Это потому что ты хочешь доказать себе, что можешь обойтись без моей мантии? — Я ничего не хочу доказывать. — Конечно. — Он взял пипетку и покрутил в пальцах. — Ты просто решила заморозить себя до смерти из чистого упрямства. Очень по-гриффиндорски. — Я не мёрзну. — Твои пальцы синие. — Это от чернил. — Чернила не делают пальцы синими. Чернила делают пальцы чёрными. Синими их делает холод. Я читал об этом в учебнике по физиологии. — Он чуть усмехнулся. — Да, Грейнджер, я тоже умею читать. Она не нашлась, что ответить. Вместо этого она придвинула к себе пергамент и начала записывать. Он хмыкнул — тихо, почти неслышно, — и тоже взялся за работу. Слизнорт вплыл в лабораторию ровно в четыре часа — как всегда, без предупреждения, как всегда, сияющий. Его усы топорщились, живот колыхался в такт шагам, а глаза блестели так, будто он только что обнаружил редчайший ингредиент в собственном буфете. — Мои дорогие! — Он всплеснул руками, увидев их за работой. — Четверг, а вы уже здесь! Я всегда говорил: истинный талант не знает выходных. Как продвигается отчёт? Гермиона подвинула к нему стопку пергаментов — три страницы, исписанные мелким почерком, с таблицами, графиками и ссылками на источники. — Здесь всё, профессор. Теоретическое обоснование, описание методики, результаты тестирования дистанции, анализ стабильности связи, предварительные выводы. Мы также приложили сравнительную таблицу с данными Трэверса и Бэгмена. Слизнорт схватил пергаменты и пробежал глазами. Его лицо озарилось — он выглядел так, будто держал в руках не студенческий отчёт, а как минимум Нобелевскую премию по магии. — Потрясающе! — воскликнул он. — Просто потрясающе! Это же настоящий научный труд! Я читал диссертации, которые были слабее! Вы понимаете, что вы создали? Вы не просто сварили зелье — вы открыли новую главу в истории эмпатической магии! Министерство будет в восторге! Я буду в восторге! Весь Хогвартс будет в восторге! — Мы просто сработались, — сказала Гермиона. — Сработались? — Слизнорт всплеснул руками. — Моя дорогая, это не «сработались»! Это синергия! Это алхимия! Это... это... — он запнулся, подбирая слово, — ...магический симбиоз! За все годы преподавания я видел сотни проектных пар — и ни одна из них не добилась таких результатов за такой короткий срок! А ведь вы начинали с совершенно разных позиций! Я помню, как в сентябре вы смотрели друг на друга так, будто каждый из вас мечтал, чтобы другой провалился сквозь землю! А теперь — посмотрите на себя! Вы лучшая пара, которую я видел за годы преподавания! Гермиона бросила взгляд на Малфоя. Малфой бросил взгляд на неё. В его глазах мелькнуло что-то — не насмешка, а скорее... согласие. Как будто он тоже слышал иронию в словах Слизнорта. «Лучшая пара». Они — лучшая пара. Те, кто шесть лет ненавидели друг друга. Те, кто теперь делили боль на двоих. — Спасибо, профессор, — сказал Малфой. Его голос был вежливым, но она слышала в нём лёгкую, едва уловимую нотку сарказма. — Мы старались. — Я вижу, мой мальчик, я вижу! — Слизнорт просиял ещё ярче, если такое вообще было возможно. — Я немедленно отправлю копию в Министерство! И, разумеется, на следующем заседании Клуба слизней вы будете почётными гостями! Оба! Никаких отговорок! Он ещё раз всплеснул руками, рассыпался в похвалах и выплыл из лаборатории, оставляя за собой шлейф дорогого одеколона и самодовольства. Дверь закрылась за Слизнортом. Тишина. Гермиона посмотрела на Малфоя. Малфой посмотрел на неё. — «Лучшая пара», — сказал он. — «Магический симбиоз», — добавила она. — «Алхимия». — Ты ведёшь статистику, сколько раз он нас похвалил? — Нет. Но, кажется, мы перешли от «образцового тандема» к «лучшей паре за годы преподавания». Это повышение. — Повышение, — повторила она. — Звучит как должность. Младшие научные сотрудники Малфой и Грейнджер. — Старшие, — поправил он. — После такого отчёта — точно старшие. Она фыркнула. Он чуть усмехнулся, но потом его лицо стало серьёзнее. — Знаешь, Слизнорт прав только в одном. Мы действительно сработались. — Я знаю. — Как старая супружеская пара, — добавил он, и уголок его рта дрогнул. — Ворчим, но работаем. Ты пилишь меня за опоздания, я пилю тебя за занудство. Ты следишь за температурой, я режу корень мандрагоры. Всё как в браке. Только без общих детей и фамильного серебра. — У тебя есть фамильное серебро. — У меня есть. Но ты его не получишь. Это фамильное. Передаётся по наследству. А ты — Грейнджер. Никакого серебра. — Переживу. — Я знаю. Ты вообще многое переживаешь. — Он посмотрел ей прямо в глаза, и его голос стал тише. — Но это больше, чем сработались, Грейнджер. Гораздо больше. Она выдержала его взгляд. — Я знаю. Он кивнул. Не улыбнулся. Просто кивнул, как будто они только что заключили безмолвное соглашение. А потом взял перо и начал что-то записывать в своём блокноте. И она тоже взяла перо. И они продолжили работать — молча, но это молчание говорило больше, чем все слова, которые они только что произнесли. Вечер опустился на Хогвартс тихо и мягко — первый по-настоящему весенний вечер за всю эту бесконечную зиму. Мартовское солнце, клонившееся к горам, красило небо в оттенки розового и золотого, а воздух, всё ещё прохладный, пах талым снегом, мокрой землёй и чем-то ещё — чем-то свежим, почти неуловимым, как обещание. Гермиона вышла из замка через боковую дверь, мимо теплиц, и спустилась по каменистой тропинке к озеру. Она знала, что найдёт его там. Он уходил к озеру, когда замок становился слишком тесным. Когда стены давили, а голоса в голове становились громче, чем хотелось бы. Она уже выучила его привычки — так же, как он выучил её. Он стоял у самой кромки воды, глядя на тёмную гладь. Ветер трепал его волосы, но он не поправлял их. Она подошла и встала рядом, и несколько секунд они просто молчали. Вода была почти чёрной, и в ней отражались первые звёзды. — Знаешь, о чём я думал сегодня? — сказал он вдруг. — О чём? — О том, что если бы в сентябре кто-нибудь сказал мне, что я буду стоять у озера с Гермионой Грейнджер и не захочу, чтобы этот момент заканчивался, — я бы решил, что этот кто-то выпил лишнего на матче по квиддичу. — А теперь? — А теперь я стою и думаю: может, это тот кто-то был прав, а я — нет. — Он повернул голову и посмотрел на неё. — За последние четыре недели я поменял своё мнение о тебе больше раз, чем за предыдущие шесть лет. Это... напрягает. Я не привык менять мнение. Я Малфой. У нас мнения передаются по наследству. — Может, это не мнения. Может, это просто ты наконец-то начал думать сам. — Звучит как оскорбление. — Это комплимент. — У тебя странные комплименты. — У меня странный напарник. Он хмыкнул. Не язвительно — скорее задумчиво. Снова уставился на озеро. — Я не хочу, чтобы это заканчивалось, — сказал он тихо. — Проект. Связь. Ты. Вот это всё. Я знаю, что это звучит... безрассудно. У нас меньше шести процентов. У меня метка. У меня задание. Но когда я с тобой — я забываю. Не о метке. Не о задании. О том, что я должен быть кем-то, кем не хочу быть. С тобой я просто... — Он замолчал, подбирая слово. — Просто ты, — сказала она. Он кивнул. — И это странно, — продолжал он. — Потому что раньше я думал, что «быть собой» — это значит быть Малфоем. Фамилия, герб, чистокровность. А теперь... я не знаю. Может, «быть собой» — это стоять у озера с гриффиндорской заучкой и не хотеть, чтобы вечер заканчивался. Она смотрела на него. На его лицо — бледное, с резкими тенями, но уже не затравленное, как в Выручай-комнате. На его пальцы, которые больше не дрожали. На его плечи, которые не были напряжены. — Я тоже не хочу, — сказала она. — Чтобы заканчивалось. Он повернул голову. Их взгляды встретились. И в этот момент — без слов, без прикосновений — что-то встало на место. Что-то, что росло между ними все эти недели. Не любовь. Не дружба. Что-то, чему не было названия ни в одном учебнике. — Тогда давай не заканчивать, — сказал он. — Пока. — Пока, — согласилась она. Они стояли у озера, пока последние отблески заката не угасли за горами. Пока звёзды не стали ярче. Пока холод не начал пробираться под мантии. А потом пошли обратно — вместе, шаг в шаг, как всегда. У развилки — Гриффиндор налево, Слизерин направо — они остановились. — Завтра в лабораторию, — сказала она. — Завтра. — И не опаздывай. У меня график. — Я помню. Три страницы. С таблицей. — С таблицей. Он покачал головой, но в его глазах — она видела — всё ещё теплился тот самый смех. Живой. Настоящий. — Спокойной ночи, Грейнджер. — Спокойной ночи, Малфой. И они разошлись. Но связь между ними не спала. Она гудела — тихо, ровно, как сердцебиение. Как обещание. Как что-то, что больше не требовало слов.