The anatomy of connection

«Тишина после — хуже, чем боль до».

— Из дневников Уилфреда Оуэна, 1917 г.

***

Она проснулась от боли. Нет, не так. Она проснулась, и боль уже была там — не острая, не резкая, а фоновая, как гул далёкого прибоя, как шум дождя за окном. Она лежала, глядя в полог кровати, и чувствовала, как левое предплечье ноет, тянет, пульсирует — не сильно, но настойчиво, как будто кто-то сжимал его невидимой рукой и не отпускал. Она уже знала этот рисунок. Знала его так же хорошо, как расписание уроков или оглавление «Расширенного курса зельеварения». Вот здесь — тупая, давящая боль, как от старого синяка: это метка, просто метка, она была там всегда, сколько Гермиона себя помнила в этой связи. Вот здесь — лёгкое жжение, как от потёртости: вчера он, кажется, тёр запястье о манжету, нервничал. А вот здесь — глубокая, тянущая боль, как от переутомлённой мышцы: он снова работал допоздна, снова сидел над Шкафом, снова не спал. Она могла бы начертить карту его боли. Нарисовать контур его тела и заштриховать болевые точки — красным то, что острое, синим то, что хроническое, жёлтым то, что появляется только по ночам. Она могла бы написать учебник. «Анатомия связи: практическое руководство по чтению чужой боли». С таблицами. С графиками. С примечаниями на полях. Она лежала, глядя в полог, и думала: когда чужое тело становится таким знакомым, что ты узнаёшь его по боли, — это уже не проект. Это уже не наука. Это что-то другое. Что-то, чему она не давала имя. Не потому что не могла. Потому что боялась. Она встала, умылась ледяной водой — та помогла проснуться, но не помогла избавиться от фоновой боли в предплечье, — и оделась. Его мантия висела на спинке стула, тёплая, тяжёлая, с серебряной брошью-змеёй на отвороте. Она коснулась броши кончиками пальцев. Изумрудные глаза тускло мерцали в утреннем свете. Она накинула мантию на плечи, запахнулась поплотнее и вышла в коридор. День начался. Большой зал гудел утренней суетой. Студенты тянулись к столам, зевая и кутаясь в мантии, и зачарованный потолок отражал бледное мартовское небо — серое, но с редкими просветами голубизны. Гермиона вошла и сразу посмотрела на слизеринский стол. Он уже был там. Сидел на своём обычном месте, выпрямив спину, и пил чай. Его платиновые волосы были зачёсаны идеально — слишком идеально, ни одна прядь не выбивалась, — и она уже знала: когда он выглядит так безупречно, это значит, что он прячется. Что внутри всё дрожит, а снаружи — фарфоровая маска. Она прошла к гриффиндорскому столу и села на своё обычное место. Гарри уже был там — но сегодня он не завтракал. Он сидел, подперев голову рукой, и смотрел в одну точку перед собой. Его яичница остыла, чай не тронут. Он выглядел так, будто не спал полночи. — Ты в порядке? — спросила она, наливая себе чай. — Да. — Пауза. — Нет. — Он потёр шрам. — Я опять видел его. Во сне. Вернее, я видел то, что видел он. Это было... — Он замолчал, подбирая слово. — Что? — Не знаю. Какой-то коридор. Тёмный. И он был... доволен. Очень доволен. Как будто что-то получилось. Что-то, чего он ждал. — Гарри поднял глаза. — Это плохо, Гермиона. Когда он доволен — это всегда плохо. — Ты говорил с Дамблдором? — Сегодня вечером. — Гарри наконец взял чашку, но пить не стал. Просто держал её в руках, глядя на тёмную поверхность чая. — Он сказал, что мы продолжим. Что есть ещё одно воспоминание. Самое важное. И что после него всё встанет на свои места. — Какое воспоминание? — Он не сказал. Но он выглядел... странно. Как будто знал что-то, чего не договаривал. — Гарри помолчал. — Он многое не договаривает в последнее время. Гермиона смотрела на него. На то, как он хмурится. На то, как его пальцы сжимают чашку. На то, как он снова и снова трёт шрам — привычка, которая вернулась к нему в этом году. Она знала: Гарри не просто волнуется. Он чувствует. Что-то надвигается. Что-то большое и тёмное, и он пока не может это остановить. — Ты справишься, — сказала она. — Ты всегда справляешься. — Я знаю. Просто... иногда это утомляет. — Он слабо усмехнулся. — Знаешь, что сказал Рон вчера? Он сказал: «Может, хватит уже этих уроков с Дамблдором? Ты выглядишь так, будто тебя каждый вечер пытают». Я сказал, что это не пытки. Это... подготовка. — А Рон? — Рон сказал, что подготовка не должна выглядеть как похороны. — Гарри покачал головой. — Он не понимает. Но я не виню его. Я бы тоже хотел не понимать. Гермиона коснулась его плеча — коротко, но он почувствовал. Поднял глаза. Кивнул. И снова уставился в чашку. В этот момент она снова почувствовала его — Малфоя. Его боль стала чуть острее. Она подняла голову и посмотрела через зал. Он смотрел на неё. Их взгляды встретились — на секунду, не больше. Короткий кивок. «Я в порядке». Враньё. Она чувствовала, что не в порядке, каждой клеткой. Но она не подошла. Не здесь. Не сейчас. Здесь были Гарри со своими шрамами, Рон со своим непониманием, Джинни со своим «Ежедневным пророком», Пэнси со своей ревностью. Здесь они были Грейнджер и Малфой. А кем они были в других местах — об этом знали только они двое. — Ты опять смотришь на него, — сказал Гарри. Без осуждения. Просто констатация факта. — Я знаю. — Он... — Гарри замолчал, подбирая слова. — С ним что-то происходит. Я не знаю что. Но он выглядит так же, как я себя чувствую. — Что ты имеешь в виду? — Как будто его что-то гложет. Как будто он тоже не спит по ночам. — Гарри поднял глаза. — Ты что-то знаешь? Гермиона не ответила. Просто смотрела на него — и молчала. — Ладно, — сказал Гарри. — Я не спрашиваю. Но если ты знаешь что-то, что может помочь... что может остановить то, что он замышляет... ты скажешь мне? — Если это поможет остановить что-то плохое — да. — А если это поможет ему? Она замерла. Гарри смотрел на неё — не осуждающе, не подозрительно, а просто... внимательно. Как будто он видел что-то, чего она сама ещё не понимала. — Я не знаю, — сказала она честно. — Но я надеюсь. Гарри кивнул. Взял тост. Начал жевать. И, кажется, впервые за утро действительно попробовал его на вкус. В лабораторию она пришла первой — как всегда. Зажгла светильники, проверила котлы, записала вчерашние показатели. Зелье в колбе мерцало ровным серебристым светом — стабильное, почти идеальное. Она смотрела на него и думала о том, что их проект, кажется, единственное, что оставалось стабильным в её жизни. Всё остальное — отношения с Роном, тревога за Гарри, его боль в левом предплечье, его сны, которые начали просачиваться в её собственные, — всё это менялось, двигалось, утекало сквозь пальцы. А зелье просто мерцало. Просто было. Как будто ждало, когда они поймут, что с ним делать дальше. Дверь открылась. Он вошёл — без стука, как всегда, — и она сразу поняла: что-то не так. Нет, он выглядел так же, как утром: идеально зачёсанные волосы, прямая спина, безупречная рубашка. Но его движения были другими. Слишком медленными. Слишком осторожными. Как будто каждое действие требовало от него усилий. Как будто он держал что-то внутри и боялся, что оно вырвется наружу. — Ты опоздал, — сказала она. Не потому что это было важно. Просто чтобы что-то сказать. — На четыре минуты. — Он снял мантию, бросил на стул. — Ты ведёшь счёт? — Я веду статистику. — Статистику моих опозданий. — И не только. — Она подвинула к нему пергамент. — Здесь данные по последней варке. Температура, вязкость, концентрация. Всё стабильно. Он сел напротив. Взял пергамент. Пробежал глазами. Но она видела: он не читает. Просто смотрит на цифры, и его мысли где-то далеко. — Малфой. — М? — Ты не читаешь. Он поднял глаза. Долго смотрел на неё. Потом отложил пергамент и откинулся на спинку стула. — Ты всегда всё замечаешь? — Это часть проекта. Наблюдение. — Наблюдение, — повторил он. — Ты наблюдаешь за мной. За моими опозданиями. За моей болью. За моими... — Он замолчал. Не договорил. — За твоими чем? — Ничего. Забудь. Она не забыла. Но не стала давить. Вместо этого она встала и подошла к котлу. Зелье нужно было помешать — ровно три раза против часовой, иначе концентрация нарушится. Она взяла мешалку и начала считать. Раз. Два. Три. Он молчал. Тишина в лаборатории была плотной, но не враждебной. Скорее — задумчивой. Как будто они оба думали об одном и том же и не знали, что с этим делать. Она закончила мешать и вернулась к столу. Он уже взял нож и начал нарезать корень мандрагоры — медленно, сосредоточенно, как будто это было единственное, что имело значение. Она села напротив и взяла перо. Они работали молча. Не потому что не о чем было говорить. А потому что слова были не нужны. Она протянула руку — он вложил в неё нужную склянку, не спрашивая. Он хмурился над расчётами — она подвинула ему свой пергамент, где уже исправила ошибку, которую он ещё не заметил. Он взял её пергамент. Пробежал глазами. Кивнул. Они работали, как два музыканта, играющих одну партитуру. Как два человека, которые провели вместе столько времени, что уже не нуждались в словах. Она знала, когда ему нужна пипетка. Он знал, когда ей нужно, чтобы он убавил огонь. Их движения синхронизировались без усилий — как дыхание. Как пульс. Как связь, которая гудела между ними, тихая, ровная, почти привычная. Дверь открылась. Слизнорт вплыл в лабораторию без предупреждения — как всегда, сияющий, как всегда, с блестящими глазами. — Мои дорогие! — Он всплеснул руками. — Пятница, а вы уже здесь! Я шёл мимо и решил проверить, как продвигается ваш проект. И я вижу — продвигается! Зелье выглядит превосходно! Просто превосходно! — Оно стабильно, профессор, — сказала Гермиона. — Мы работаем над следующей стадией. — Стабильно! — Слизнорт заглянул в котёл и просиял. — Вы знаете, что такое стабильность в эмпатических зельях? Это редкость! Это огромная редкость! Большинство экспериментальных зелий этого класса распадаются на второй неделе. А ваше держится уже месяц. Вы понимаете, что это значит? — Что мы хорошо работаем? — предположил Малфой. — Это значит, что вы — блестящий тандем! — Слизнорт хлопнул в ладоши. — Я уже говорил это, но скажу ещё раз: вы — лучшая пара, которую я видел за годы преподавания. Министерство прислало запрос на дополнительную информацию. Кажется, они хотят включить ваш отчёт в ежегодный сборник. Вы представляете? Студенческий проект — в министерском сборнике! Это неслыханно! — Мы польщены, профессор, — сказал Малфой. Его голос был вежливым, но она слышала в нём лёгкую нотку сарказма. Слизнорт, разумеется, ничего не заметил. Он ещё раз похвалил их, рассыпался в обещаниях «великого будущего» и выплыл из лаборатории, оставляя за собой шлейф одеколона и самодовольства. Дверь закрылась. Тишина. — Тандем, — сказал Малфой, глядя на дверь. — Звучит как болезнь. — Это и есть болезнь. — Неизлечимая. — Мы не пробовали всё. Он повернулся к ней. Их глаза встретились. — Ты правда хочешь пробовать? — спросил он. — Находить контр-зелье? Разрывать связь? Она молчала. Ответ был слишком страшным, чтобы произносить вслух. Потому что она не хотела. Потому что где-то глубоко внутри, под слоями логики, книг и привычной осторожности, она уже знала: связь — это не болезнь. Или болезнь, от которой она не хочет лечиться. — Я не знаю, — сказала она наконец. И это было правдой. И неправдой. Одновременно. Он смотрел на неё ещё секунду. Потом кивнул — как будто понял что-то, чего она не сказала. Взял нож и снова склонился над корнем мандрагоры. И они продолжили работать. Молча. Но это молчание говорило больше, чем все слова, которые они не произнесли. ——— В библиотеку она пришла сразу после завтрака. Субботнее утро было тихим и серым — мартовские облака затянули небо, и свет, падавший сквозь высокие окна, был бледным, размытым. Гермиона прошла между стеллажами, вдыхая запах старой кожи и пергамента, и направилась прямо к столу мадам Пинс. Библиотекарша подняла голову от своих записей и посмотрела на неё поверх очков. — Мисс Грейнджер. Суббота, восемь утра. Вы хотя бы завтракаете? — Да, мадам. Сегодня была овсянка. — И вы уже здесь. — Мадам Пинс вздохнула. — Что на этот раз? — Мне нужен допуск в закрытую секцию. Для проекта. — Для проекта, — повторила мадам Пинс. — Того самого, о котором профессор Слизнорт говорит на каждом углу? — Да, мадам. — Вам нужна записка от профессора. — Я знаю. Я сейчас её получу. Она вышла из библиотеки и направилась в сторону учительской. Слизнорта она нашла в его кабинете — он сидел за столом, заваленным пергаментами, и что-то писал, время от времени заглядывая в толстый фолиант. Он поднял голову, когда она постучала, и его лицо озарилось улыбкой. — Мисс Грейнджер! Какая приятная неожиданность! Проходите, проходите. Чем могу быть полезен? — Профессор, мне нужен допуск в закрытую секцию библиотеки. Для дополнительных исследований по нашему проекту. — Для дополнительных исследований! — Слизнорт просиял. — Похвально, мисс Грейнджер, очень похвально! А что именно вы ищете? Гермиона приготовила ответ заранее. Она знала: Слизнорт любил, когда его студенты проявляли инициативу, но он также любил знать, что именно они делают. Слишком много вопросов — и он заподозрит неладное. Слишком мало — и он не даст допуск. — Я хочу изучить исторические случаи эмпатических связей, — сказала она. — В нашем отчёте мы ссылаемся на Трэверса и Бэгмена, но в закрытой секции есть более старые источники. Например, трактаты семнадцатого века. Я хочу сравнить методологии и проверить, есть ли расхождения в описании стадий связи. — Стадий связи! — Слизнорт всплеснул руками. — Вы уже думаете о стадиях! А я говорил — говорил же! — что ваш случай уникален. И вы хотите подтвердить это историческими данными. Блестяще, мисс Грейнджер, просто блестяще! — Спасибо, профессор. Мне также нужны книги по физиологии магического резонанса. Мы с мистером Малфоем заметили, что связь... эволюционирует. — Она тщательно подбирала слова. — И я хочу понять, какие физиологические изменения могут сопровождать этот процесс. Слизнорт наклонил голову. Его глаза — обычно добродушные — на секунду стали острыми, изучающими. — Эволюционирует, — повторил он. — В каком направлении, если не секрет? — Мы пока не уверены. Именно это я и хочу выяснить. Он смотрел на неё ещё секунду. Потом кивнул — медленно, как будто что-то решал про себя. — Хорошо. Я дам вам допуск. Но, мисс Грейнджер, — он поднял палец, — будьте осторожны. Некоторые книги в закрытой секции... опасны. Не магией — знанием. Есть вещи, которые лучше не знать. Особенно в вашем возрасте. — Я понимаю, профессор. — Не сомневаюсь. — Он взял перо и быстро написал записку. — Вот. Этого должно хватить. И, мисс Грейнджер, — он протянул ей пергамент, — если вы найдёте что-то... тревожное... что-то, что касается безопасности вашей или мистера Малфоя... вы придёте ко мне? — Да, профессор. Он кивнул. Она взяла записку и вышла. В коридоре она на секунду остановилась, прижав пергамент к груди. «Будьте осторожны. Некоторые книги опасны не магией — знанием». Она не знала, что именно имел в виду Слизнорт. Но у неё было чувство — холодное, липкое, — что сегодня она это узнает. Мадам Пинс взяла записку, прочитала и кивнула. — Закрытая секция. Сектор С, стеллажи с четвёртого по седьмой. Книги не выносить. Никаких заклинаний внутри. Если книга начнёт кричать — немедленно позвать меня. Вопросы? — Кричать? — Иногда они кричат. Особенно те, что написаны тёмными магами. — Мадам Пинс поправила очки. — Я не шучу, мисс Грейнджер. Это не обычные книги. Они... впитывают. Эмоции. Боль. Иногда — кровь. Не все из них безопасны. Гермиона кивнула. Внутри что-то сжалось, но она не позволила себе отступить. Прошла через узкую дверь, которую мадам Пинс открыла для неё, и оказалась в закрытой секции. Здесь пахло иначе. Не пылью и пергаментом, как в основной библиотеке, а чем-то более тяжёлым — плесенью, старым воском, металлом. Как в подземелье. Как в склепе. Стеллажи были выше, темнее, и книги на них выглядели так, будто их не открывали десятилетиями. Некоторые корешки были выцветшими, другие — тёмными, с потрескавшейся кожей. Она провела пальцем по одному из них и почувствовала слабый, едва уловимый пульс. Она шла вдоль стеллажей, читая названия. «Тёмные связи: от древности до современности». «Физиология магического резонанса» — это она уже читала. «Кровные клятвы и их последствия». «Эмпатические ритуалы: история и практика». А потом — она увидела его. Тяжеленный фолиант в переплёте из драконьей кожи. Корешок был тёмно-зелёным, почти чёрным, и на нём не было названия — только символ, вытесненный золотом: два сердца, соединённые одной нитью. Она сняла книгу с полки. Кожа была холодной, почти ледяной, и пахла плесенью и чем-то ещё — металлическим, как старая кровь. Она открыла книгу. Страницы были тонкими, как луковая шелуха, и пожелтевшими от времени. Почерк — мелкий, нервный, с наклоном влево. На титульном листе значилось: «О природе магических уз. Трактат о связях, рождённых вне крови и клятвы». Автор — Аларик Грейвз, 1743 год. Она начала читать. Первые главы были знакомы — теория, классификация, исторические примеры. Она уже встречала эти идеи у Трэверса. Но чем дальше она читала, тем более... личным становился текст. Грейвз перестал быть учёным. Он стал человеком. «Я хотел разделить её страдания. Когда моя жена умирала от драконьей оспы, я не мог смотреть на неё и ничего не делать. Я был молод. Я был глуп. Я думал, что связь, созданная зельем тактильной эмпатии, позволит мне взять часть её боли на себя. Я не знал, что разделю её кошмары. Я не знал, что буду видеть её сны — сны, в которых она умирает снова и снова, а я стою рядом и ничего не могу сделать. Я не знал, что когда она умрёт, её боль останется во мне. Навсегда». Гермиона захлопнула книгу. Её тошнило. Не от книги — от понимания, куда всё идёт. Сны. Эмоции. Боль, которая остаётся навсегда. Если связь продолжит эволюционировать, они не просто будут чувствовать друг друга. Они станут друг другом. И когда один умрёт — второй останется с этой пустотой. Навсегда. Она прижала ладонь к амулету. Он был тёплым. Живым. Где-то там, в другом конце замка, он ходил, дышал, чувствовал. И его боль — та самая, в левом предплечье, — всё ещё пульсировала под её кожей. Она не хотела, чтобы это исчезало. И это пугало её больше всего. Она снова открыла книгу. Перечитала последний абзац. «Связь, рождённая зельем, проходит три стадии. Первая — боль. Вторая — сны. Третья — эмоции. При наступлении третьей стадии разрыв становится смертельным для обоих». Смертельным. Для обоих. Она закрыла книгу. Положила её на стол. И долго сидела, глядя на символ на обложке — два сердца, соединённые одной нитью, — и думала: что же они наделали? Из библиотеки она вышла с тяжёлым сердцем. Книга Грейвза всё ещё лежала на столе в закрытой секции — она не стала её прятать, просто оставила раскрытой на той самой странице, где говорилось о трёх стадиях. Мадам Пинс не будет спрашивать. Мадам Пинс вообще редко спрашивала о чём-то, что происходило в закрытой секции. А ей нужно было время, чтобы переварить прочитанное. Чтобы понять, что с этим делать. Она прошла через пустой коридор, рассеянно касаясь пальцами каменной стены. Мысли кружились, как осенние листья. Смертельно для обоих. Три стадии. Сны. Эмоции. Боль, которая остаётся навсегда. Она думала о том, что должна рассказать ему. И о том, что, возможно, он уже знает. Может быть, он чувствует то же, что и она. Может быть, они уже на грани третьей стадии и просто не хотят это признавать. — Грейнджер. Она остановилась. Голос был знакомым — резким, с теми самыми интонациями, которые она слышала шесть лет подряд. Она обернулась. Пэнси Паркинсон стояла у окна, прислонившись плечом к каменному косяку. На этот раз она была одна — без Забини, без свиты. Её тёмные волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбилось несколько прядей, и она не поправляла их. Мантия была накинута на плечи кое-как, а под глазами — Гермиона заметила это сразу — лежали тени. Такие же, как у Малфоя. Такие же, как у всех, кто не спал эту ночь. — Паркинсон, — сказала Гермиона, останавливаясь. Пэнси отлепилась от косяка и сделала шаг вперёд. Её движения были резкими, дёргаными, как у человека, который долго держал что-то внутри и наконец решил выпустить. — Ты слишком много времени проводишь с Малфоем, — сказала она. — Слишком много. Это уже ни для кого не секрет. Даже Слизнорт заметил. Даже Крэбб и Гойл заметили, а они, поверь мне, не самые наблюдательные люди в этой школе. — Это проект, — сказала Гермиона. Её голос прозвучал спокойно, хотя внутри всё сжалось. — Мы работаем над зельем. Слизнорт требует отчётов. Министерство требует отчётов. Это не то, что ты думаешь. — Не то, что я думаю? — Пэнси коротко рассмеялась. Смех был лающим, злым, но в нём слышалась трещина. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? Ты — гриффиндорская заучка, он — слизеринский наследник. Вы сидите вместе на уроках. Вы вместе ходите в Хогсмид. Ты носишь его мантию — его мантию, Грейнджер, я её узнала, у неё серебряная застёжка в виде змеи. Ты смотришь на него через зал так, будто вы одни в этом чёртовом замке. И ты хочешь, чтобы я поверила, что это просто проект? Гермиона молчала. Пэнси шагнула ближе. — Что ты с ним делаешь? — спросила она. Голос стал тише, но не мягче. Скорее — опаснее. — Что ты ему даёшь? Зелье? Приворот? Он сам не свой последние недели. Бледный, дёрганый, шарахается от каждого шороха. Раньше он хотя бы разговаривал со мной. Пусть колко, пусть не всегда приятно, но разговаривал. А теперь он даже не смотрит в мою сторону. Как будто меня нет. Как будто нас всех нет. Кроме тебя. Гермиона смотрела на неё. На то, как подрагивают её губы. На то, как она сжимает и разжимает кулаки, не зная, куда деть руки. На то, как её глаза — тёмные, всегда такие уверенные — сейчас блестят. Не от злости. От чего-то другого. — Я ничего ему не даю, Паркинсон, — сказала она. — Никаких зелий. Никаких приворотов. Мы просто... работаем. — Работаете, — повторила Пэнси. — Ты постоянно твердишь это слово. «Работаем». «Проект». «Отчёты». Но я не слепая. Я видела, как ты смотришь на него. Как он смотрит на тебя. Как он... — Она замолчала. Сглотнула. — Как он расслабляется, когда ты входишь. Я знаю его с детства, Грейнджер. С детства. Мы вместе выросли. Я знаю его любимый сорт чая, но только если заваривать ровно три минуты, иначе он говорит, что это «помои». Я знаю, что он боится высоты, хотя никогда в этом не признается, — ты знала об этом? Он не подходит к краю Астрономической башни ближе чем на фут. Я знаю, что он ненавидит, когда его будят рано, и что он не ест тыквенный пирог, потому что в детстве объелся им на Рождество и его стошнило прямо на парадную мантию отца. Я знаю всё это. А ты — ты появилась месяц назад. И уже... Она замолчала. Её голос сорвался, и в наступившей тишине Гермиона услышала то, чего Пэнси не говорила вслух. «Я знаю его всю жизнь. А он выбрал тебя». — Пэнси... — начала Гермиона, но та перебила её: — Что ты о нём знаешь? — В её голосе было отчаяние — настоящее, глубокое, как открытая рана. — Что ты знаешь такого, чего не знаю я? Почему ты? Почему не я? Я была рядом с ним все эти годы. Я поддерживала его, когда его отец... когда Люциус... когда всё это началось. Я молчала, когда он срывался на мне. Я делала вид, что не замечаю, когда он врал. Я была рядом. Всегда. А ты — ты просто пришла и... забрала его. — Я никого не забирала. — Забрала. — Пэнси подняла глаза, и Гермиона увидела в них слёзы. Настоящие. Не наигранные. — Просто ты этого даже не заметила. Потому что тебе всё равно. Тебе всегда было всё равно на нас — на слизеринцев, на «врагов», на всех, кто не вписывается в твою гриффиндорскую картину мира. Ты смотришь на меня и видишь только Пожирательницу. Потенциальную угрозу. Дочь тёмной семьи. А я... — Она замолчала. Провела рукой по лицу — резко, почти грубо, стирая непрошеные слёзы. — Я просто девушка, которая любит его. Понятно? Просто девушка. И я не знаю, что мне теперь делать. Тишина. В коридоре было так тихо, что Гермиона слышала, как бьётся её собственное сердце. Она смотрела на Пэнси — на её покрасневшие глаза, на её дрожащие губы, на её руки, которые она сжала в кулаки, чтобы не дрожали, — и впервые за шесть лет видела не врага. Не соперницу. Не злобную слизеринскую девицу, которая травила её с первого курса. А человека. Раненого. Сломленного. Такого же, как он. — Я не знала, — сказала Гермиона. — Про чай. Про высоту. Про тыквенный пирог. — Она помолчала. — Но я знаю, что ему больно. Постоянно. Что он не спит по ночам. Что его левая рука болит так, будто её жгут изнутри. Что он притворяется перед всеми — кроме... Она замолчала. — Кроме тебя, — закончила Пэнси. Её голос был глухим, безжизненным. — Кроме тебя. А я — я даже этого не знала. Он никогда не говорил мне. Никогда не показывал. А тебе — показал. — Это не потому, что я особенная. — Гермиона покачала головой. — Это потому, что он не мог скрыть. Связь... наш проект... он просто не мог. — Связь, — повторила Пэнси. — Вы всё время говорите о связи. Но я думаю, что эта связь — не только магия. Я думаю, она была между вами задолго до того, как вы выпили своё зелье. Может быть, с первого курса. Может быть, всегда. Гермиона не ответила. Да и что тут было отвечать? Пэнси вытерла глаза рукавом — грубо, по-детски, — и выпрямилась. Теперь она снова была похожа на себя прежнюю: подбородок вздёрнут, плечи расправлены. Но что-то в ней изменилось. Как будто она только что сняла маску — и теперь не знала, надевать ли её обратно. — Я не извиняюсь, — сказала она. — За всё, что я тебе говорила. За «грязнокровку». За всё. Ты мне не подруга. И никогда ею не будешь. Но... — Она замолчала. Сглотнула. — Если ты сделаешь ему больно, я тебя прокляну. Серьёзно. У меня есть связи. И я умею ждать. — Я не сделаю ему больно. — Ты уже делаешь. — Пэнси развернулась и пошла по коридору. Её каблуки застучали по каменным плитам — быстро, нервно, сбивчиво. — Ты делаешь ему больно просто тем, что существуешь. Так же, как и он тебе. Это неизбежно. Когда любишь кого-то — это всегда больно. А вы... вы даже не понимаете, во что ввязались. Она завернула за угол и исчезла. Гермиона осталась стоять в пустом коридоре, прижимая ладонь к груди — туда, где под мантией висел амулет. Он был тёплым. Живым. Связь гудела — тихо, ровно, как сердцебиение. И она думала о том, что сказала Пэнси. «Когда любишь кого-то — это всегда больно». Она не знала, любит ли она его. Она вообще не знала, что значит это слово применительно к ним. Но она знала, что его боль — это её боль. Что его страх — это её страх. Что его жизнь теперь как-то странно, необъяснимо переплелась с её собственной. И, кажется, это и было ответом. Коридоры Хогвартса были пусты и тихи. Субботний вечер — время, когда студенты разбредались по гостиным или сидели в библиотеке, доделывая то, что не успели за неделю. Гермиона шла по восточному крылу, и её шаги отдавались от каменных плит гулко, одиноко. Она думала о Пэнси. О её глазах — тёмных, блестящих от непролитых слёз. О том, как дрожал её голос, когда она сказала: «Я просто девушка, которая любит его». О том, как она вытирала слёзы рукавом — грубо, по-детски, — и как пыталась сохранить лицо, хотя лицо уже было потеряно. Гермиона не знала, что чувствует по этому поводу. Жалость? Да, пожалуй. Понимание? Странно, но да — она понимала Пэнси больше, чем хотела бы признать. Потому что Пэнси была права в одном: когда любишь кого-то, это всегда больно. А они с Малфоем — они даже не понимали, во что ввязались. Или понимали, но отказывались называть это своими именами. Она свернула в боковой коридор, ведущий к седьмому этажу. Здесь было ещё тише — только ветер за окнами да далёкий гул магических труб в стенах. Она думала о книге Грейвза. О трёх стадиях. О том, что разрыв на третьей стадии смертелен для обоих. О том, что они, возможно, уже подошли к этой грани и даже не заметили. Она думала о нём. О том, где он сейчас. О том, что он, наверное, опять сидит в Выручай-комнате — один, в темноте, — и... Резкая боль пронзила голову. Она остановилась так внезапно, что пошатнулась и едва не упала. Перед глазами всё поплыло — коридор, факелы, каменные стены — всё закружилось, как в калейдоскопе, и на мгновение ей показалось, что она видит не коридор, а что-то другое. Какой-то зал. Огромный. Тёмный. С каменным полом и зелёными вспышками света. И лицо — бледное, искажённое, с красными глазами, — которое нависало над ней, заслоняя всё. Её собственные глаза закатились. Она почувствовала, как подкашиваются колени, и выставила руку, чтобы опереться о стену. Камень был холодным, шершавым — это помогло. Это вернуло её. Видение исчезло так же резко, как появилось. Коридор снова стал коридором. Факелы — факелами. Тишина — тишиной. Она стояла, прижавшись лбом к холодной стене, и тяжело дышала. Сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами всё ещё стояла картинка: зелёный свет, каменный пол, красные глаза. Это был не её сон. Не её воспоминание. Это был он. — О Господи, — прошептала она. Она не знала, что это было. Может быть, случайный прорыв. Может быть, первый признак того, что связь переходит на вторую стадию. Может быть, просто её воображение разыгралось после прочитанного. Но она знала одно: это было по-настоящему. Так же реально, как боль в его предплечье. Так же реально, как его сердцебиение, которое она чувствовала каждую ночь. Она отлепилась от стены и заставила себя идти дальше. Ноги дрожали. Руки дрожали. Но она шла — потому что знала: он там, в Выручай-комнате, и ему, возможно, ещё хуже, чем ей. И она должна быть рядом. Даже если не может помочь. Даже если может только сидеть и молчать. Она дошла до знакомой стены и прошла мимо трижды. «Мне нужно найти Драко Малфоя. Мне нужно найти Драко Малфоя. Мне нужно найти Драко Малфоя». Дверь появилась. Она толкнула её и вошла. Внутри было темно и тихо. Выручай-комната сегодня приняла форму их убежища — того самого, с приглушённым светом, старым диваном и книжными полками вдоль стен. В углу тихо потрескивал зачарованный камин, отбрасывая на стены дрожащие оранжевые тени. Пахло пылью, старым деревом и чем-то ещё — может быть, озером, может быть, холодом мартовской ночи. Он сидел на полу, прислонившись спиной к груде старых кресел. Глаза были закрыты, голова запрокинута назад. Рубашка измята, рукава закатаны до локтей — она видела край метки, выглядывающий из-под ткани, и тонкие белые линии старых шрамов. Он не шевельнулся, когда она вошла. Но она знала: он не спит. Просто ждёт. Она закрыла за собой дверь и подошла ближе. Села рядом — не спрашивая разрешения. Просто опустилась на пол, подобрав ноги, и прижалась плечом к его плечу. От него пахло одеколоном — тем самым, древесным, с горьковатой нотой, — и пылью Выручай-комнаты. Тишина длилась долго. Она не нарушала её. Просто сидела и чувствовала, как его боль — тупая, давящая — постепенно становится тише. Как будто её присутствие помогало. Как будто он ждал её — и дождался. — Ты чувствовала сегодня ночью? — спросил он наконец. Голос был тихим, хриплым. Глаз он не открыл. — Да. — Это было... не просто боль. — Я знаю. Он открыл глаза и повернул голову. В свете камина его лицо казалось высеченным из мрамора — бледное, с резкими тенями под скулами. Но глаза были живыми. Серыми. Внимательными. — Что ты знаешь, Грейнджер? Она выдержала его взгляд. — Я знаю, что связь растёт. Что скоро мы будем чувствовать не только боль. Эмоции. Может быть, сны. — Она помолчала. — Я сегодня кое-что видела. Когда шла сюда. Это было похоже на... обрывок. Как будто я заглянула в чью-то голову. Там был зал. Тёмный. И зелёный свет. И лицо. Лицо, которое... — Которое ты не хочешь вспоминать, — закончил он. Голос был глухим, без цвета. — Ты знаешь, о чём я? — Знаю. — Он отвёл взгляд и уставился в камин. — Это был не сон. Это было воспоминание. Моё воспоминание. О том, как я получил метку. О том, как он... — Он замолчал. Его пальцы, лежавшие на колене, сжались в кулак. — Я не хотел, чтобы ты это видела. — Я знаю. — Ты не должна была это видеть. — Я знаю. — Она положила ладонь на его сжатый кулак. Не сжимая. Просто касаясь. — Но я увидела. И я всё ещё здесь. Он долго смотрел на неё. Потом его пальцы медленно, нехотя разжались. Он не взял её за руку — просто позволил её ладони лежать поверх его. И это было больше, чем прикосновение. Это было доверие. — Связь растёт, — сказал он. — Быстрее, чем мы думали. Скоро ты увидишь всё. Каждую ночь. Каждое воспоминание. Всё, что я пытался спрятать. — Я знаю. — Ты будешь видеть мои сны. А я — твои. Ты понимаешь, что это значит? Ты не сможешь спрятаться. Я не смогу спрятаться. Всё, что ты прячешь — всё, что ты держишь внутри, — я увижу. И ты увидишь моё. Ты готова к этому? — Нет, — сказала она честно. — Но я не хочу, чтобы ты останавливался. — Почему? — Потому что мы уже зашли слишком далеко. И потому что... — Она замолчала. — Потому что я не хочу притворяться. Не с тобой. Он смотрел на неё. Долго. Как будто что-то решал про себя. Потом кивнул — коротко, почти незаметно. — Тогда ты узнаешь обо мне такое, что тебе не понравится. — Я уже знаю. — Нет. — Он покачал головой. — Не знаешь. Его голос был тихим, без цвета. Она чувствовала, как её собственное сердце сжимается. Или это его? Она не знала. И, кажется, это уже не имело значения. Тишина снова сомкнулась над ними, но теперь она была другой — не напряжённой, а задумчивой. Как будто они оба переваривали то, что только что произошло. Он смотрел в камин, она — на их руки, всё ещё лежащие рядом. Его ладонь была тёплой, и она чувствовала, как под кожей бьётся его пульс — ровный, спокойный. — Я сегодня говорила с Пэнси, — сказала она. Он повернул голову. — Пэнси? О чём? — О тебе. О нас. — Гермиона чуть усмехнулась. — О том, что я «забрала» тебя. Она сказала, что знает твой любимый сорт чая. Что ты боишься высоты. Что тебя стошнило тыквенным пирогом на парадную мантию отца. Он моргнул. Потом — совершенно неожиданно — фыркнул. — Она рассказала тебе про пирог? — Рассказала. — Это было в детстве. Мне было шесть. Я объелся на Рождество, и... — Он замолчал, покачал головой. — Она не должна была рассказывать. Это конфиденциальная информация. — Она была расстроена, Малфой. По-настоящему. Она плакала. — Гермиона помолчала. — Она любит тебя. Давно. А ты... ты даже не смотришь в её сторону. Он отвёл взгляд. Уставился в камин. Пламя плясало на поленьях, и тени дрожали на его лице. — Я знаю, — сказал он тихо. — Знаю, что она... Но я не могу. Не так. Не с ней. Она хочет видеть того Малфоя, которого знала в детстве. А того Малфоя больше нет. Может, никогда и не было. — Ты говорил с ней об этом? — Нет. — Может, стоит? — Она повернулась к нему. — Не чтобы дать ей надежду. А чтобы она поняла. Чтобы не думала, что дело в ней. Ты же знаешь, как это бывает: когда кто-то отворачивается, ты думаешь, что с тобой что-то не так. Что ты недостаточно хорош. Что ты... недостаточен. Он посмотрел на неё. — Ты говоришь это как человек, который знает, о чём говорит. — Потому что знаю. — Она пожала плечами. — Рон. Он смотрит на меня и видит ту Гермиону, которую знал шесть лет. А я уже не та. И он не понимает, что изменилось. Думает, что дело в нём. Что он что-то сделал не так. А дело не в нём. Дело во мне. И в тебе. И в этой чёртовой связи. — Ты говорила с ним? — Пыталась. Он не слушает. Он злится. Он... — Она замолчала. — Он сказал, что я изменилась. Что я уже не та Гермиона, которая была в сентябре. И он прав. Я изменилась. Но он думает, что это плохо. А я... я не знаю. Малфой долго смотрел на неё. Потом сказал: — Тебе нужно помириться с ним. Она моргнула. — Что? — С Уизли. Помириться. — Он говорил медленно, как будто пробовал слова на вкус. — Я знаю, что ты думаешь: «Малфой советует мне помириться с Уизли, мир сошёл с ума». Но я серьёзно. Он твой друг. Вы прошли через многое вместе. Из-за меня ты его теряешь. А это... неправильно. — Я не теряю его из-за тебя. Я теряю его из-за того, что он не может принять меня такой, какая я есть. — Может, ему просто нужно время. — Он пожал плечами. — Уизли не самый быстрый мыслитель, но он не дурак. Когда-нибудь он поймёт. А пока... не отталкивай его. Не из-за меня. Я не стою того, чтобы ты теряла друзей. Она смотрела на него. На его бледное лицо. На его усталые глаза. На то, как он говорил это — не с горечью, не с жалостью к себе, а просто как факт. «Я не стою того». Как будто это было очевидно. Как будто он сам в это верил. — Ты стоишь больше, чем думаешь, — сказала она. Он не ответил. Просто смотрел в огонь. — И насчёт Пэнси, — продолжала она. — Я не говорю, что ты должен... отвечать на её чувства. Но, может быть, не стоит её игнорировать. Она переживает за тебя. Она видит, что тебе плохо, и не понимает, почему ты не даёшь ей помочь. Может быть, просто поговори с ней. Объясни. Не про Шкаф, не про задание — просто... скажи, что дело не в ней. Что она не сделала ничего плохого. Что ты ценишь её — как друга, как человека, который был рядом всё это время. — Ты правда этого хочешь? — Он повернулся к ней. — Чтобы я поговорил с Пэнси? После всего, что она тебе говорила? — Она называла меня грязнокровкой. — Гермиона пожала плечами. — Ты тоже меня так называл. И ничего — сидим тут, разговариваем. Люди меняются. Или, по крайней мере, могут попытаться. Он долго смотрел на неё. Потом уголок его рта дрогнул. — Ты невозможна. — Ты повторяешься. — Потому что это правда. — Он снова уставился в камин. — Ладно. Я поговорю с Пэнси. Не обещаю, что это будет приятный разговор. Но я попробую. — Хорошо. — А ты поговоришь с Уизли. — Это не одно и то же. — Нет. — Он чуть усмехнулся. — Уизли хотя бы не называл тебя грязнокровкой. У него преимущество. — Он называл тебя хорьком. — Это другое. Хорёк — это почти комплимент. Хорьки симпатичные. Она фыркнула. Он заметил. Ничего не сказал, но его плечи — напряжённые, сжатые — чуть расслабились. — Знаешь, — сказала она, — ты странный. Сначала советуешь мне помириться с Роном, потом соглашаешься поговорить с Пэнси. Кто ты и что ты сделал с Драко Малфоем? — Драко Малфой устал. — Он откинулся на кресла за спиной. — Драко Малфой не спал две ночи. Драко Малфой связан с гриффиндорской заучкой и уже не знает, где заканчивается он и начинается она. Так что да — возможно, я не совсем тот Драко Малфой, которого ты знала. Привыкай. — Я уже привыкла. — Я знаю. — Он закрыл глаза. — Это и пугает. Она не ответила. Просто сидела рядом и чувствовала, как связь гудит между ними — тихо, ровно, как сердцебиение. Не боль. Не страх. Присутствие. Общее. Из Выручай-комнаты она вышла с тёплым чувством — тем самым, которое всегда появлялось после их разговоров. Но сегодня оно смешивалось с тревогой. Он сказал: «Поговори с Уизли». Она не обещала. Но знала, что он прав. Гостиная Гриффиндора встретила её гулом голосов. Субботний вечер был в разгаре: Симус и Дин играли в шахматы, Лаванда и Парвати что-то обсуждали, склонившись над журналом, Джинни сидела у камина с неизменным вязанием. Рон был там же — в своём обычном кресле, сгорбившись над тарелкой с пирогом. Вид у него был мрачный. Гермиона подошла и села в кресло напротив. Он не поднял головы, но его челюсть сжалась — он знал, что она здесь. И, кажется, уже приготовился к обороне. — Привет, — сказала она. — Привет. — Как тренировка? — Нормально. — Он отломил кусок пирога. — Вуд гонял нас до седьмого пота. Говорит, к матчу с Когтевраном мы должны быть в идеальной форме. — Вы будете. Вы всегда в идеальной форме. Он что-то буркнул. Тишина. Она смотрела на него. На его рыжие волосы, которые торчали во все стороны после душа. На его большие руки, которые он не знал куда деть. На его лицо — веснушчатое, упрямое, родное. Ей вдруг стало грустно. За всё, что между ними изменилось. За всё, что она не могла объяснить. — Рон, я хочу поговорить. — О чём? — Он наконец поднял глаза. — О Малфое? О том, как ты проводишь с ним все выходные? О том, как ты смотришь на него через зал, будто он — единственный человек в этом замке? Нет, спасибо. Я уже всё понял. — Что ты понял? — Что ты выбрала его. — Его голос был глухим, но в нём не было злости. Только усталость. — Ты выбрала Малфоя. После всего. После шести лет. После того, что он нам сделал. После того, что он тебе говорил. Ты выбрала его. А меня... меня ты не выбрала. — Рон... — Я не виню тебя. — Он отодвинул тарелку. — Ну, может, немного виню. Но я не злюсь. Уже нет. Я просто... — Он замолчал, подбирая слово. — Я просто не понимаю. Что в нём такого? Почему он? Почему не... Он осёкся. Но она услышала то, что он не сказал. — Рон, — сказала она тихо, — я тебя не выбирала. Ни тогда, ни сейчас. Потому что это не выбор. Я не выбирала между тобой и Малфоем. Это другое. — Что — другое? — Связь. — Она прижала ладонь к амулету. — Проект. Зелье. То, что случилось с нами в лаборатории. Мы связаны, Рон. Физически. Когда ему больно — мне больно. Когда ему страшно — я это чувствую. Это не романтика. Это... анатомия. И я не могу это игнорировать. Даже если бы хотела. Рон смотрел на неё. Долго. Как будто пытался переварить услышанное. — Ты говоришь «анатомия», — сказал он наконец. — Но я видел, как ты на него смотришь. Это не анатомия. Это что-то другое. — Может быть, — согласилась она. — Но я не знаю, что. И я не прошу тебя понимать. Я прошу тебя... принять. Что я изменилась. Что я уже не та Гермиона, которая была в сентябре. И что мне нужен мой друг. Мой лучший друг, который был со мной с первого курса. Который спас меня от тролля. Который пошёл со мной в Тайную комнату. Который... — Который всегда будет с тобой, — закончил он. Его голос дрогнул. — Даже если ты выберешь Малфоя. Даже если ты выберешь кого угодно. Я всегда буду. Просто... иногда это больно, понимаешь? — Понимаю. — И мне нужно время. — Я знаю. Он кивнул. Взял вилку. Снова начал есть пирог. Она не двигалась. Просто сидела рядом — как сидела с Малфоем в Выручай-комнате, как сидела с Гарри у камина, как сидела со всеми, кто был ей дорог. Присутствие. Больше, чем слова. — Знаешь, — сказал Рон, не поднимая глаз, — если он сделает тебе больно, я его прокляну. — Джинни сказала то же самое. И Гарри. И, кажется, Пэнси Паркинсон. — Паркинсон? — Рон поднял бровь. — Слизеринская гарпия? Зачем ей тебя защищать? — Она не меня. Она его. — Гермиона чуть усмехнулась. — У меня теперь есть армия защитников, Рон. Ты не один. — Армия, — проворчал он. — Только этого не хватало. Армия Гермионы Грейнджер. Скоро ты захватишь Хогвартс. — Я подумаю над этим. Он фыркнул. Не раздражённо — почти весело. И она поняла: лёд тронулся. Не растаял. Но треснул. А это уже было началом.

Гостиная слизерина 

Он не обещал ей, что поговорит с Пэнси. Он сказал: «Я попробую». И теперь, сидя в гостиной Слизерина, он думал о том, что «попробую» — это, пожалуй, самое дурацкое слово, которое он когда-либо произносил. Потому что пробовать — значит делать. А делать — значит сидеть здесь, в этом чёртовом зелёном полумраке, и ждать, когда Пэнси спустится из спальни. Гостиная Слизерина была пуста. Воскресный вечер — кто-то ещё не вернулся из Хогсмида, кто-то сидел в библиотеке, кто-то просто не хотел находиться в этом холодном, пропитанном водой и тёмной магией месте. Он сидел в своём обычном кресле у камина — того самого, где они с Пэнси провели сотни вечеров, обсуждая преподавателей, родителей, планы на будущее. Тогда всё было проще. Тогда он ещё не носил метку. Тогда он ещё не был связан с Гермионой Грейнджер. Она спустилась через полчаса. Он услышал её шаги раньше, чем увидел её — быстрые, лёгкие, сбивчивые. Она всегда ходила так, когда нервничала. Он знал эту походку с детства. — Ты здесь, — сказала она, останавливаясь в дверях. Её голос был ровным, но он слышал в нём что-то, похожее на трещину. — Я думала, ты в Выручай-комнате. С ней. — Я был там. Теперь я здесь. — Он кивнул на кресло напротив. — Сядь. Она не двинулась с места. Просто стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него. Её лицо было бледным, под глазами — тени, такие же, как у него. Она выглядела так, будто не спала несколько ночей. Может быть, так и было. — Зачем ты меня позвал? — спросила она. — Если хочешь сказать, чтобы я держалась подальше от твоей гриффиндорской подружки, то не утруждайся. Я уже поняла. Ты выбрал её. — Я никого не выбирал. — Ты выбрал. — Она шагнула ближе. — Ты просто этого не замечаешь. Ты никогда не замечаешь. Ты ходишь по этому замку, как будто ты один, как будто никто не видит, что с тобой происходит, но я вижу! Я всегда видела! И я... — Она замолчала. Голос сорвался. — Сядь, — повторил он. Тихо. Без приказа. Просто просьба. Она села. Медленно. Как будто каждое движение давалось ей с трудом. Её руки дрожали — она сжала их в кулаки, чтобы скрыть это, но он заметил. Он всегда замечал. Просто никогда не показывал. — Я хотел поговорить, — сказал он. — Не о Грейнджер. О нас. О тебе. Обо мне. О том, что было. — О том, что было? — Она горько усмехнулась. — Ты хочешь поговорить о том, что было? О том, как мы сидели здесь шесть лет, и ты рассказывал мне о своём отце, о своих страхах, о том, как ты ненавидишь Грейнджер и её дружков? О том, как я слушала? Как я всегда слушала? А потом появилась она — и ты перестал. Ты просто... перестал. Как будто меня не было. Как будто я ничего не значила. — Ты значила. — Тогда почему? — Её голос дрогнул. — Почему ты оттолкнул меня? Почему ты не сказал мне, что с тобой происходит? Почему ты носишь эту боль в себе, а я должна стоять рядом и делать вид, что ничего не замечаю? — Потому что я не мог. — Он подался вперёд. — Пэнси, я не мог тебе сказать. Не потому что не доверял. Потому что это опасно. Если бы ты знала — ты была бы в опасности. Ты, твоя семья, все, кого я... о ком я забочусь. Он использует всех. Всех, кто мне дорог. Ты понимаешь? Она смотрела на него. Её глаза — тёмные, всегда такие уверенные — были полны слёз. Но она не плакала. Держалась. Как всегда. — Ты обо мне заботишься? — спросила она тихо. — Да. — Но не так. Он молчал. И это молчание было ответом. — Это из-за Грейнджер? — спросила она. — Из-за того, что у вас с ней? — Нет, — сказал он. — Это не из-за неё. Это из-за меня. Я изменился, Пэнси. Я уже не тот Драко, которого ты знала. Тот Драко был самоуверенным, злым, испуганным мальчишкой, который прятался за фамилией и деньгами. А этот... этот до сих пор испуган. Но уже не прячется. По крайней мере, пытается. — Из-за неё? — повторила она. — Не только. — Он покачал головой. — Из-за всего. Из-за метки. Из-за задания. Из-за того, что я увидел за последние месяцы. Но Грейнджер... она стала частью этого. Она знает, Пэнси. Знает про метку. Знает про задание. Она единственная, кто знает — и не отвернулась. Понимаешь? Она могла сдать меня Дамблдору, МакГонагалл, Поттеру — кому угодно. Но она не сдала. Она просто... осталась. Пэнси опустила глаза. Её плечи дрожали, но она всё ещё держалась. — Я не знала, — сказала она. — Про задание. Про метку. Ты никогда не говорил. — Я не мог. — А ей — мог? — Ей не нужно было говорить. Она почувствовала. — Он коснулся своей левой руки — там, где под рукавом темнела метка. — Связь. Наш проект. Мы связаны, Пэнси. Физически. Она чувствует всё, что чувствую я. Каждую боль. Каждую... слабость. Она не спрашивала — она просто знала. И она не ушла. Это не то, что я выбрал. Это то, что случилось. Пэнси подняла голову. Её глаза всё ещё блестели, но теперь в них было что-то ещё. Не злость. Не обида. Понимание. Горькое, тяжёлое, но понимание. — Ты её любишь? — спросила она. Он не ответил сразу. Смотрел в камин. На зелёное пламя, которое плясало на поленьях. На тени, которые дрожали на стенах. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Я не знаю, что это. Но это... не так, как с тобой. Ты — мой друг, Пэнси. Ты была моим другом, когда у меня никого не было. Ты знаешь меня с детства. Ты помнишь меня до всего этого. И я не хочу тебя терять. Но я не могу дать тебе то, чего ты хочешь. Не так. Не сейчас. Может быть, никогда. Она кивнула. Медленно. Как будто принимала что-то, что давно знала, но не хотела признавать. — Я понимаю, — сказала она. — Я не рада. Я не счастлива. Я, наверное, буду злиться ещё очень долго. Но я понимаю. — Спасибо. — Не благодари. — Она встала. — Я не делаю это для тебя. Я делаю это для себя. Потому что я устала. Устала ждать. Устала надеяться. Устала стоять рядом и делать вид, что мне не больно. Мне больно, Драко. Очень. Но я справлюсь. Я всегда справляюсь. Она пошла к выходу. Он не останавливал её. Но у двери она обернулась. — Если она сделает тебе больно — я её прокляну, — сказала она. — Серьёзно. У меня есть связи. И я умею ждать. — Она не сделает. — Посмотрим. — Пэнси чуть усмехнулась — горько, но почти по-настоящему. — И, Драко... я рада, что ты поговорил со мной. Правда. Даже если это ничего не меняет. — Меняет, — сказал он. — Просто ты пока не видишь. Она кивнула. И вышла. Он остался сидеть у камина, глядя на зелёное пламя. Связь гудела — тихо, ровно, как сердцебиение. Где-то там, в гриффиндорской башне, она, наверное, тоже сидела у камина. И, наверное, чувствовала то же, что и он. Облегчение. Грусть. Странное, неожиданное тепло. Он не знал, что будет дальше. Но сегодня он сделал то, чего не делал годами. Он был честен. С Пэнси. С Грейнджер. С самим собой. И это — как ни странно — не убило его. Может быть, даже наоборот. ——— Утром она вышла из замка одна. Воскресное утро было тихим и влажным — мартовский воздух, сырой и тяжёлый, пах талым снегом и мокрой корой, и где-то вдалеке, над горами, уже угадывалась та особая, едва уловимая голубизна, которая бывает только весной. Снег почти сошёл — только у кромки воды, в тени старых ив, ещё лежали серые, ноздреватые островки. Озеро было тёмным и спокойным, и в нём отражалось небо — бледное, с редкими просветами. Она шла вдоль берега, засунув руки в карманы мантии — его мантии, тёплой, с серебряной брошью на отвороте, — и каждый шаг отдавался в ногах не болью, но присутствием. Он не был рядом. Но он был здесь — в её теле, в её пульсе, в том, как левое предплечье едва заметно ныло при каждом движении. Она уже не замечала этой боли. Она стала частью её самой, как дыхание, как сердцебиение, как тихий гул связи, который никогда не замолкал. Она думала о вчерашнем дне. О Пэнси, которая сказала: «Я просто девушка, которая любит его». О Роне, который сказал: «Мне нужно время». О Малфое, который сказал: «Я не стою того, чтобы ты теряла друзей». О книге Грейвза, в которой было написано: «Смертельно для обоих». Она думала обо всём этом сразу — и мысли не путались, а складывались в странную, почти стройную картину. Как будто всё, что происходило с ними, было частью чего-то большего. Чего-то, что она пока не могла понять. Она остановилась у самой воды. Озеро было таким тёмным, что казалось бездонным. Где-то на другом берегу ухала сова. В замке за спиной начинали просыпаться — в окнах зажигались огни, и дым из труб поднимался в небо ровными столбами. Она смотрела на воду и думала: вот так сходят с ума. Не резко — не так, как пишут в книгах, где герой просыпается однажды утром и понимает, что потерял себя. Нет. Медленно. Шаг за шагом. День за днём. Когда граница между собой и другим становится тоньше паутины — и ты уже не знаешь, где заканчивается твоя боль и начинается его. Где заканчиваются твои мысли и начинаются его сны. Где заканчиваешься ты — и начинается он. Она наклонилась, подняла с земли плоский камень и бросила его в воду. Камень подпрыгнул раз, другой, третий — и ушёл на дно. Круги разошлись по тёмной глади и исчезли. Она смотрела на них и думала: может быть, сходить с ума — не всегда плохо. Может быть, иногда это единственный способ остаться в здравом рассудке. Когда мир вокруг рушится — война, метки, задания, пророчества, — единственное, что держит тебя на плаву, это связь с кем-то, кто чувствует то же самое. Даже если эта связь — боль. Даже если эта связь — безумие. Она развернулась и пошла обратно к замку. Вода осталась за спиной, тёмная и спокойная. Впереди ждал день — лаборатория, эксперименты, разговоры, — и она знала, что он уже там. Ждёт её. Как всегда. И это было единственное, что имело значение. В лабораторию она пришла сразу после обеда. Воскресная тишина в подземельях была особенно глубокой — ни шагов за дверью, ни голосов, только гул магических труб в стенах да мерное шипение газовых горелок. Она зажгла светильники, разложила на столе пергаменты и замерла, глядя на колбу с зельем. Серебристая жидкость мерцала ровным, почти лунным светом — стабильная, идеальная, как будто ждала, когда они наконец поймут, что с ней делать дальше. Малфой вошёл через несколько минут. Без стука, как всегда. Мантия полетела на стул, рукава закатаны до локтей — она заметила, что метка сегодня была спокойной, не воспалённой, и это показалось ей хорошим знаком. Он выглядел лучше, чем вчера. Тени под глазами никуда не делись, но плечи уже не были такими напряжёнными. Как будто разговор с Пэнси — каким бы трудным он ни был — снял с него часть груза. — Ты рано, — сказал он, садясь напротив. — Ты вовремя. Это подозрительно. — Я решил испортить твою статистику. Теперь среднее время моих опозданий будет ниже. — Ты знаешь слово «среднее»? — Я знаю много слов. Я аристократ. — Он взял со стола пергамент и пробежал глазами. — Это наши вчерашние записи? — Да. Я систематизировала данные по дистанции. Помнишь, мы тестировали в прошлую пятницу? Порез на левом предплечье, двести метров, задержки нет. И до этого — укол на запястье, пятьдесят метров, задержки нет. Я внесла всё в таблицу. — Таблица, — повторил он. — У тебя всё — таблица. — Это удобно. Видишь? — Она развернула пергамент к нему. — По вертикали — даты. По горизонтали — тип повреждения, локализация, интенсивность, дистанция. Вот здесь — твои порезы. Вот здесь — мои ушибы. Вот здесь — головная боль, которую ты чувствовал в прошлую среду. — Ты записала мою головную боль? — Я записала всё. Это наука. — Это одержимость. — Он покачал головой, но она видела: уголок его рта дрогнул. — Ладно. Что у нас сегодня по плану? — Сегодня, — она положила перед ним чистый лист пергамента, — мы попробуем картировать связь. — Картировать, — повторил он. — Ты хочешь нарисовать карту моей боли? — Нашей боли. И не карту — схему. Я хочу понять, как именно связь передаёт сигналы. Есть ли паттерны. Есть ли зоны, которые чувствительнее других. Есть ли задержка — мы знаем, что на расстоянии её нет, но что насчёт разных типов боли? Реагирует ли тело на порез так же быстро, как на удар? На ожог? На давление? Он смотрел на неё. Потом откинулся на спинку стула. — Ты хочешь, чтобы я причинял себе боль, а ты записывала результаты. — Я тоже буду причинять себе боль. Это взаимно. — Взаимная боль. Звучит как название для романа. Или для приговора. — Малфой. — Грейнджер. — Он вздохнул. — Ладно. Давай картировать твою связь. Но если я покроюсь шрамами, ты будешь отвечать перед моей матерью. У неё очень острый язык. Острее моего, представь себе. — Я представлю. — Она взяла перо. — Начнём с простого. Закрой глаза. — Закрой глаза, — повторила она. Он закрыл. Она взяла со стола серебряную иглу — ту самую, которой они пользовались для забора крови, — и на секунду замерла, глядя на его лицо. Без обычной маски оно казалось другим: моложе, уязвимее. Ресницы — слишком длинные для парня, нечестно длинные — чуть подрагивали. Она знала: он не боится. Просто ждёт. — Я делаю укол, — сказала она. — Левое запястье. Готов? — Готов. Она коснулась иглой его кожи — осторожно, почти нежно, — и надавила ровно настолько, чтобы почувствовать укол, но не оставить следа. В ту же секунду её собственное запястье пронзила острая, мгновенная боль — словно кто-то невидимый вонзил иглу в то же самое место на её руке. Она втянула воздух сквозь зубы и непроизвольно схватилась за запястье. — Почувствовала, — сказала она. — Сразу. Никакой задержки. Как будто ты уколол меня, а не я тебя. — Я тоже, — сказал он, открывая глаза. Он машинально тёр своё запястье — то самое, куда она только что вонзила иглу. — Но я чувствовал твою реакцию на мой укол. Это... странно. Как будто боль пришла дважды. Один раз — когда ты уколола меня. Второй — когда ты почувствовала это сама. Два импульса. Один за другим. — Рекурсия, — пробормотала она, записывая дрожащей рукой. — Связь передаёт боль в обе стороны одновременно. Ты чувствуешь мой укол, я чувствую твой укол, и мы оба чувствуем реакцию друг друга. Это как зеркальный коридор. Боль отражается и возвращается, и мы не можем определить, где её источник. — Зеркальный коридор боли. Чудесно. — Он поморщился, продолжая растирать запястье. — Давай дальше. Что теперь? — Теперь ты. Уколи меня. То же место. Посмотрим, будет ли разница. Он взял иглу. Его пальцы были холодными — она почувствовала это кожей, когда он коснулся её запястья, разворачивая руку ладонью вверх. Он действовал быстрее, чем она: короткий, точный укол, почти профессиональный, — она едва успела заметить движение, как острая боль пронзила запястье. И в ту же секунду он вздрогнул — она увидела, как его пальцы сжались, а на лице мелькнула тень боли. — Ты почувствовал, — сказала она. — Да. — Он потёр своё запястье — то самое, куда она уколола его минутой раньше. — Как будто укололи меня. В то же место. Интересно. Когда ты колешь меня — я чувствую это здесь. Когда я колю тебя — я чувствую это тоже здесь. Боль накладывается. Если бы мы не знали, что это связь, можно было бы подумать, что у нас общая рука. — Общая нервная система, — поправила она, лихорадочно записывая. — Связь не просто передаёт сигналы. Она... смешивает их. Мы не можем определить, чья боль первична. Это важное наблюдение. Оно означает, что связь работает не как телеграф, а как... как общий кровоток. Боль просто циркулирует между нами. — Рад, что моя боль полезна для науки. — Твоя боль всегда полезна для науки. — Она отложила перо и размяла пальцы — запястье всё ещё саднило, хотя укол давно прошёл. Остаточная боль, поняла она. Не только от её собственного укола, но и от того, что она чувствовала его реакцию на свой. Зеркальный коридор. — Теперь попробуем давление. Дай руку. Он протянул ей ладонь. Она взяла его за запястье — то самое, куда только что колола, — и сжала. Не сильно. Ровно настолько, чтобы почувствовать давление. Он поморщился. Она почувствовала то же самое — на своём запястье, в том же месте, словно невидимая рука сжала его с той же силой. — Давление передаётся, — сказала она, продолжая сжимать. — Но... не так остро, как укол. С задержкой примерно в полсекунды. Интенсивность ниже. Я чувствую не саму боль, а скорее её эхо. — Потому что давление — это не повреждение, — сказал он, не отнимая руки. — Связь заточена под боль. Настоящую. Всё остальное она передаёт... по остаточному принципу. Как будто у неё есть приоритеты. Сначала — раны. Потом — всё остальное. — Это логично. Зелье разрабатывалось для боевых магов. Им нужно было чувствовать ранения. Не объятия. — Жаль. Объятия было бы приятнее. Она подняла глаза. Он смотрел на неё — без насмешки, без холода. Просто смотрел. И что-то в этом взгляде заставило её сердце биться быстрее. Она отпустила его руку — он не отдёрнул свою. Их пальцы на секунду задержались рядом, почти соприкасаясь. — Давай дальше, — сказала она, отводя глаза и ненавидя себя за то, что голос прозвучал чуть тише обычного. — Теперь температура. У тебя есть что-нибудь холодное? — У меня есть пальцы. Они всегда холодные. Ты, кстати, это уже знаешь — ты трогала их раз сто. — Знаю. Но нам нужен контролируемый источник. — Она встала и подошла к шкафу с ингредиентами. Через минуту вернулась с двумя склянками: одну она заморозила заклинанием, другую — нагрела. — Холод и тепло. Начнём с холода. Приложи к предплечью. Он взял ледяную склянку и прижал к коже — чуть выше запястья. Она тут же почувствовала холод на своём предплечье, в том же месте. Он был не резким, а медленным, разливающимся — как будто её кожа вдруг оказалась прижатой к куску льда. Она поёжилась. Он заметил. — Передаётся, — сказала она. — Не так сильно, как боль. Но передаётся. Я чувствую холод — не кожей, а... изнутри. Как будто кто-то приложил лёд к моей руке, но лёд находится под кожей. Это странно. — Я тоже чувствую, — сказал он. — Твой холод. Вернее, мой холод через тебя. И это действительно странно. Как будто мы делим одно тело на двоих. Я чувствую лёд, который держу я, и одновременно чувствую, как ты чувствуешь лёд, который держу я. Это... сюрреалистично. У меня нет другого слова. — А тепло? Он взял горячую склянку и прижал к тому же месту. Она почувствовала тепло — мягкое, разливающееся под кожей. Почти приятное. Мышцы, которые были напряжены после уколов, расслабились. — Тепло передаётся лучше, чем холод, — заметила она, записывая. — Интенсивность выше. Задержки почти нет. — Ничего интересного, — сказал он. — Просто тепло — это ближе к боли. Ожог — это боль. А холод — это просто... отсутствие. Может быть, связь реагирует на присутствие, а не на отсутствие. На то, что вторгается. На то, что причиняет. — Ты должен был быть учёным, Малфой. У тебя аналитический ум. — У меня просто богатый опыт в боли, — сказал он. — Это не одно и то же. Тишина. Она смотрела на него, он — на свои руки. Потом он поднял голову. — Давай нарисуем схему, — сказал он. — Ты же хотела картировать. Давай посмотрим, как это выглядит. Она кивнула. Взяла чистый лист пергамента и расчертила его пополам. Слева написала: «Грейнджер». Справа: «Малфой». Посередине провела линию. — Итак, — сказала она. — Левое запястье, укол. Источник — я. Ты чувствуешь то же самое, та же локализация, та же интенсивность. Я чувствую твою реакцию. Связь двусторонняя, мгновенная. Рисуем стрелку от меня к тебе и от тебя ко мне. Они встречаются здесь, — она ткнула пальцем в центр листа, — и создают рекурсивную петлю. Мы не можем определить, где боль началась. Она просто... есть. У нас обоих. — Теперь давление, — сказал он. — Ты сжимала моё запястье. Я чувствовал давление. Ты чувствовала его на себе. Но слабее. Значит, связь фильтрует. Не всё передаёт с одинаковой силой. — Да. — Она нарисовала ещё одну стрелку, тоньше. — Боль — полная передача. Давление — частичная. Температура — ещё слабее. Похоже на иерархию. Связь приоритизирует то, что может быть опасным. — Как сторожевая система. — Он взял у неё перо и дорисовал на схеме круг. — Мы в центре. Связь вокруг нас. Она ловит всё, что с нами происходит, и передаёт другому. Но она умнее, чем мы думали. Она не просто транслирует. Она анализирует. Решает, что важно, а что нет. — Мы в ловушке, — сказала она, глядя на схему. Он поднял глаза. — Мы и есть ловушка. Друг для друга. Она смотрела на пергамент. На стрелки, которые переплетались, как паутина. На два имени — «Грейнджер» и «Малфой», — соединённые линиями боли. Это было красиво. И страшно. И правдиво. — Знаешь, — сказала она, не поднимая глаз, — я думала, что смогу это контролировать. Связь. Понять её механизм, разложить на составляющие, записать в таблицу. Но теперь я смотрю на эту схему и понимаю: мы не контролируем её. Она контролирует нас. Она растёт. Меняется. И мы ничего не можем с этим сделать. — Можем, — сказал он. — Мы можем делать то, что делаем сейчас. Изучать. Наблюдать. Быть рядом. Это не контроль. Но это... что-то. — Что? — Не знаю. Может быть, доверие. Может быть, принятие. Может быть, просто привычка. Но это работает. Мы до сих пор живы. Мы до сих пор... вместе. — Он произнёс последнее слово так, будто оно было иностранным. Может быть, для него так и было. Она посмотрела на него. На его бледное лицо. На его серые глаза. На его руку, которая всё ещё лежала на столе — рядом с её. — Вместе, — повторила она. — Звучит как приговор. — Или как диагноз. — Он чуть усмехнулся. — Но, знаешь, я слышал, что некоторые люди живут с диагнозами годами. И ничего. Справляются. — Мы справимся? — Мы — да. Я не знаю насчёт мира. Но мы — справимся. Она не ответила. Просто сидела и чувствовала, как связь гудит между ними — не болью, а чем-то другим. Чем-то, что было больше, чем боль. Чем-то, чему она пока не могла дать имя. Они замолчали. Схема на пергаменте переливалась в свете магических светильников — две колонки, два имени, паутина стрелок, которые тянулись от одного к другому и обратно, как кровеносная система невидимого существа. Гермиона смотрела на неё и думала, что это, пожалуй, самая точная карта их отношений, которую она когда-либо видела. Никаких эмоций. Никаких «может быть». Только факты. Только боль. Только связь. — Мы не закончили, — сказал Малфой. Она подняла голову. — Что? — Мы проверили укол, давление, температуру. Но мы не проверили самое очевидное. — Он взял нож — тот самый, с серебряной рукоятью, которым всегда резал корень мандрагоры, — и положил его на стол между ними. — Порез. Настоящий. Не укол, не давление, а разрез кожи. Самое частое боевое повреждение. Если мы хотим понять, как работает связь, мы должны проверить это. — Ты хочешь порезаться. — Я хочу, чтобы мы оба порезались. По очереди. Как с уколами. — Он посмотрел ей в глаза. — Это безопасно. Небольшой надрез на тыльной стороне ладони. Крови будет немного, боль — терпимая. Мы уже делали это — когда всё только началось, помнишь? Я порезался случайно, ты почувствовала, и мы поняли, что связь работает. Теперь мы сделаем это намеренно и запишем результаты. Она смотрела на нож. На серебряную рукоять. На лезвие, которое блестело в свете ламп. Её сердце билось быстрее, но она не боялась. Просто... это было серьёзно. По-настоящему. — Хорошо, — сказала она. — Но сначала я. В прошлый раз начал ты. Теперь моя очередь. — Грейнджер... — Я не спрашиваю разрешения, Малфой. Это эксперимент. Мы оба участвуем. Он смотрел на неё секунду. Потом кивнул и подвинул нож к ней. Она взяла его. Рукоять была холодной — серебро всегда было холодным, — но лезвие было тёплым от его пальцев. Она положила левую руку на стол, развернув тыльной стороной вверх. Кожа была бледной, с тонкими голубыми венами. Она видела, как под ней бьётся пульс — ровный, спокойный, несмотря ни на что. — На счёт три, — сказала она. — Раз. Два... Она нажала на «два». Не хотела ждать. Не хотела думать. Лезвие скользнуло по коже — острое, как бритва, — и оставило за собой тонкую алую линию. Кровь выступила сразу, собираясь в капли. Боль пришла мгновенно — острая, жгучая, — и в ту же секунду она увидела, как Малфой схватился за свою руку. За то же место. За ту же тыльную сторону ладони. — Почувствовал, — сказал он. Голос был ровным, но она видела, как его пальцы сжались. — Острая. Режущая. Как будто это я держал нож. — Интенсивность? — спросила она, записывая здоровой рукой. Почерк прыгал, но она заставляла себя выводить буквы. — Семь из десяти. Задержки нет. Локализация — та же. И... — Он замолчал. Прислушался к себе. — И я чувствую, как ты чувствуешь мою реакцию. Опять рекурсия. — Я тоже. — Она отложила перо и прижала к ране платок, который он ей протянул — до того, как она попросила. — Твоя очередь. Он взял нож. Его движения были точными, отработанными — она уже видела, как он режет, и знала, что он сделает это быстро и чисто. Так и вышло: короткий надрез, такой же, как у неё. Кровь. Боль. И она почувствовала всё это — острую вспышку в своей руке, которая уже была поранена, и боль наложилась на боль, создавая странное, почти невыносимое ощущение. — Интенсивность? — спросил он. — Восемь из десяти, — сказала она сквозь зубы. — Потому что рана уже была. Две боли одновременно. Это... сильнее, чем я ожидала. — Значит, связь не различает источник. Если мы оба ранены в одно место, боль умножается. Это важно. В бою это может быть... проблемой. — Или преимуществом. — Она подняла глаза. — Если враг ранит одного из нас, второй почувствует и сможет среагировать. Но если ранят обоих в одно место... это может быть смертельно. Мы должны знать об этом. Мы должны тренироваться. — Тренироваться чувствовать боль друг друга? — Тренироваться не отключаться, когда боль приходит с двух сторон. — Она посмотрела на него. — Ты говорил, что связь — это оружие. Ты был прав. Но любое оружие требует тренировки. Он долго смотрел на неё. Потом кивнул. — Хорошо. Будем тренироваться. Но не сегодня. Сегодня мы сделали достаточно. Он взял бинты и начал перевязывать ей руку. Его пальцы двигались осторожно, почти нежно. Она не отдёргивала руку. Просто сидела и смотрела, как он работает — сосредоточенно, молча, как будто это было самым важным делом в мире. — Ты хорошо это делаешь, — сказала она. — У меня было много практики. — Он не поднял головы. — На себе. На других. В моей семье бинты — это расходный материал. Как пергамент. — Это ужасно. — Это реальность. — Он закончил перевязывать и убрал руки. — Готово. Теперь ты меня. Она взяла бинты и начала перевязывать его ладонь. Рана была такой же, как у неё, — тонкая, алая, пульсирующая. Она чувствовала её — не только через бинты, но и через связь. Как будто её собственная рана была зеркалом его. Зеркальный коридор. — Мы в ловушке, — сказала она. — Мы и есть ловушка. — Он чуть усмехнулся. — Ты уже говорила это. — Потому что это правда. — Я знаю. Но, может быть, не все ловушки плохи. Некоторые ловушки спасают жизнь. Например, ловушка для врага. Или ловушка, которая держит тебя на плаву, когда ты тонешь. Она закончила перевязывать и подняла голову. Их взгляды встретились. — Это метафора? — спросила она. — Не знаю. Может быть. Я не силён в метафорах. — Ты только что говорил о ловушке, которая держит на плаву. Это противоречие. — Я соткан из противоречий, Грейнджер. Ты ещё не заметила? — Он чуть усмехнулся. — Я Пожиратель, который не хочет убивать. Я Малфой, который дружит с грязно... с магглорождённой. Я человек, который боится высоты, но почему-то каждый вечер торчит на Астрономической башне. Я — ходячее противоречие. — Ты — человек, — сказала она. — Просто человек. — Может быть. Но я до сих пор не знаю, хорошо это или плохо. Она смотрела на него. На его бледное лицо. На забинтованную руку, которая лежала на столе. На схему за его спиной — два имени, паутина стрелок, карта их общей боли. И вдруг поняла: она тоже не знает. Не знает, хорошо это или плохо. Не знает, что будет дальше. Но она знает, что сегодня они картировали связь — и сделали это вместе. И это было больше, чем просто эксперимент. Это было доверие. — Ты готов записывать выводы? — спросила она. — Готов. Она взяла перо и начала писать. «Вывод: связь передаёт все типы боли с разной интенсивностью. Приоритет — режущие и колющие раны. Давление и температура — вторичны. При одновременном ранении в одну зону боль умножается. Связь двусторонняя, мгновенная, с рекурсивной петлёй. Мы — замкнутая система. Мы — ловушка друг для друга. Но, возможно, это не всегда плохо». Вечер опустился на Хогвартс тихо и незаметно. Мартовский ветер, ещё холодный, но уже не ледяной, гулял по коридорам, задувал в бойницы, приносил с собой запах талого снега и мокрой земли. Гермиона поднималась по винтовой лестнице Астрономической башни — ступени были вытертыми от времени, перила — холодными, — и каждый шаг отдавался в висках лёгким эхом. Забинтованная рука всё ещё саднила, и она чувствовала, как его рана — такая же, на том же месте — пульсирует в унисон с её собственной. Они были связаны теперь не только болью, но и шрамами. Одинаковыми. Он уже был там. Сидел на каменном парапете, свесив ноги в пустоту, и смотрел на звёзды. Его левая рука, так же, как и её, была перевязана — белый бинт на тыльной стороне ладони, слегка окрашенный розовым там, где проступила кровь. Он не обернулся, когда она подошла, но плечи его чуть дрогнули — узнал. То ли по шагам, то ли по тому, как связь отозвалась на её приближение. — Тоже не спится? — спросил он. Голос был тихим, без обычной насмешки. — Ты знаешь, что мне не спится. Ты, наверное, чувствуешь. — Чувствую. Но вежливость требует спросить. Я же аристократ. — Аристократ с забинтованной рукой, который сидит на краю башни в полночь. — Это часть моего образа. Загадочный, раненый, сидит под звёздами. Очень романтично. — Ты боишься высоты. — Я не боюсь. Я опасаюсь. Разница есть. Она подошла и встала рядом. Посмотрела вниз — туда, где под башней спал Хогвартс. Чёрное озеро блестело в лунном свете. Звёзды были яркими — мартовское небо, чистое, без облаков. Она смотрела на них и думала, что звёзды — это, пожалуй, единственное, что не изменилось за последние недели. — Ты говорила, что видела мой сон, — сказал он. — Вчера. Когда шла в Выручай-комнату. Зал. Зелёный свет. Он. — Да. — Она не стала отрицать. — Это было похоже на... прорыв. Как будто связь на секунду открылась, и я увидела то, что видишь ты. Не боль. Образ. — Это не боль, — сказал он. — Это хуже. Воспоминания. Они как... заноза, которую не вытащишь. Я прокручиваю их в голове снова и снова, и они не тускнеют. Не становятся легче. — Я знаю. Я чувствую. Он повернул голову и посмотрел на неё. В лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора — бледное, с резкими тенями под скулами. — Но я тоже кое-что видел, — сказал он. — Сегодня ночью. Вернее, вчера. Твой сон. Она замерла. — Что? — Я не специально. Просто проснулся среди ночи — ты знаешь, как это бывает, когда связь особенно сильная, — и перед глазами стояла картинка. Библиотека. Книга. Ты читаешь. И вдруг страницы начинают кровоточить. Сначала одна. Потом другая. Потом все. Кровь течёт по столу, по твоим рукам, по... — Он замолчал. — Это был твой кошмар? Сердце Гермионы колотилось где-то в горле. Это был её сон. Она видела его три ночи подряд — одну и ту же библиотеку, одну и ту же книгу, одну и ту же кровь. Она никому не рассказывала. Даже в дневнике не записала — потому что не могла подобрать слов. — Да, — сказала она тихо. — Это был мой сон. — Откуда ты знаешь про кровь? — спросил он. — Это... что-то значит? Это связано со связью? Или с тем, что ты читала у Грейвза? Или... — Я не знаю. — Она покачала головой. — Я просто видела это. Три ночи подряд. Одна и та же книга. Одна и та же кровь. Я думала, это из-за трактата — там тоже была книга, старая, в кожаном переплёте, и там было написано про смертельную связь. Может быть, мой мозг просто... переработал информацию. — Может быть. А может быть, связь уже перешла на вторую стадию. Сны. Эмоции. Всё, о чём ты читала. — Мы не знаем наверняка. — Нет. — Он посмотрел на звёзды. — Но мы можем предположить. Если я видел твой сон, а ты видела мой, значит, канал уже открылся. И он будет только расширяться. Скоро мы будем видеть сны друг друга каждую ночь. Будем знать всё — каждую мысль, каждый страх, каждое воспоминание, которое мы пытались спрятать. — Ты боишься? — Да. А ты? — Тоже. — Она помолчала. — Но не так, как боялась раньше. Раньше я боялась, что ты увидишь меня. Настоящую. Все мои слабости. Всю мою тьму. Теперь... теперь я боюсь другого. — Чего? — Что ты увидишь меня — и уйдёшь. Что я увижу тебя — и не смогу помочь. Что однажды ночью связь откроется так широко, что мы перестанем быть собой. Что мы растворимся друг в друге — и не сможем найти выход. Он долго смотрел на неё. Потом протянул руку — забинтованную, с выступающими костяшками — и положил поверх её ладони. Она не отняла руки. Его пальцы были холодными, но прикосновение было тёплым. — Если ты увидишь ещё что-то, — сказал он, — скажи мне. Не держи в себе. Если это будут мои воспоминания, мои сны, мои страхи — я хочу знать. Я не хочу, чтобы ты носила это одна. — А ты мне? — спросила она. — Если увидишь мои сны? Если увидишь то, что я прячу? — Я скажу. Обещаю. Она кивнула. Но ничего не сказала. Потому что она уже видела его сны. И там было то, о чём она не могла говорить. Пока. Звёзды над ними были холодными, равнодушными. Ветер стих. Тишина на башне была такой глубокой, что, казалось, можно услышать, как вращается Земля. Они сидели рядом — двое людей с одинаковыми ранами на руках и одинаковой болью внутри, — и молчали. Но это молчание было не пустым. Оно было полным. Полным того, что они не говорили. Полным того, что они уже знали. Связь гудела между ними — тихо, ровно, как сердцебиение. Она больше не была просто болью. Она становилась чем-то большим. Чем-то, что не укладывалось ни в какие схемы. Чем-то, что пугало — но и держало на плаву. Как ловушка, которая не давала утонуть. ——— В подземельях пахло сыростью и старыми зельями — тем особым запахом, который, казалось, въелся в каменные стены за десятилетия уроков Снейпа. Сегодня парты были расставлены как обычно, но атмосфера в классе была другой — более тяжёлой, более тёмной. Снейп стоял у доски, и его лицо было непроницаемым, как всегда, но в глазах — чёрных, глубоких — горел какой-то странный, недобрый огонь. — Сегодня, — произнёс он, и его голос, тихий и скользящий, разнёсся по классу, как шёпот змеи, — мы поговорим о Непростительных заклинаниях. Некоторые из вас уже сталкивались с ними. Некоторые — нет. К концу урока все будут знать, как они выглядят, как действуют и почему они называются Непростительными. Гермиона чуть не фыркнула. Она знала о Непростительных с четвёртого курса, когда Грюм — то есть Барти Крауч-младший, притворявшийся Грюмом, — показывал их на уроке. Она помнила этот урок до мельчайших подробностей: как паук танцевал под Империусом, как корчился под Круциатусом, как замер навсегда после Авады. Она помнила, как её тошнило потом весь вечер и как она не могла уснуть, прокручивая в голове эти образы. Это было два года назад. Но сейчас, глядя на нового паука в стеклянной банке, она чувствовала не тошноту. Что-то другое. Что-то, чему она не могла подобрать название. Снейп взмахнул палочкой, и паук начал танцевать — медленно, неуклюже, как сломанная марионетка. Гермиона смотрела, не отрываясь. Она видела, как лапы паука дрожат. Как он пытается остановиться, но не может. Как его тело двигается против воли, подчиняясь чужому приказу. И где-то глубоко внутри — там, где она никогда не признавалась себе в этом, — она почувствовала что-то странное. Не сочувствие. Не отвращение. Что-то другое. Тёмное. Любопытное. Как будто часть её хотела понять, каково это — держать в руках палочку и знать, что кто-то сейчас сделает всё, что ты прикажешь. Она одёрнула себя. Резко. Грубо. «Что ты думаешь? Это же Непростительное. Ты уже видела это. Ты знаешь, что это зло». Но мысль уже была там — липкая, неприятная, как паутина, которую не стряхнуть. И хуже всего было то, что она не могла понять: это её собственная тьма? Или его? Может быть, связь открыла что-то в ней, чего она раньше не замечала. А может быть, она просто транслировала то, что чувствовал он — где-то сзади, через два ряда, — и это была его тьма. Но теперь они были так переплетены, что она уже не могла отделить одно от другого. — Круциатус, — произнёс Снейп, и его голос стал тише, опаснее. — Заклинание боли. Паук начал корчиться. Гермиона смотрела — и не могла отвести взгляд. Она видела, как его тельце содрогается в конвульсиях, как лапы скручивает судорогой, как он бьётся о стекло, и в её собственных костяшках что-то отозвалось — тупая, ноющая боль, которая шла не из её тела, а откуда-то извне. Она сжала пальцы под столом в кулак, и боль стала острее. Чужая боль. Его боль. Он сидел где-то сзади, через два ряда, и тоже смотрел на паука. И он тоже чувствовал. Но не только Круциатус. Он чувствовал её — её тьму, её любопытство, её стыд за это любопытство. Она знала это без слов. Просто знала — так же, как знала, где он находится, когда она закрывала глаза. Так же, как знала, что его левая рука болит по ночам. Связь больше не была просто болью. Она была пониманием. И это понимание пугало её сильнее, чем любое Непростительное. — Авада Кедавра, — произнёс Снейп, — последнее из трёх. Смертельное заклинание. Никакой боли. Никаких страданий. Просто — конец. Зелёный свет ударил в банку. Паук дёрнулся и замер. Навсегда. В классе повисла тишина — такая глубокая, что Гермиона слышала, как бьётся её собственное сердце. И в этой тишине раздался голос — тихий, но отчётливый: — Вы немного опоздали с объяснением, профессор. Гермиона замерла. Это был Гарри. Он сидел через две парты от неё, и его лицо было бледным, а глаза — зелёные, как Авада, которую они только что видели, — смотрели прямо на Снейпа. Снейп медленно повернулся. — Что вы сказали, Поттер? — Я сказал, что вы опоздали. — Гарри не отводил взгляда. — Мы уже видели эти заклинания. Все три. На четвёртом курсе. Грюм — то есть Барти Крауч-младший — показывал нам их на уроке. На пауках. Так что вы повторяетесь, профессор. По классу прокатился нервный смешок. Снейп сделал шаг к Гарри. Его лицо оставалось непроницаемым, но Гермиона видела, как его пальцы сжались на палочке. — Вы считаете, что раз вы видели эти заклинания однажды, вы всё о них знаете, Поттер? — Я считаю, что раз вы решили показать нам их сейчас, в середине шестого курса, это не урок. Это демонстрация. Вы хотите нас напугать. Или напомнить о чём-то. Или... — Или что? — Голос Снейпа был тихим, но в нём звенела угроза. — Или вы просто получаете удовольствие от того, что мы смотрим на это. — Гарри поднялся с места. — Вам нравится показывать людям боль, профессор. Я знаю. Я видел. Тишина. Снейп и Гарри смотрели друг на друга. Гермиона чувствовала, как воздух в классе стал плотным, как перед грозой. Рон схватил Гарри за рукав, но тот вырвался. Гермиона видела всё это — и видела, как на четвёртом курсе Гарри точно так же спорил с Грюмом-Краучем, когда тот демонстрировал Круциатус. Тогда Гарри был бледным, дрожащим, но он не отводил глаз. Сейчас он тоже не отводил. Но теперь он был старше, злее — и Снейп был ему не учителем, а врагом. — Десять баллов с Гриффиндора, — произнёс Снейп. — За дерзость. И ещё десять — за неспособность отличить урок от личных обид. Садитесь, Поттер. Пока я не снял больше. Гарри не садился. Секунду. Две. Три. Потом медленно опустился на стул. Его лицо было белым, но глаза всё ещё горели. Гермиона знала этот взгляд. Так он смотрел когда вспоминал всех, кого потерял. Когда думал о том, что Непростительные — это не теория. Это реальность. И Снейп, который стоял перед классом с палочкой в руке, был частью этой реальности. Снейп отвернулся. Взмахнул палочкой, и банка с мёртвым пауком исчезла. — Урок окончен, — сказал он. — Можете идти. Звонок ещё не прозвенел, но никто не двинулся с места. Снейп обвёл класс холодным взглядом и вышел. Его мантия развевалась за спиной, как крылья гигантской летучей мыши. Дверь закрылась. Тишина. Потом — шум. Студенты вскакивали с мест, собирали вещи, переговаривались нервными голосами. Гермиона не двигалась. Она всё ещё смотрела на пустой стол, где только что стояла банка с пауком, и думала: «Я хотела, чтобы ему было больно. Хотя бы на секунду. Я хотела». И ещё она думала: «Я уже видела это. На четвёртом курсе. Тогда меня тошнило. Тогда я не могла спать. А теперь — теперь что-то изменилось. Во мне. В нас». Она не знала, что с этим делать. Не знала, хорошо это или плохо. Не знала, кто она теперь. Но она знала, что он — тот, кто сидел через два ряда, — всё чувствовал. И он не отвернулся. Пока. После того как Снейп вышел, в классе ещё несколько секунд висела тишина — та особенная, звонкая тишина, которая бывает после чего-то страшного. Потом студенты зашевелились, засобирались, загомонили. Гермиона не двигалась. Она смотрела на пустой стол, где только что стояла банка с мёртвым пауком, и пыталась разобраться в том, что чувствует. — Гермиона. Она подняла голову. Гарри стоял рядом. Его лицо всё ещё было бледным, но глаза уже не горели тем опасным огнём, который она видела во время стычки со Снейпом. Теперь он выглядел просто уставшим. — Ты в порядке? — спросил он. — Я... да. Наверное. А ты? — Нет. — Он опустился на соседний стул. Рон уже умчался вперёд — кажется, ему нужно было в туалет, — и они остались вдвоём в полупустом классе. — Я ненавижу его. Ненавижу. Он показывает нам это и делает вид, что это урок. Но это не урок. Это... я не знаю. Запугивание. Демонстрация силы. Он хочет, чтобы мы боялись. — Может быть. — Гермиона помолчала. — Но, знаешь, он не первый. На четвёртом курсе Грюм — ну, Крауч — тоже показывал нам Непростительные. Помнишь? Паук танцевал, паук корчился, паук умер. Я тогда не спала три ночи. Гарри кивнул. — Я помню. Ты тогда сказала, что это неправильно. Что мы не должны видеть такое. — Я и сейчас так думаю. Но, Гарри... — Она запнулась. — Ты говорил, что у тебя уроки с Дамблдором. Что он показывает тебе что-то. Воспоминания. О нём. О Волдеморте. Это... это связано? Гарри долго молчал. Потом провёл рукой по лицу — устало, как человек, который носит в себе слишком много и не знает, с кем поделиться. — Да, — сказал он наконец. — Связано. Дамблдор показывает мне его прошлое. Его детство. Его юность. Мы смотрим воспоминания — разных людей, которые его знали. Пытаемся понять, что сделало его таким. И заодно... — Он замолчал. — А Снейп? — спросила она. — Он как-то связан? — Не знаю. — Гарри покачал головой. — Дамблдор доверяет ему. Я — нет. И после этих его уроков Окклюменции... — Он осёкся. Гермиона нахмурилась. — Каких уроков Окклюменции? Ты никогда не рассказывал. Гарри отвёл взгляд. Было видно, что он не хочет говорить об этом. Но она сидела рядом — терпеливо, спокойно, не давя, — и он сдался. — На пятом курсе. Дамблдор попросил Снейпа учить меня Окклюменции. Ну, знаешь, защита от Легилименции. Чтобы он... ну, Волдеморт... не мог читать мои мысли. Мы встречались раз в неделю. Снейп использовал на мне Легилименцию, а я пытался блокировать. — Он горько усмехнулся. — Получалось не очень. — Почему? — Потому что Снейп — мастер. Настоящий. Он проникал в мою голову, как нож в масло. Я пытался сопротивляться, но... — Гарри замолчал. Его пальцы сжались в кулак. — Я видел его воспоминания. Он видел мои. Это было... невыносимо. Как будто кто-то копался в моей голове. Как будто он знал всё, что я хочу спрятать. — И что случилось? — Я... провалился. — Гарри отвёл глаза. — У нас была ссора. Он перестал меня учить. Сказал, что я безнадёжен. Что я не могу закрыть свой разум. Что я слишком эмоционален. И Дамблдор... он не заставлял его продолжать. Наверное, думал, что это бесполезно. Гермиона молчала. Она знала Гарри. Знала, что он не безнадёжен. Но она также знала, что Снейп не тот человек, который будет учить терпеливо и с пониманием. Особенно Гарри. — Ты думаешь, он специально? — спросила она. — Снейп. Что он не хотел тебя учить? — Я не знаю. Может быть. А может быть, я действительно безнадёжен. — Гарри пожал плечами, но в его голосе была горечь. — В любом случае, теперь я ничего не могу с этим сделать. Волдеморт всё ещё в моей голове. Иногда я вижу его мысли. Его планы. Его настроение. И я не могу это остановить. — Ты не безнадёжен. — Гермиона положила ладонь на его руку. — Просто Снейп — ужасный учитель. И Окклюменция — сложная штука. Я читала о ней. Она требует... особого склада ума. Ты не можешь просто «закрыться». Ты должен перестроить своё сознание. — Ты так говоришь, как будто сама пробовала. — Нет. — Она покачала головой. — Но я думаю... может быть, мне стоит. Научиться. На всякий случай. Гарри поднял бровь. — Ты? Окклюменция? Зачем тебе? — Не знаю. — Она не стала говорить, что думает о Драко. О том, что он, возможно, знает об этой магии больше, чем кто-либо в Хогвартсе. О том, что она хочет спросить его. О том, что она хочет понять, можно ли защитить свой разум от связи — или, наоборот, открыть его ещё больше. — Просто... на всякий случай. Ты же сам сказал: Волдеморт может проникнуть в голову. Может быть, не только тебе. Гарри долго смотрел на неё. Потом кивнул. — Будь осторожна, — сказал он. — Если будешь учиться — не у Снейпа. — Я не у Снейпа. Он не спросил у кого. Может быть, догадался. Может быть, просто не хотел знать. Он встал, взял сумку и направился к выходу. У двери обернулся. — Гермиона. Спасибо. Что слушаешь. — Всегда. Он ушёл. Она осталась сидеть в пустом классе, глядя на стол, где только что стояла банка с пауком. Мысли кружились в голове, как осенние листья. Крестражи. Окклюменция. Снейп. Гарри. И Драко — он сидел где-то сзади, через два ряда, и всё чувствовал. Она знала это. И знала, что он знает. И, наверное, он был единственным, кто мог ответить на вопросы, которые она не решалась задать Гарри. Единственным, кто понимал тьму — не как враг, а как часть себя. Она вышла из класса последней. Коридор был пуст — урок уже начался, и все студенты разошлись по кабинетам, — но она знала, что он ждёт. Знала не через связь, а просто... знала. Как знала, что он всегда ждёт её после того, что между ними происходит. После боли. После тьмы. После того, что они не могли объяснить словами. Он стоял у окна, привалившись плечом к каменному косяку. Свет, падавший из высокого стрельчатого окна, серебрил его волосы и делал лицо ещё бледнее обычного. Он не смотрел на неё — смотрел куда-то в стену, — но она чувствовала, что он ждал именно её. — Долго, — сказал он, не поворачивая головы. — Я говорила с Гарри. — Я знаю. — Он наконец повернулся. — Я чувствовал. Она подошла ближе. Между ними оставалось расстояние — не больше фута, — но ни один не делал шага навстречу. Воздух был плотным, наэлектризованным, как перед грозой. Она видела его лицо: бледное, с тенями под глазами, с плотно сжатыми губами. Он выглядел так же, как она себя чувствовала. Может быть, потому что чувствовал то же самое. — Что это было? — спросил он. Голос был тихим, но она слышала в нём что-то, чего не было раньше. Не злость. Не страх. Что-то другое. Что-то, похожее на... узнавание. — Ты знаешь, что. — Я хочу услышать это от тебя. — Не притворяйся, что ты не почувствовал. — Её голос был ровным, но внутри всё дрожало. — Ты сидел через два ряда. Ты смотрел на того же паука. Ты видел то же, что и я. И ты почувствовал. Мою... реакцию. Мои мысли. — Мысли я не чувствую. — Он покачал головой. — Пока. Но эмоции — да. Когда Снейп поднял палочку, ты изменилась. Сначала был страх — обычный, человеческий, я его знаю. Но потом... потом появилось что-то другое. Не отвращение. Не сочувствие. Что-то... тёмное. Любопытное. Она молчала. Он сделал шаг ближе. Теперь между ними было не больше ладони. Она чувствовала его дыхание — неровное, частое. Видела, как пульсирует жилка на его шее. — Ты хотела, чтобы пауку было больно, — сказал он. — Я знаю. Я чувствовал это. Не головой — вот здесь. — Он коснулся своей груди, там, где сердце. — Связь передала мне твою эмоцию. Не боль. Не страх. Желание. Желание увидеть, как кто-то страдает. — Это не... — Не ври мне. — Он не повысил голоса, но каждое слово упало, как камень. — Я — единственный человек, которому ты не можешь врать. Я чувствую твою боль. Я вижу твои сны. Я знаю, когда ты голодна, когда ты устала, когда ты злишься. И я знаю, что ты почувствовала там. Не отвращение. Не сочувствие. Что-то другое. Что-то, что ты прячешь даже от себя. Она смотрела ему в глаза. Впервые — без щита. Без защиты. Без попытки спрятаться. — Да, — сказала она. — Я хотела. Хотя бы на секунду. Я хотела понять, каково это — причинять боль. Не просто читать об этом в книгах. Не просто осуждать. А почувствовать. Понять. Контролировать. — Почему? — Потому что я устала! — Её голос сорвался. Эхо разнеслось по пустому коридору. — Я устала быть той, кому делают больно. Я устала бояться. Я устала читать про Круциатус и представлять, каково это — когда его применяют к тебе. К тебе, Малфой. Каждую ночь. Ты чувствуешь его на себе, а я чувствую его через тебя. И я ничего не могу сделать. Ничего. Только лежать и считать. Пять. Шесть. Тишина. А потом ты приходишь утром и говоришь «не сейчас, Грейнджер». И я делаю вид, что верю. Но я не верю. Я злюсь. Я хочу... — Она замолчала. — Что? — спросил он. Тихо. Почти шёпотом. — Что ты хочешь? — Я хочу, чтобы им было больно. Всем. Снейпу. Волдеморту. Беллатрисе. Всем, кто делает больно тебе. Всем, кто делает больно Гарри. Всем, кто заставляет нас страдать. Я хочу, чтобы они почувствовали то, что чувствуем мы. Хотя бы раз. Хотя бы на секунду. Это неправильно? Он долго смотрел на неё. В его глазах — серых, как грозовое небо, — что-то менялось. Не гнев. Не страх. Что-то, похожее на понимание. Или на облегчение. Как будто он ждал, что она скажет это. Как будто он знал это всегда — но ему нужно было услышать от неё. — Нет, — сказал он. — Это не неправильно. Это человечно. Ты злишься. Ты ненавидишь. Ты хочешь справедливости. Или мести. Это нормально. Я чувствую то же самое. Каждый день. Каждую ночь. Я смотрю на них — на Беллатрису, на отца, на него — и хочу, чтобы они исчезли. Хочу, чтобы им было так же больно, как мне. Хочу... — Он замолчал. — Что? — спросила она. — Хочу быть тем, кто это сделает. — Он отвёл взгляд. — Это моя тьма. Я не горжусь ею. Но я признаю её. Я знаю, что она есть. И теперь ты знаешь. Обо мне. И о себе. — Я всегда знала. — Нет. — Он покачал головой. — Ты знала про меня. Но не про себя. Ты думала, что ты — светлая. Что ты — та, кто спасает, кто защищает, кто верит в лучшее. Но ты не только это. Ты — ещё и та, кто хочет, чтобы врагам было больно. И это не делает тебя злой. Это делает тебя живой. Настоящей. Такой же, как я. Она молчала. Смотрела на него. На его лицо — бледное, усталое, но спокойное. На его глаза, которые больше не прятались. И что-то внутри неё — то, что было сжато в тугой узел, — начало разжиматься. — Ты странный, — сказала она. — Знаю. — Ты должен был испугаться. Или осудить. Или... — Я не судья тебе, Грейнджер. — Он чуть усмехнулся. — Я сам — ходячий список того, что нельзя. Метка. Тёмная магия. Задание, которое я должен выполнить. Если кто и может понять твою тьму, так это я. Я её чувствую. Она мне... знакома. — Это пугает. — Да. Но, может быть, это и хорошо. Может быть, нам нужен кто-то, кто не отшатнётся. Кто увидит тьму и скажет: «Я тоже это чувствую». Кто не будет читать мораль. — Ты не читаешь мораль. — Я вообще мало что читаю. Кроме твоих записей. Они очень подробные. И очень занудные. Она фыркнула — коротко, неожиданно для самой себя. Напряжение, которое держало её всё утро, вдруг отпустило. Он заметил. Ничего не сказал, но уголок его рта дрогнул. — Я хочу спросить тебя кое о чём, — сказала она. — Об Окклюменции. Он приподнял бровь. — Об Окклюменции? С чего вдруг? — Гарри учился ей у Снейпа. На пятом курсе. Это было... не очень успешно. Но я подумала — ты же Малфой. Ты наверняка знаешь об этом больше, чем кто-либо. Ваша семья... вы же обучаетесь этому с детства? — Ты хочешь, чтобы я учил тебя Окклюменции? — Он смотрел на неё с интересом. — Зачем тебе? — Я не знаю. — Она пожала плечами. — Может быть, чтобы защититься. Может быть, чтобы лучше понимать связь. Может быть, чтобы понять, как закрыть свой разум... или открыть его. Я ещё не решила. Он долго смотрел на неё. Потом кивнул. — Хорошо. Я расскажу тебе про Окклюменцию. И про Легилименцию тоже. Они связаны. Но не здесь. Не сейчас. Вечером. В Выручай-комнате. Идёт? — Идёт. Он развернулся и пошёл по коридору. Его шаги были ровными, размеренными — не такими, как раньше. Как будто что-то изменилось. Как будто он тоже сбросил груз. Она стояла у окна и смотрела ему вслед. Связь гудела — тихо, ровно, как сердцебиение. Не боль. Не страх. Присутствие. И где-то глубоко внутри — там, где она только что обнаружила свою тьму, — что-то теплело. Что-то, похожее на надежду. Или на понимание. Или на то, чему она пока не могла дать имя. Выручай-комната встретила её привычным полумраком. Сегодня она приняла форму, которую Гермиона ещё не видела: круглое помещение без окон, с каменными стенами и высоким потолком, теряющимся в темноте. Вдоль стен горели свечи — не магические, а настоящие, восковые, и их пламя дрожало, отбрасывая на камни длинные, танцующие тени. В центре комнаты стояли два кресла — друг напротив друга, как дуэльные позиции. И больше ничего. Никаких книг, никаких диванов, никакого уюта. Только камень, свечи и ожидание. Он уже был там. Сидел в одном из кресел, закинув ногу на ногу, и вертел в пальцах палочку. Увидев её, он не встал — просто кивнул на пустое кресло напротив. — Садись. Она села. Кресло было жёстким, спинка — прямой. Она чувствовала себя так, будто пришла на экзамен, к которому не готовилась. — Итак, — сказал он, — Окклюменция. Что ты знаешь? — Это магическая защита разума от внешнего проникновения, — сказала она, и её голос прозвучал как ответ на уроке. — Используется для блокировки Легилименции — искусства чтения мыслей. Требует высокой концентрации, эмоционального контроля и... — Стоп. — Он поднял руку. — Это определение из учебника. А теперь забудь учебник. Окклюменция — это не теория. Это практика. Ты не можешь выучить её по книгам. Ты можешь только почувствовать её. Вот здесь. — Он коснулся своего виска. — И вот здесь. — Он коснулся груди. — Разум и сердце. Если ты не контролируешь одно, ты не защитишь другое. — Контролировать эмоции, — сказала она. — Гарри говорил, что Снейп требовал от него именно этого. — Снейп требовал от Поттера многого. И Поттер провалился. Не потому что безнадёжен — хотя он, конечно, безнадёжен, — а потому что Снейп учил его как солдата. А Окклюменция — это не солдатская наука. Это искусство. Тонкое. Ты должен не давить на свой разум, а... направлять его. Как воду. Как свет. Как... — Как боль в нашей связи, — сказала она. Он замер. Посмотрел на неё. Потом уголок его рта дрогнул. — Да. Именно так. Как боль в нашей связи. Ты не можешь её остановить. Но ты можешь её принять. Пропустить через себя. И отпустить. Окклюменция работает так же. Ты не строишь стену — стена рухнет, если бить достаточно сильно. Ты становишься... прозрачной. Легилимент смотрит на тебя и видит только то, что ты хочешь показать. Остальное — скрыто. Не заблокировано. Скрыто. — Как туман, — сказала она. — Как туман. Или как вода. Или как зеркало, которое отражает только то, что ты выбираешь. Метафора не важна. Важен принцип. Ты готова попробовать? — Да. Он поднял палочку. — Тогда начнём с простого. Я проникну в твой разум. Не глубоко — только верхний слой. Поверхностные мысли. То, о чём ты думаешь прямо сейчас. Ты попытаешься не пустить меня. Не блокировать — именно не пустить. Представь, что твой разум — это дом. А я — гость, которого ты не хочешь впускать. Не захлопывай дверь перед моим носом — просто... не открывай её. Поняла? — Поняла. — Легилименс. Она не успела подготовиться. Его голос прозвучал тихо, почти лениво, но эффект был мгновенным. Её сознание будто раскрылось — не больно, но странно, как будто кто-то мягко, но настойчиво потянул за край занавески. Она увидела его лицо перед собой — бледное, сосредоточенное, — и вдруг поняла, что он видит. Её мысли. Её страх перед этим уроком. Её утреннюю тьму. Её разговор с Гарри. Её желание защитить свой разум — не от Волдеморта, а от него. От Драко. От того, что он может увидеть. — Ты думаешь обо мне, — сказал он вслух. — Точнее, о том, чтобы я не увидел лишнего. Это мило. Но для Окклюменции бесполезно. Ты не прячешься — ты просто думаешь о том, чтобы спрятаться. А я вижу эти мысли. Попробуй ещё раз. — Я не знаю как. — Угу. — Он опустил палочку. — Тогда давай иначе. Не прячься от меня. Покажи мне что-то. Что-то простое. Что-то, что ты не боишься показать. И одновременно — спрячь всё остальное. — Что показать? — Что угодно. Свой завтрак. Свою мантию. Свою дурацкую статистику моих опозданий. — Он чуть усмехнулся. — Давай. Я жду. Она закрыла глаза. Сосредоточилась. Представила свой разум как дом — большой, со множеством комнат. Она открыла одну дверь — самую дальнюю, самую безопасную. Там лежал пергамент. Таблица. Статистика его опозданий. Она вытолкнула этот образ вперёд, сделала его ярким, заполнила им всё пространство. — Легилименс. На этот раз она почувствовала его присутствие иначе. Как будто он вошёл в прихожую, огляделся — и увидел только то, что она ему показала. Пергамент. Таблица. Цифры. Он рассмеялся. Тихо. Коротко. Но по-настоящему. — Ты действительно показала мне статистику моих опозданий. Это... я даже не знаю, оскорбляться мне или восхищаться. — Восхищаться, — сказала она, открывая глаза. — Я спрятала всё остальное. Ты видел только таблицу. — Да. — Он всё ещё улыбался. — Ты спрятала. И знаешь, для первого раза это... неплохо. Очень неплохо. Ты схватываешь на лету. Как я и ожидал. — Ты ожидал, что я справлюсь? — Я ожидал, что ты будешь способной ученицей. Ты всегда была способной ученицей. Даже когда бесила меня до скрежета зубов. — Он откинулся в кресле. — Теперь попробуем сложнее. Я проникну глубже. Не в поверхностные мысли — в воспоминания. Что-то, что ты прячешь. Ты попытаешься меня не пустить. — Хорошо. Он поднял палочку. — И, Грейнджер... не бойся. Я не сделаю тебе больно. Я просто... посмотрю. А ты попробуй посмотреть в ответ. Если сможешь. — Что значит «в ответ»? — Легилименция — это не только защита. Это ещё и нападение. Если ты достаточно сильна, ты можешь проникнуть в разум того, кто пытается проникнуть в твой. Отзеркалить. Увидеть его мысли. Его воспоминания. — Он помолчал. — Хочешь попробовать? — Да. — Легилименс. В этот раз всё было иначе. Она почувствовала, как что-то тянется к ней — не грубо, не резко, а мягко, но неумолимо. Его присутствие в её разуме было странно знакомым — как связь, но глубже. Как будто он не просто чувствовал её боль, а читал её мысли. Она попыталась закрыться — представить туман, воду, зеркало, — но он был сильнее. Он скользил мимо её защиты, как вода сквозь пальцы, и она вдруг поняла: он делает это не для того, чтобы победить. Он делает это, чтобы показать ей, как работает настоящая Легилименция. Мягкая. Тонкая. Невидимая. И тогда она решилась. Вместо того чтобы защищаться, она потянулась в ответ. Представила, как её сознание разворачивается, как зеркало, — и вдруг увидела. Его мысли. Его воспоминания. Не все — только то, что он позволил ей увидеть. Но этого было достаточно. Библиотека Малфой-мэнора. Огромный зал с тёмными деревянными панелями и камином, в котором пылает огонь. Ему семь лет. Он сидит на коленях у матери. Нарцисса читает ему сказку — не тёмную, не про чистокровность, а обычную маггловскую сказку про трёх поросят. Её голос мягкий, тёплый, и она улыбается. Он смеётся. Гермиона замерла. Это было... неожиданно. Она ожидала увидеть тьму. Пытки. Холод. А увидела мать, читающую сыну сказку. Увидела любовь. Картинка сменилась. Та же библиотека, но позже. Ему одиннадцать. Он стоит перед отцом — Люциус высокий, надменный, с тростью в руке. Но он не бьёт его. Не кричит. Он говорит — тихо, наставительно: «Ты — Малфой, Драко. Ты должен быть лучшим. Не для меня. Для себя. Потому что мир, в котором мы живём, не прощает слабости. Ты понимаешь?» И Драко кивает. Серьёзно. Сосредоточенно. Он не боится отца. Он хочет его одобрения. Ещё одна смена. Зал Малфой-мэнора. Ему четырнадцать. Нарцисса поправляет ему воротник перед рождественским приёмом. Её пальцы — нежные, заботливые. «Ты самый красивый мальчик в этом зале, — говорит она. — Не позволяй никому убедить тебя в обратном». И он улыбается — не надменно, а тепло. Так, как улыбаются только матери. А потом — тьма. Холодный каменный пол. Зелёные вспышки. Фигура в чёрном, высокая, страшная. Голос, от которого кровь стынет в жилах: «Ты подвёл меня, Драко. Ты знаешь, что бывает с теми, кто меня подводит?» И боль. Много боли. Круциатус. Гермиона дёрнулась, как от удара, и связь между ними на секунду стала ослепительно яркой. Она почувствовала его боль — не через воспоминание, а по-настоящему, как будто это происходило прямо сейчас. Её собственные мышцы свело судорогой, и она вскрикнула. — Хватит. — Его голос прозвучал резко. Он опустил палочку. Связь оборвалась. — На сегодня хватит. — Нет, — сказала она. Её голос дрожал, но она заставила себя выпрямиться в кресле. — Я хочу ещё. Я хочу понять. Я хочу увидеть. — Ты уже увидела. — Он смотрел на неё. Его лицо было бледным, но спокойным. — Ты видела мою мать. Моего отца. Моё детство. Ты видела, что они любят меня. Я не хотел этого показывать — оно само. Ты просто... проникла глубже, чем я ожидал. — Ты показал мне это специально. Не всё. Но достаточно. — Да. — Он не стал отрицать. — Я хотел, чтобы ты знала. Что моя семья — это не только метки и тёмная магия. Что мой отец — не чудовище. Что моя мать — не просто миссис Малфой. Они — люди. Как ты. Как я. Как все. — Я знаю. — Она помолчала. — Но это не всё. Ты показал мне не только хорошее. Ты показал мне... его. Волдеморта. Круциатус. Ты хотел, чтобы я знала и это. — Да. Чтобы ты понимала. Я не просто так прячусь в Выручай-комнате. Не просто так просыпаюсь по ночам. Это — моя реальность. Каждые несколько дней. Иногда чаще. И ты чувствуешь это через связь. Теперь ты знаешь, как это выглядит. — Спасибо, — сказала она. — За что? — За то, что показал. За то, что доверил. Он не ответил. Просто смотрел на неё. — Ещё раз, — сказала она. — Что? — Легилименция. Я хочу попробовать снова. Я хочу защититься. По-настоящему. — Ты устала. Твои барьеры ослаблены. Если я попробую сейчас, ты не сможешь... — Я смогу. — Она подняла палочку. — Давай. Он смотрел на неё секунду. Потом кивнул. — Легилименс. Она не была готова. Он проник в её разум быстрее, чем она ожидала, — глубже, чем в прошлый раз. Она попыталась выстроить защиту — туман, воду, зеркало, — но ничего не работало. Он был сильнее. Он скользил мимо её барьеров, как нож сквозь масло, и она чувствовала, как он видит её мысли. Её страх. Её боль. Её тьму. Её любовь — нет, не любовь, что-то другое, чему она ещё не дала имя. Она попыталась оттолкнуть его, но чем сильнее она сопротивлялась, тем глубже он проникал. Это было похоже на борьбу в воде — чем больше ты барахтаешься, тем быстрее тонешь. — Хватит, — сказал он, но она не слышала. Она сосредоточилась. Собрала всю свою волю. Всю свою магию. Всё, что у неё было. И ударила в ответ — не заклинанием, а разумом. Она почувствовала, как что-то открылось в ней — что-то огромное, тёмное, мощное. Связь между ними вспыхнула с такой силой, что на секунду она перестала понимать, где заканчивается она и начинается он. Её разум смешался с его. Их мысли переплелись. Их боль стала одной. А потом — темнота. Она не видела, как он вскочил с кресла. Не чувствовала, как он подхватил её, не дав упасть на каменный пол. Её голова безвольно откинулась назад, и он прижал её к себе — крепко, осторожно, как что-то хрупкое. Его рука легла на её затылок, поддерживая, другая — обхватила за плечи. Он опустился на пол вместе с ней, не отпуская, и замер. — Грейнджер, — позвал он. Голос был тихим, но в нём звенела тревога. — Гермиона. Она не отвечала. Дышала — он слышал её дыхание, — но глаза были закрыты. Он сидел на каменном полу, прижимая её к себе, и чувствовал, как связь между ними пульсирует — неровно, с перебоями. Она зашла слишком далеко. Отдала слишком много. И теперь он держал её, не зная, что делать, и шептал что-то — не заклинания, не молитвы, а просто слова, которые приходили сами: — Ты невозможна. Слышишь? Невозможна. Ты не должна была... Я же сказал — хватит. Но ты никогда не слушаешь. Никогда. Ты всегда лезешь глубже, чем нужно. Всегда. — Его голос дрогнул. — Давай, Грейнджер. Открывай глаза. Ты нужна мне. Ты слышишь? Нужна. Не для проекта. Не для связи. Просто... нужна. Она не открывала глаза. Но её пальцы — он почувствовал — слабо сжали край его рубашки. И этого было достаточно. Пока достаточно. Первое, что она почувствовала, был свет. Мягкий, дрожащий — не дневной, а свечной. Одна-единственная свеча горела на тумбочке у кровати, и её пламя колебалось от невидимого сквозняка, отбрасывая на белую ширму длинные, танцующие тени. Потом пришёл запах — чистый, стерильный, с лёгкой ноткой лаванды и бадьяна. Так пахло только в одном месте во всём Хогвартсе. Больничное крыло. За окнами было темно — глубокая, настоящая ночь, когда даже луна спряталась за облаками, и только далёкие звёзды мерцали в прорехах туч. В палате стояла тишина — та особенная, ночная тишина, которую нарушало только тихое дыхание спящих где-то за ширмой. Она открыла глаза. Потолок был высоким, сводчатым, с деревянными балками, потемневшими от времени. Рядом с кроватью стояла ширма — белая, крахмальная, — а на стуле, поджав ноги и закутавшись в одеяло, сидела Джинни. Её рыжие волосы были растрёпаны, а на лице застыло выражение, которое Гермиона слишком хорошо знала: смесь облегчения и предвкушающего любопытства. — Очнулась, — сказала Джинни. Голос был тихим — не из-за осторожности, а из-за ночной тишины, которую не хотелось нарушать. Гермиона попыталась сесть. Голова закружилась, и Джинни тут же подалась вперёд, помогая ей подняться и подсовывая под спину подушку. — Сколько я... — Голос Гермионы прозвучал хрипло. Она прокашлялась. — Сколько я здесь? — Несколько часов. Уже за полночь. Мадам Помфри сказала, что ты переутомилась. Магическое истощение. Плюс обезвоживание. Плюс «вы что, совсем не спите, мисс Грейнджер?». — Джинни отложила вязание, которое лежало у неё на коленях, и наклонилась ближе. — Но мы-то знаем, что это не просто переутомление, правда? Гермиона прижала ладонь к виску. В голове всё ещё гудело — глухо, как после долгого эха. — Что случилось? — спросила она. — Я помню только... Выручай-комнату. И Малфоя. И темноту. А потом — ничего. Джинни откинулась на спинку стула и сложила руки на груди. Её лицо стало серьёзным, но в уголках губ пряталась улыбка. — Ну, — сказала она, — это довольно интересная история. Ты хочешь версию для мадам Помфри или настоящую? — Настоящую. — Хорошо. Тогда слушай. — Джинни устроилась поудобнее, поправила одеяло на плечах. — Мы с Роном и Гарри сидели в гостиной. Поздно уже было, все почти разошлись. Я вязала шарф — кстати, как тебе цвет? — Рон проигрывал Гарри в шахматы и орал, что Гарри жульничает, хотя Гарри даже не смотрел на доску. И вдруг в окно влетает филин. — Филин? — Да. Не сова — филин. Огромный, серый, с очень надменным выражением лица. Прямо как у... ну, ты понимаешь. — Джинни усмехнулась. — Он бросил письмо прямо мне на колени и улетел. Я открыла. И знаешь, что там было написано? — Что? — Я прочитаю. Я запомнила дословно. — Джинни откашлялась и произнесла с очень серьёзным видом: — «Уизли. Грейнджер потеряла сознание в Выручай-комнате. Я не могу нести её через весь замок один — слишком много глаз. Жду у портрета Полной Дамы. Если ты не придёшь через пять минут, я пойду сам, и плевать на последствия. М.» Гермиона смотрела на неё, открыв рот. — Он написал «М»? — Да. Я сначала подумала — может, это от МакГонагалл? Но МакГонагалл не называет меня «Уизли». И у неё нет филина с надменным выражением лица. И она не стала бы ждать у портрета Полной дамы с тобой на руках. — Он... он принёс меня? На руках? — Именно. — Джинни подалась вперёд, и её глаза блестели в свете свечи. — Когда я вышла за портрет, он стоял там. В темноте, у стены. Держал тебя, как будто ты была... не знаю. Как будто ты была чем-то ценным. Очень ценным. Я никогда не видела такого лица у Малфоя. Он был бледный, как мел, и смотрел на тебя так, будто ты могла исчезнуть в любую секунду. Честно говоря, я сначала испугалась. А потом... — Что? — А потом я помогла ему. Мы вместе понесли тебя сюда. Ну, то есть он нёс, а я прикрывала и делала вид, что ты просто переутомилась на тренировке. Сказали мадам Помфри, что ты слишком много занималась и упала в обморок. Она поверила. Кажется. Гермиона провела рукой по лицу. В голове всё ещё гудело, но мысли начинали проясняться. Выручай-комната. Окклюменция. Он проник в её разум — она попыталась сопротивляться — и потом темнота. — Где он? — спросила она. — Кто? — Драко. Где Драко? Джинни посмотрела на неё долгим взглядом. Потом уголки её губ поползли вверх. — «Драко», — повторила она. — Не «Малфой». «Драко». Интересно. — Джинни! — Что? Я просто заметила. Ты очнулась после обморока, первое, что ты спрашиваешь — «где Драко». Не «что случилось», не «как я здесь оказалась», а «где Драко». Это... мило. — Джинни, я серьёзно. — Я тоже. — Джинни хихикнула. — Он здесь. За ширмой. Мадам Помфри ушла час назад, а он отказался уходить. Сказал, что будет ждать, пока ты не очнёшься. Я пыталась его выгнать — честно, пыталась, — но он посмотрел на меня так, что я решила не спорить. У него очень убедительный взгляд. Особенно когда он волнуется. Гермиона повернула голову к ширме. В щели между створками она увидела край чёрной мантии. Знакомой мантии. Его мантии. — Малфой, — позвала Джинни. — Выходи. Она очнулась и спрашивает, где ты. За ширмой послышалось движение. Потом створка отодвинулась, и он вышел. Он выглядел... не так, как обычно. Никакой идеальной причёски — волосы были растрёпаны, как будто он провёл по ним рукой раз сто. Никакой безупречной рубашки — воротник расстёгнут, манжеты помяты. Под глазами залегли тени, но лицо — бледное, осунувшееся — осветилось чем-то, чего она никогда раньше не видела. Облегчением. Настоящим. Глубоким. — Грейнджер, — сказал он. Голос был тихим, хриплым, как будто он не говорил несколько часов. — Ты очнулась. — Ты принёс меня, — сказала она. — Ты упала. — Он стоял у края кровати, не решаясь подойти ближе. — Я не мог оставить тебя там. — Ты написал Джинни. — Я не мог нести тебя один. Слишком много глаз. Слишком много вопросов. Уизли — единственная, кому я... — Он замолчал, подбирая слово. — ...доверяю. Из твоих. Джинни тихо присвистнула. — Малфой доверяет мне. Это новый уровень. Я польщена. Правда. — Замолчи, Уизли. — Не замолчу. Ты назвал меня по фамилии в письме, и это звучало почти уважительно. Я буду помнить этот день до конца жизни. — Джинни, — сказала Гермиона, и та подняла руки в примирительном жесте. — Всё, молчу. Но я всё ещё здесь. И я всё ещё всё вижу. — Она многозначительно посмотрела на Гермиону, потом на Малфоя, потом снова на Гермиону. — Ладно. Ты очнулась, жива, в порядке. Я, пожалуй, пойду. Рон, наверное, уже с ума сходит. И Гарри тоже. Я скажу им, что ты в порядке. — Спасибо, — сказала Гермиона. — Не за что. — Джинни встала, сложила вязание в сумку и направилась к выходу. У двери она обернулась. — Малфой. Если ты её снова доведёшь до обморока, я тебя прокляну. — Я запомню. — Вот и хорошо. Дверь за ней закрылась. В палате стало тихо. Только свеча на тумбочке тихо потрескивала, и где-то вдалеке, за окном, ухала сова. — Ты как? — спросил он. — Голова гудит. — Это нормально. После такого... столкновения. Ты пыталась сопротивляться слишком сильно. И одновременно — прорваться в мой разум. Это создало перегрузку. Магическую и ментальную. Твоё сознание просто... отключилось. Чтобы защититься. — Ты знал, что так будет? — Нет. — Он покачал головой. — Я вообще не ожидал, что ты окажешься такой сильной. Я думал, ты просто попробуешь блокировать. Но ты... ты прорвалась. Я не успел закрыться. Ты увидела мои воспоминания. И я увидел твои. — Что ты увидел? — Многое. — Он отвёл взгляд. — Но я не скажу. Это твоё. Не моё. Она смотрела на него. На его бледное лицо. На его усталые глаза. На его руки, которые всё ещё чуть дрожали. — Ты написал Джинни, — сказала она. — Ты принёс меня. Ты сидел здесь, пока я была без сознания. — Да. — Почему? Он долго молчал. Потом поднял глаза. — Потому что ты — единственное, что у меня есть. По-настоящему. Я не мог просто оставить тебя там. Я не мог... — Он замолчал. Провёл рукой по волосам — нервный жест. — Я не могу тебя потерять. Я только начал... понимать. Кто ты. Что ты. Что мы. И если бы с тобой что-то случилось, я бы... — Что? — Я бы не простил себе. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Никогда. Она не ответила. Просто смотрела на него и чувствовала, как связь гудит между ними — тихо, ровно, как сердцебиение. Не боль. Не страх. Присутствие. И что-то ещё — тёплое, острое, живое. Что-то, чему она пока не могла дать имя. — Тебе нужно отдохнуть, — сказал он. — Я пойду. Мадам Помфри сказала, что тебя, скорее всего, отпустят завтра утром. — Останься, — сказала она. Он замер. — Что? — Останься. Хотя бы ненадолго. Пока я не усну. Он смотрел на неё. Долго. Потом медленно кивнул, взял стул, на котором сидела Джинни, и поставил его рядом с кроватью. Сел. Она закрыла глаза. Связь гудела — тихо, ровно. И впервые за этот долгий, тёмный день она чувствовала себя... спокойно. Она проснулась от тишины. Не от шума — от его отсутствия. Свеча на тумбочке почти догорела, и в палате стало совсем темно, только лунный свет пробивался сквозь высокие окна, рисуя на каменном полу серебряные квадраты. За окном всё ещё было темно — глубокая ночь, та самая, когда даже замок затихает, и только ветер гуляет по пустым коридорам. Она повернула голову. Он был здесь. Драко Малфой спал, сидя на стуле рядом с её кроватью. Его голова упала на грудь, волосы — растрёпанные, уже совсем не идеальные — закрывали лицо. Руки были сложены на коленях, и одна ладонь лежала поверх другой, как будто он заснул, не успев принять более удобную позу. Мантия сползла с плеча, но он не поправил её. Он вообще, кажется, не шевелился уже несколько часов. Она смотрела на него — на то, как поднимается и опускается его грудь в размеренном дыхании, на то, как дрожат его ресницы во сне, на то, как лунный свет серебрит его волосы, — и чувствовала что-то странное. Не боль. Не страх. Что-то тёплое, разливающееся в груди, как горячий чай в холодный день. Он не ушёл. Он остался. Он сидел здесь, пока она спала, и сам не заметил, как уснул. Она потянулась к сумке, которую кто-то — наверное, Джинни — поставила у тумбочки. Достала дневник. Перо. Открыла чистую страницу и начала писать. Почерк был неровным — она всё ещё была слаба, — но слова приходили сами.

«День 32. Сегодня я узнала о себе то, чего не знала раньше. Я думала, что я — светлая. Что я сражаюсь за добро. Что я никогда не смогу понять тех, кто причиняет боль. Но когда Снейп показывал нам Круциатус на уроке, я почувствовала не отвращение. Я почувствовала любопытство. Тёмное, липкое, стыдное. Я хотела понять, каково это — контролировать. Каково это — причинять боль. Я хотела, чтобы им было больно — Снейпу, Волдеморту, всем, кто делает больно ему и Гарри. И когда я призналась в этом Драко, он не отшатнулся. Он сказал, что это человечно. Что у него тоже есть тьма. И что это нормально».

Она остановилась. Посмотрела на него — он всё ещё спал, — и продолжила.

«Потом он учил меня Окклюменции. Я думала, это будет похоже на урок — теория, практика, вопросы и ответы. Но это было... глубже. Он проник в мой разум. Я проникла в его. Я видела его детство. Его мать, которая читала ему сказки. Его отца, который учил его быть сильным — не жестоко, а строго, с любовью. Я видела, что его семья — это не монстры, не чудовища, а люди. Обычные люди, которые любят своего сына. А потом я видела Волдеморта. И Круциатус. И тьму, которая окружает его каждый день».

Она перевернула страницу.

«Я пыталась сопротивляться. Слишком сильно. И потеряла сознание. А когда очнулась — была в больничном крыле. Джинни рассказала, что он принёс меня на руках. Написал ей письмо. Ждал у портрета Полной дамы, пока она выйдет. Они вместе принесли меня сюда. И он не ушёл. Он сидел здесь, пока я спала. Я только что проснулась — а он всё ещё здесь. Спит на стуле. Не ушёл. Остался».

Она подняла глаза. Он пошевелился во сне — чуть повернул голову, что-то пробормотал, — но не проснулся. Лунный свет упал на его лицо, и она увидела, что даже во сне он хмурится. Как будто его тревоги не отпускали его даже в отдыхе.

«Я смотрю на него и думаю: как мы дошли до этого? Как мы прошли путь от „грязнокровка“ до „я не могу тебя потерять“? Я не знаю. Может быть, это связь. Может быть, это что-то другое. Но я знаю одно: когда он рядом, я чувствую себя... целой. Даже когда всё рушится. Даже когда мир сходит с ума. Даже когда я сама не знаю, кто я. Он знает. Он видит меня — настоящую. С тьмой. Со страхом. Со всем. И не отворачивается».

Она отложила перо. Перечитала написанное. Оно было честным. Слишком честным. Но она не стала вычёркивать ни слова.

«Завтра меня отпустят. Завтра мы вернёмся в лабораторию. Завтра всё продолжится — проект, связь, война, которая подступает всё ближе. Но сегодня — сегодня он спит на стуле рядом с моей кроватью. И это... этого достаточно».

Она закрыла дневник. Положила его обратно в сумку. Потом потянулась — осторожно, чтобы не разбудить, — и поправила его мантию, которая сползла с плеча. Он не проснулся. Только вздохнул — глубже, спокойнее, — и его лицо на секунду расслабилось. Она откинулась на подушку и закрыла глаза. Связь гудела — тихо, ровно, как сердцебиение. И впервые за долгое время она чувствовала, что всё будет хорошо. Не потому что так должно быть. А потому что они были вместе. И этого было достаточно. ——— — Голубки, вставайте! У вас уроки! Голос мадам Помфри прозвучал резко и бодро, как звонок будильника. Гермиона подскочила на кровати так, будто её окатили ледяной водой. — О Мерлин! У нас же Трансфигурация! — Она отбросила одеяло и попыталась встать, но голова всё ещё кружилась после вчерашнего, и она едва не опрокинула тумбочку. — Мисс Грейнджер, осторожнее! — Мадам Помфри всплеснула руками. — Вы ещё слабы. Я, конечно, понимаю, что образование — это важно, но мчаться на урок сразу после магического истощения — это... Она не договорила. С соседнего стула, который стоял у кровати Гермионы, поднялся Драко Малфой. Его волосы были всклокочены — она никогда не видела их в таком состоянии, — рубашка помята, а на щеке отпечатался след от спинки стула. Он выглядел так, будто его только что выдернули из глубокого сна и он ещё не понял, где находится. — Какого... — начал он, но осёкся, увидев мадам Помфри. — Мистер Малфой! — Мадам Помфри упёрла руки в бока. — Я думала, вы ушли ещё вчера! Вы что, всю ночь здесь просидели? Драко перевёл взгляд с неё на Гермиону, потом обратно. Его лицо — бледное, с отпечатком стула на щеке — выражало крайнюю степень удивления. — Я... э... — Он прокашлялся. — Я заснул. Случайно. — Случайно, — повторила мадам Помфри. — Ну-ну. Ладно, голубки, раз уж вы оба здесь и оба живы, — вон! У вас урок через десять минут. И чтобы больше никаких обмороков, мисс Грейнджер. Сон, еда, отдых. Через минуту они оба выскочили в коридор. Дверь больничного крыла захлопнулась за ними, и они остались вдвоём в пустом утреннем коридоре. Солнце только поднималось над горами, и свет, падавший сквозь высокие окна, был бледным, но уже тёплым. — О Мерлин, — выдохнула Гермиона, поправляя волосы. — О Мерлин, Мерлин, Мерлин. Мы проспали. Мы опоздаем. МакГонагалл нас убьёт. — Она не убьёт. Она просто снимет баллы. Много баллов. — Драко провёл рукой по волосам, безуспешно пытаясь пригладить их. — Но сначала нам нужно дойти. И желательно — не вместе. Или... вместе, но не так, будто мы... — Будто мы что? — Будто мы провели ночь вместе, — закончил он. Гермиона замерла. Её щёки стали такого же цвета, как гриффиндорский галстук. Она открыла рот, закрыла, потом снова открыла. — Мы не... Ты спал на стуле. Это не... — Я знаю, на чём я спал. У меня до сих пор шея болит. — Он потёр затылок. — Но другие не знают. А сплетни в этом замке распространяются быстрее, чем Слизнорт находит повод для вечеринки. Так что давай просто... дойдём. Быстро. Молча. Желательно — на расстоянии друг от друга. — Хорошо. Идём. Они пошли. Быстро. Почти бегом. Но расстояние между ними — то самое, «безопасное» расстояние, — сокращалось с каждым шагом. Сначала между ними было три фута. Потом два. Потом один. К тому моменту, как они завернули за угол, они снова шли рядом. Коридоры были уже полны студентов. Утро вторника, все спешили на уроки, и каждый, мимо кого они проходили, оборачивался. Гермиона чувствовала взгляды кожей. Слизеринцы, гриффиндорцы, когтевранцы, пуффендуйцы — все смотрели на них. Сначала на него — растрёпанного, с отпечатком стула на щеке, в мятой рубашке. Потом на неё — всё ещё бледную после вчерашнего, в его мантии, которая была велика ей на размер. Потом снова на него. И снова на неё. — Малфой и Грейнджер... — прошелестело где-то слева. — Они что, вместе ночевали? — Да ну, бред, — ответил другой голос. — Он её ненавидит. — Ненавидит? Ты посмотри на него. Он идёт с ней рядом. Как будто так и надо. — И мантия у неё его. Я узнал — у неё на плече змея серебряная. — О Мерлин... Гермиона ускорила шаг. Драко ускорил шаг. К тому моменту, как они добежали до кабинета Трансфигурации, они оба запыхались. Дверь была уже закрыта. Урок начался. Гермиона толкнула дверь. Они вошли вместе — плечом к плечу, — и весь класс, все тридцать человек, повернули головы. Она увидела Гарри — он сидел на своём обычном месте, и его брови чуть приподнялись. Он перевёл взгляд с неё на Драко, потом обратно, и на его лице промелькнуло что-то, похожее на понимание. Не осуждение. Просто... понимание. Рядом с ним Рон побагровел и открыл рот, собираясь что-то сказать, но Джинни — она сидела через проход — быстро наступила ему на ногу. Рон охнул и закрыл рот. Джинни, не поворачивая головы, спрятала улыбку за учебником. А Пэнси Паркинсон за слизеринским столом уставилась на Драко с таким выражением, будто у него выросла вторая голова. Забини рядом с ней приподнял бровь и что-то шепнул, отчего Пэнси сжала губы в тонкую линию. МакГонагалл замерла у доски с поднятой палочкой. Её глаза за стёклами очков медленно перевели взгляд с Гермионы на Драко, потом обратно. — Мисс Грейнджер, — произнесла она ледяным тоном. — Мистер Малфой. Вы опоздали на восемь минут. — Простите, профессор, — выдохнула Гермиона. — Я была в больничном крыле, и мадам Помфри... — Я знаю, где вы были. Мадам Помфри прислала записку. Вас отпустили, и вы побежали на урок. Похвальное рвение. — Её взгляд переместился на Драко. — Мистер Малфой, мадам Помфри также просила передать вам, что спинка от стула — не лучший вариант кровати. Спина будет болеть. Особенно если сидеть на ней всю ночь. По классу прокатился смешок. Кто-то — кажется, Симус — тихо присвистнул. Драко замер. Его лицо, всё ещё хранившее след от спинки стула, медленно порозовело. — Благодарю, профессор, — сказал он, и его голос был на удивление ровным. — Я учту. — Не сомневаюсь. — МакГонагалл чуть приподняла бровь, и в этом движении было столько иронии, что хватило бы на целый урок. — Садитесь. Оба. И в следующий раз, когда решите провести ночь в больничном крыле, постарайтесь не опаздывать на мой урок. — Да, профессор, — сказали они хором. Гермиона прошла на своё место. Драко — на своё. Они сели. Урок продолжился. Рон всё ещё тёр ногу и бросал на Джинни возмущённые взгляды. Гарри задумчиво смотрел в окно. Джинни едва заметно улыбалась. А Пэнси так и не отвела глаз от Драко за всю оставшуюся часть урока. Но Гермиона этого уже не видела. Она смотрела в свою тетрадь и пыталась сосредоточиться на трансфигурации, хотя мысли её были далеко — там, в больничном крыле, где она проснулась и увидела его, спящего на стуле. И это было единственное, что имело значение. После Трансфигурации они разошлись в разные стороны — он в подземелья, она в гриффиндорскую башню, — но к вечеру оба знали, что встретятся в лаборатории. Это уже было не просто рутиной. Это было необходимостью. Как дыхание. Как связь, которая никогда не замолкала. Она пришла первой. Зажгла светильники, проверила котлы, записала вчерашние показатели — зелье всё ещё мерцало ровным серебристым светом, — и села на свой стул. Забинтованная рука уже не болела, но она всё ещё чувствовала его рану — такую же, на том же месте. Они были связаны теперь не только болью, но и шрамами. Он вошёл через несколько минут. Без стука. Мантия полетела на стул, рукава закатаны до локтей. Он был всё ещё растрёпан после вчерашнего — волосы не уложены, рубашка помята, — но двигался иначе. Не так, как раньше. Как будто что-то изменилось. Как будто он перестал притворяться, что ему всё равно. — Ты рано, — сказал он, садясь напротив. — Ты вовремя. Это пугает. — Я решил, что хватит портить твою статистику. Пусть будет хоть один день, когда я не опоздал. — Ты уже неплохо справляешься. За последнюю неделю ты опоздал всего дважды. Среднее время опоздания снизилось до четырёх минут. — Ты ведёшь статистику даже сейчас? После всего, что случилось? — Я всегда веду статистику. Это успокаивает. Он покачал головой, но она видела: уголок его рта дрогнул. Они начали работать. Она следила за температурой, он отмерял экстракт. Рутина. Та самая, которую они наработали за несколько недель. Но сегодня что-то было иначе. Воздух между ними был плотным, наэлектризованным. Как перед грозой. Как будто каждое движение, каждый взгляд, каждое случайное прикосновение имели значение. Она потянулась за ножом. Он потянулся за ножом. Их пальцы встретились над столом. Соприкоснулись. И обоих прострелило. Не болью — чем-то другим. Чем-то горячим, острым, как разряд молнии. Она отдёрнула руку быстрее, чем нужно. Он сделал вид, что не заметил. Но его уши — она видела это краем глаза — покраснели. И она знала, что он знает, что она это видит. — Бери нож, — сказал он. Голос был ровным, но она слышала в нём что-то, чего не было раньше. Не насмешку. Не холод. Что-то другое. — Спасибо, — сказала она. — Не за что. Тишина. Они снова работали. Но что-то между ними изменилось. Как будто стена, которую они строили годами, дала ещё одну трещину. И сквозь неё просачивалось что-то новое. Что-то, чему они оба не могли дать имя. — Знаешь, — сказал он вдруг, не поднимая головы от котла, — я вчера кое-что понял. — Что? — Когда ты потеряла сознание. Когда я нёс тебя через коридор. Я думал... — Он замолчал. Провёл рукой по волосам. — Я думал, что могу тебя потерять. По-настоящему. И это было... страшнее, чем Круциатус. Страшнее, чем он. Страшнее всего, что я когда-либо чувствовал. Она смотрела на него. На его бледное лицо. На его пальцы, сжимавшие пипетку. — Ты не потеряешь, — сказала она. — Ты не можешь этого знать. — Могу. Потому что я чувствую то же самое. Каждый раз, когда ты уходишь на свои «семейные тренировки». Каждый раз, когда я просыпаюсь ночью от твоей боли. Я думаю: а вдруг это последний раз? А вдруг он не вернётся? И я не могу... — Её голос дрогнул. — Я не могу представить свою жизнь без этой боли. Без тебя. Он поднял голову. Их глаза встретились. И в этом взгляде было что-то, чего она никогда раньше не видела. Не благодарность. Не облегчение. Что-то глубже. Что-то, что пугало своей силой. — Мы в ловушке, — сказал он. — Мы и есть ловушка. Друг для друга. — Может быть. Но, кажется, я уже не хочу выбираться. Она не ответила. Просто смотрела на него. И связь гудела между ними — тихо, ровно, как сердцебиение. И этого было достаточно. Пока. Лаборатория опустела за полночь. Они работали дольше обычного — зелье требовало постоянного наблюдения на этой стадии, а им обоим не хотелось уходить. Молчание между ними было уже не напряжённым, а почти уютным. Почти. Но когда часы на стене пробили час ночи, он поднялся первым. — Мне нужно идти, — сказал он. — Шкаф. Я должен проверить... кое-что. Она знала, что это значит. Шкаф. Задание. То, о чём он не мог говорить даже сейчас. Она кивнула. — Я зайду позже. Проверю, как ты. — Не нужно. Там холодно. И темно. И вообще — тебе нужно спать. Мадам Помфри сказала... — Мадам Помфри не знает о связи. — Она встала и начала собирать записи. — Я приду. Он не стал спорить. Может быть, потому что устал. Может быть, потому что знал: она всё равно придёт. Он кивнул и вышел. Она осталась в лаборатории, убирая склянки и проверяя записи. Прошло полчаса, прежде чем она накинула его мантию — тёплую, с серебряной брошью на отвороте, — и вышла в коридор. Замок спал. Факелы на стенах были погашены, и только лунный свет, падавший сквозь высокие окна, рисовал на каменных плитах серебряные дорожки. Гермиона шла быстро, но осторожно — она уже знала, как передвигаться по замку в темноте, не привлекая внимания. Шаги отдавались от каменных плит гулко, одиноко. Она миновала лестницу, свернула в восточное крыло и уже подходила к коридору, ведущему к Выручай-комнате, когда услышала знакомое хихиканье. Пивз. Он висел под потолком, раскачиваясь на невидимой верёвке, и его глаза — выпученные, злобные — горели в темноте, как два болотных огонька. В руках он держал ведро. Большое. Полное. — О, смотрите-ка! — завопил он, увидев её. — Грейнджер-заучка, Грейнджер-шпион, шляется ночью, где ходит не он! Куда это мы направляемся, а? К слизеринскому принцу? К маленькому Пожирателю? К платиновому хорьку, который строит из себя крутого? — Пивз, — сказала она ледяным тоном, — уйди с дороги. У меня нет времени на твои глупости. — У неё нет времени! — Пивз кувыркнулся в воздухе. — Слышали? У Грейнджер-зубрилы нет времени на бедного Пивза! Она спешит! К Малфою спешит! К слизеринскому принцу, у которого метка горит! — Замолчи. — А то что? — Пивз осклабился. — Что ты мне сделаешь, Грейнджер? Пожалуешься МакГонагалл? Позовёшь Кровавого Барона? — Он захихикал и начал раскачивать ведро. — А Пивз тебя остудит! Остудит твою гриффиндорскую горячую голову! Остудит... Ведро опрокинулось. Ледяная вода обрушилась на неё сплошным потоком — холодная, как февральский дождь, — и пропитала мантию, волосы, рубашку. Она задохнулась от неожиданности, а Пивз взмыл под потолок с торжествующим воплем. — Мокрая Грейнджер! Мокрая заучка! Бежит к Малфою, а сама — как тучка! Гермиона отжала волосы — с них текло, — и вдохнула. Медленно. Глубоко. Она знала, что с Пивзом нельзя показывать злость — это только раззадоривает его. Но сегодня у неё не было терпения. — Пивз, — сказала она голосом, который не предвещал ничего хорошего, — если ты сейчас же не исчезнешь, я лично пойду к Кровавому Барону и расскажу ему, как ты в прошлый вторник разбил его любимый череп в подземельях. Тот самый, который он хранил с четырнадцатого века. Помнишь? Он был очень недоволен. Пивз замер. Его улыбка сползла с лица. — Ты не посмеешь, — прошипел он. — Посмею. И ещё добавлю про чернила, которые ты вылил на его парадную цепь. Он до сих пор думает, что это сделал Пивз из параллельного измерения. Хочешь, чтобы узнал правду? Пивз побледнел — насколько может побледнеть призрак. Он что-то пробормотал про «грязный шантаж» и «нечестную игру», но взмыл под потолок и исчез в стене с тихим хлопком. Гермиона выдохнула. С волос всё ещё текло. Она попыталась отжать мантию — бесполезно. Ткань промокла насквозь. Брошь-змея на отвороте блестела от воды, и изумрудные глаза смотрели на неё с немым укором. — Отлично, — пробормотала она, стуча зубами. — Просто отлично. И тут — шаги. Тяжёлые. Быстрые. И голос, от которого кровь стыла в жилах: — Кто здесь?! Кто шляется по коридорам в час ночи?! Филч. Она узнала его по скрипучему голосу и по тому, как отрывисто он дышал — старый смотритель никогда не отличался хорошей физической формой. Он был уже близко — она слышала, как его шаги отдаются от каменных плит, как он что-то бормочет про «студентов, которые портят имущество», и как миссис Норрис мяукает где-то рядом. Гермиона огляделась. Прятаться было некуда — коридор был прямым, без ниш и поворотов. Она подобрала мокрую мантию и побежала. Холодная вода хлюпала в туфлях, волосы прилипли к лицу, а сердце колотилось где-то в горле. За спиной слышалось: — Стой! Стой, я сказал! Я знаю, что ты там! Миссис Норрис, найди её! Найди! Кошка замяукала громче, и Гермиона поняла, что сейчас её обнаружат. Она свернула за угол — и оказалась прямо перед стеной, где обычно появлялась дверь в Выручай-комнату. Не раздумывая, она прошла мимо трижды. «Мне нужно спрятаться от Филча. Мне нужно спрятаться от Филча. Мне нужно спрятаться от Филча». Дверь появилась — старая, дубовая, — и она нырнула внутрь, захлопнув её за собой. Прислонилась к стене, тяжело дыша. Вода капала на каменный пол. Снаружи слышалось, как Филч бранится где-то в коридоре, а миссис Норрис шипит на пустую стену. — Ты опоздала, — раздался знакомый голос из темноты. — И ты мокрая. Она подняла голову. Он стоял у Шкафа — бледный, с палочкой в руке, — и смотрел на неё с выражением, которое было чем-то средним между удивлением и беспокойством. — Пивз, — сказала она, всё ещё тяжело дыша. — Окатил меня из ведра. Сказал, что я «бегу к слизеринскому принцу». — Пивз умеет подбирать слова. — Он наконец повернулся. — Но факт остаётся фактом: ты мокрая. Ты простудишься. И я это почувствую. — Он снял свою мантию — она была сухой, он, в отличие от неё, не попадал под ведро Пивза — и протянул ей. — Держи. — Ты не отвернёшься. — Отвернусь. — Он демонстративно повернулся к Шкафу. — Видишь? Я смотрю на Шкаф. Он очень интересный. У него резные узоры. Я их изучаю. Она фыркнула, но мантию взяла. Быстро скинула мокрую, накинула его — тёплую, пахнущую им, — и запахнулась поплотнее. Мокрая мантия осталась лежать на старом стуле. — Готово, — сказала она. Он повернулся. Посмотрел на неё — на то, как она стоит посреди комнаты в его мантии, которая была ей велика на два размера, с мокрыми волосами, прилипшими к щекам, — и что-то в его лице изменилось. Не насмешка. Не холод. Что-то другое. Что-то, от чего у неё перехватило дыхание. — Ты похожа на утопленницу, — сказал он. — Но мантия тебе идёт. — Это всё, что ты можешь сказать? — Нет. — Он отошёл от Шкафа и сел на старый диван, который стоял у стены. — Я могу сказать многое. Но я не знаю, с чего начать. Она села рядом. Не близко, но достаточно, чтобы чувствовать тепло его плеча. — Начни с того, что ты делал здесь до меня. Шкаф. Ты проверял его? — Да. Почти готов. Ещё пара недель — и он откроется. — И тогда... — И тогда Пожиратели войдут в Хогвартс. — Его голос был ровным, но она слышала в нём что-то, похожее на трещину. — Я закончу то, что начал. То, что должен. — Ты не должен. — Должен. У меня нет выбора. Ты знаешь, что будет, если я не сделаю этого. Он убьёт мою мать. Медленно. Он сказал — медленно. — Я знаю. — Она помолчала. — Но ты не хочешь этого. Ты не убийца. — Откуда ты знаешь? — Он повернулся к ней. — Откуда ты знаешь, кто я? Ты видела мои воспоминания. Ты видела мою семью. Но ты не видела всего. Ты не видела того, что я делал. Того, что я должен был делать. — Покажи мне. Он замер. — Что? — Покажи мне. — Она протянула ему руку — ту самую, на которой ещё оставался след от их общего пореза. — Если ты думаешь, что я отвернусь, — покажи мне самое страшное, что у тебя есть. И увидишь. Он смотрел на неё долго. Потом медленно закатал левый рукав. Метка была воспалена — края красные, кожа вокруг раздражена. Она пульсировала в свете магических светильников, как живое существо, притаившееся под кожей. Он не пытался её спрятать. Просто сидел и смотрел, как она смотрит. — Вот, — сказал он. — Теперь ты знаешь. Теперь ты видела всё. Метка. Шкаф. Задание. Всё, что я есть. Теперь ты уйдёшь? Она смотрела на метку. Потом на него. Протянула руку — не коснулась, но почти. Её пальцы зависли в сантиметре от его предплечья, там, где тёмные линии змеи и черепа переплетались на бледной коже. — Ты думаешь, это меня остановит? — А разве нет? Ты — Грейнджер. Ты — светлая. Ты — та, кто верит в справедливость, в добро, в то, что люди могут измениться. А я — Пожиратель. У меня метка. Я должен убить Дамблдора. Я впущу Пожирателей в замок. Я — враг. И ты должна была уйти давным-давно. Но ты всё ещё здесь. Почему? — Потому что ты не враг. — Я... — Ты не враг. — Она опустила руку, но не отвела глаз. — Ты — мальчик, которого заставили. Ты — человек, которому угрожают. Ты — мой напарник, и мы связаны, и я чувствую твою боль каждую ночь. И я знаю, что такое делать ужасные вещи ради того, что считаешь правильным. Я заколдовала пергамент, Малфой. Тот, на котором подписывались члены Отряда Дамблдора. Мариэтта Эджком предала нас, и заклинание, которое я наложила, изуродовало её лицо навсегда. Я заманила Амбридж в Запретный лес. Я лгала, манипулировала, нарушала правила. Я не светлая, Драко. Я серая. Как и ты. Так что нет. Метка меня не остановит. Он смотрел на неё. В его глазах — серых, как грозовое небо, — что-то менялось. Не гнев. Не страх. Что-то, похожее на... благоговение. Как будто он видел её впервые. Как будто он только что понял что-то, чего не понимал раньше. — Ты невозможна, — сказал он. — Ты говоришь это каждый день. — Потому что каждый день ты доказываешь, что это правда. — Он опустил рукав, закрывая метку. — Спасибо. — За что? — За то, что не ушла. За то, что видишь меня — настоящего. За то, что... — Он замолчал. Подбирал слово. — За то, что ты есть. Она не ответила. Просто сидела рядом, чувствуя, как связь гудит между ними — тихо, ровно, как сердцебиение. А Шкаф за их спинами тихо, почти неслышно дышал. Пока. После всего, что было сказано, тишина в Выручай-комнате стала другой — не напряжённой, а задумчивой. Как будто они оба переваривали то, что только что произошло. Он снова стоял у Шкафа, сжимая палочку. Она сидела на старом диване, закутавшись в его мантию, и смотрела, как он работает. Шкаф был огромным — выше его на голову, из тёмного, почти чёрного дерева, с резными узорами на дверцах. Узоры двигались, менялись, перетекали друг в друга, как живые: змеи, черепа, руны, которых она не знала. Из щели между дверцами сочился слабый, мертвенный свет, и от него веяло холодом — не сквозняком, а другим холодом, глубинным, какой бывает в старых склепах. Драко поднял палочку и начал что-то шептать — тихо, монотонно, как молитву. Шкаф отозвался низким, вибрирующим гулом. Она видела, как он морщится — не от боли, а от усилия. Магия, которую он использовал, была тёмной, старой, и она высасывала из него силы. — Ты делаешь это неправильно, — сказала она. Он замер. Повернул голову. — Что? — Заклинание, которое ты используешь. Это «Hiatum Aperire»? Я читала о нём. Оно открывает проходы, но только если объект уже настроен на принимающую сторону. Твой Шкаф не настроен. Ты пытаешься открыть дверь, которая ещё не готова. — И что ты предлагаешь? — Сначала стабилизируй контур. — Она поднялась с дивана и подошла ближе. — Вот здесь. — Она указала на нижнюю петлю, где резьба была особенно тёмной. — Видишь этот узел? Он повреждён. Ты пытаешься пропустить через него магию, но она уходит в пустоту. Нужно сначала восстановить узел, а потом уже открывать. Он смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на петлю. — И как ты предлагаешь его восстановить? — Я не знаю точного заклинания. Но знаю принцип. Нужно связать разорванные нити. Не силой — силой ты их только разорвёшь ещё больше. Нужно... уговорить их. Как ты уговаривал мандрагору, когда резал корень. Помнишь? Ты говорил, что с ней нужно быть нежным. — Ты сравниваешь Исчезательный шкаф с мандрагорой? — Я сравниваю принципы. Магия — это магия. Не важно, тёмная она или светлая. Она подчиняется одним и тем же законам. Он долго смотрел на неё. Потом уголок его рта дрогнул. — Ты невозможна. Ты знаешь об этом? — Ты говоришь это каждый день. — Потому что каждый день ты доказываешь, что это правда. — Он снова повернулся к Шкафу. — Ладно. Давай попробуем по-твоему. Уговорим его. Она встала рядом. Он поднял палочку. Она положила свою ладонь поверх его руки — не чтобы направить, а чтобы поддержать. Он замер на секунду, но ничего не сказал. — Мягче, — сказала она. — Представь, что ты не приказываешь. Представь, что ты просишь. Он выдохнул. Что-то в его лице изменилось — напряжение ушло из челюсти, плечи опустились. Он начал шептать заклинание снова, но теперь его голос был тише, спокойнее. Шкаф отозвался иначе — не глухим гулом, а мягким, почти музыкальным звоном. Узел на петле замерцал и начал медленно, нить за нитью, восстанавливаться. — Получается, — сказала она. — Я вижу. Они работали вместе. Не договариваясь. Она указывала на повреждённые участки, он восстанавливал их. Она вспоминала прочитанное, он применял это на практике. Она была его картой. Он был её руками. И Шкаф — древний, тёмный, сломанный — медленно поддавался. Когда последний узел был восстановлен, Драко опустил палочку. Его лицо было бледным, на лбу выступила испарина, но глаза горели. — Ты только что помогла мне починить Шкаф, — сказал он. — Шкаф, через который войдут Пожиратели. Ты понимаешь это? — Понимаю. — И ты всё равно помогла. — Я помогла тебе. Не им. Тебе. Он смотрел на неё. Долго. Как будто что-то решал про себя. Потом кивнул — коротко, почти незаметно. — Нам пора. Уже поздно. Вернее, рано. Часа через три рассвет. — Тогда идём. По отдельности? — По отдельности. Но... — Он замялся. — Я провожу тебя до твоей башни. — Не нужно. — Нужно. Пивз всё ещё где-то там. И Филч. И миссис Норрис. И кто знает, кто ещё. Я не хочу, чтобы ты опять попала под ведро. Или под что похуже. — Ты будешь меня защищать? — Я буду идти рядом. Если что — прикрою. У меня есть опыт в нарушении правил. — Ты? Опыт в нарушении правил? Никогда бы не подумала. — Я Малфой. Мы нарушаем правила, просто делаем это стильно. Она фыркнула. Он чуть усмехнулся. И они пошли к выходу. Но когда дверь Выручай-комнаты открылась, они замерли. Прямо перед ними, под потолком, висел Пивз. Он раскачивался на невидимой верёвке и ухмылялся. — О, смотрите-ка! Грейнджер-заучка и Малфой-Пожиратель! Вылезают из комнаты вдвоём, среди ночи, тайком! Что же вы там делали? Варили зелья? Строили планы? Или, может быть... — Пивз, — сказал Драко ледяным тоном, — исчезни. — О, Малфой умеет приказывать! — Пивз кувыркнулся в воздухе. — Но Пивз не слушается Пожирателей! Пивз слушается только Кровавого Барона! И Пивз расскажет всем! Расскажет, как Малфой и Грейнджер... — Что расскажешь? — перебила Гермиона. — Что мы работали над проектом? Это не секрет. Весь замок знает. — Проект! — Пивз захихикал. — Ночной проект! Вдвоём! В тайной комнате! Очень интересный проект! — Пивз, — сказала Гермиона, и её голос стал опасным, — помнишь, что я говорила про Кровавого Барона и его любимый череп? Пивз замер. Его ухмылка сползла. — Ты не посмеешь. — Посмею. И добавлю про чернила, которые ты вылил на его парадную цепь. Хочешь проверить? Пивз смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на Драко. Потом снова на неё. Что-то в его голове — если у призраков вообще есть голова — явно работало. — Ладно! — буркнул он наконец. — Пивз ничего не видел! Пивз будет молчать! Но Пивз запомнит! — Он взмыл под потолок и исчез в стене с тихим хлопком. Драко посмотрел на неё. — Что ты ему сделала? — Ничего. Просто знаю его слабые места. У каждого есть слабые места. Даже у призраков. — Ты чересчур умная. — Ты повторяешься. — Потому что это правда. — Он взял её за руку. — Идём. Пока Пивз не вернулся. Или Филч. Или кто похуже. Они пошли по коридору — быстро, но осторожно, держась в тени. Его рука всё ещё сжимала её ладонь. Она не отнимала. В конце концов, это было практично. В темноте легко потеряться. И только поэтому. Конечно. ——— Гермиона спустилась к завтраку с ощущением, что её голова набита ватой. Она легла за три часа до рассвета — когда они наконец добрались до своих гостиных, когда адреналин от встречи с Пивзом схлынул и осталась только усталость, тяжёлая, как мокрая мантия. Но даже когда она упала в постель, сон не пришёл. Она лежала, глядя в полог, и прокручивала в голове всё, что случилось за эти сутки. Шкаф. Метка. Его лицо, когда он сказал «теперь ты уйдёшь?». И её собственный ответ — «нет». Она думала о том, что они делают. О том, что они творят. Она помогла ему починить Шкаф. Шкаф, через который войдут Пожиратели. Она, Гермиона Грейнджер, лучшая ученица, староста, подруга Гарри Поттера, — помогла Пожирателю Смерти. И она не жалела. Это пугало её больше всего. А потом пришли сны. Вернее, не сны — его сны. Обрывки чужих кошмаров, которые просачивались через связь, как вода сквозь трещину. Зелёный свет. Холодный каменный пол. Фигура в чёрном, высокая, страшная, с красными глазами и голосом, от которого кровь стынет в жилах. «Ты подвёл меня, Драко. Ты знаешь, что бывает с теми, кто меня подводит?» И боль. Много боли. Круциатус. Она чувствовала его каждой клеткой — его боль, его унижение, его страх, — и просыпалась снова и снова, хватая ртом воздух, пока на горизонте не забрезжил серый рассвет. Теперь она сидела за гриффиндорским столом, обхватив ладонями кружку с чаем, и пыталась заставить себя съесть тост. Хлеб был как песок. Чай был как горячая вода. Вкуса не было. Она смотрела через зал — на стол Слизерина, где он сидел, уставившись в тарелку. Он не ел. Просто сидел, сгорбившись, и его лицо было бледным до синевы. Тени под глазами — глубже, чем когда-либо. Платиновые волосы — не зачёсаны, просто убраны назад, как будто он провёл по ним рукой и забыл. Он выглядел так же, как она себя чувствовала. Разбитым. Выжатым. Пустым. Она знала, что он видел. Знала, что он знает, что она видела. И она чувствовала — через связь, через этот проклятый канал, который больше не был просто болью, — его стыд. Глубокий, едкий, как кислота. Он стыдился того, что она видела его слабость. Того, что она видела его унижение. Того, что она видела его на коленях перед Волдемортом — и не отвернулась. Она не отвернулась. И это, кажется, пугало его так же, как её. — Ты выглядишь ужасно, — сказала Джинни, садясь рядом. — Я не выспалась. — Это заметно. — Джинни налила себе сок. — Ты вообще спала? — Три часа. Может, меньше. — О Мерлин. — Джинни покачала головой. — Ты так себя загнала, что скоро свалишься прямо на уроке. И тогда МакГонагалл скажет что-то вроде: «Мисс Грейнджер, даже лучшие умы нуждаются в отдыхе». И будет права. И ты будешь злиться, что она права. А Малфой, — она бросила взгляд через зал, — будет сидеть и переживать, хотя ни за что в этом не признается. Кстати, он выглядит так же паршиво, как ты. Вы что, оба не спали? — Джинни... — Ладно, молчу. — Джинни подняла руки. — Но вы бы хоть ели. Оба. На вас смотреть страшно. Гермиона заставила себя откусить тост. Вкуса не было. Она снова посмотрела на Драко. Он поднял голову — медленно, как будто каждое движение давалось с трудом, — и их глаза встретились. В его взгляде не было ни насмешки, ни холода. Только усталость. И стыд. И что-то ещё — что-то, похожее на немой вопрос. «Ты всё ещё здесь? После того, что видела?» Она не кивнула. Не улыбнулась. Просто смотрела. И связь гудела между ними — тихо, ровно, как сердцебиение. «Да. Я всё ещё здесь. И я не уйду». Он отвёл взгляд первым. Но плечи его — напряжённые, сжатые — чуть расслабились. И этого было достаточно. Пока. В лабораторию она пришла сразу после обеда. День тянулся бесконечно — уроки пролетали мимо, голоса преподавателей сливались в неразборчивый гул, а мысли всё время возвращались к одному и тому же: к его лицу сегодня утром, к его стыду, к тому, что она видела его сон. Зелёный свет. Холодный пол. «Ты подвёл меня, Драко». Она не могла выбросить это из головы. И не хотела. Он вошёл через несколько минут. Без стука. Мантия полетела на стул, рукава закатаны до локтей. Он выглядел так же, как утром, — бледный, с тенями под глазами, — но теперь в его движениях было что-то ещё. Напряжение. Как будто он ждал удара. Как будто он знал, о чём она хочет говорить, и готовился к худшему. — Ты рано, — сказал он, садясь напротив. — Ты тоже. — Я не рано. Я просто... пришёл. — Он взял пипетку и начал отмерять экстракт, не глядя на неё. — Нам нужно закончить с зельем. Слизнорт требует отчёт к пятнице. — Малфой. — Что? — Я видела твой сон. Он замер. Пипетка застыла в его пальцах. Спина напряглась, как натянутая тетива. Она видела, как под рубашкой проступили мышцы — он держал себя в руках с огромным трудом. Прошло несколько секунд, прежде чем он заговорил. — И что? Голос был глухим, без интонаций. Как будто он говорил сквозь слой ткани. — Ты не можешь продолжать это, Драко. Он вздрогнул. Она впервые назвала его по имени — не в полумраке Выручай-комнаты, не шёпотом у озера, а здесь, в лаборатории, при свете дня. Это было намеренно. Это было важно. Он повернулся — медленно, как будто каждое движение давалось ему с трудом, — и посмотрел на неё. — Что ты предлагаешь? — спросил он. — Бежать? Куда? От него не бегут, Грейнджер. Он найдёт. Он найдёт везде — в Хогвартсе, в Лондоне, на краю света. Он найдёт и сделает со мной то, что делал с другими. И с тобой тоже — потому что теперь ты связана со мной. Ты понимаешь это? Ты связана с Пожирателем. Если он узнает о связи — а он узнает, он всегда всё узнаёт, — он использует тебя. Ты станешь рычагом. Ты станешь... — Я стану тем, кем уже стала, — перебила она. — Твоим напарником. Твоим... — Она замолчала. — Неважно. Дело не во мне. Дело в тебе. Ты не можешь продолжать это. Ты не можешь каждую ночь стоять перед Шкафом и делать вид, что у тебя нет выбора. Выбор есть всегда.

— Нет! — Он ударил ладонью по столу — резко, так, что склянки подпрыгнули. Она вздрогнула, но не отшатнулась. — Нет выбора! Ты не понимаешь! Ты думаешь, я не пробовал? Думаешь, я не искал способ? Я искал! Я перерыл все книги, все трактаты, все тёмные источники, которые только мог найти! Способа нет! Либо я делаю это, либо умираю! Либо умирает моя мать! Ты хочешь, чтобы я выбрал её смерть? Хочешь, чтобы я стоял и смотрел, как она... — Я не хочу, чтобы кто-то умирал! — Её голос сорвался. Она вскочила со стула. — Я не хочу, чтобы умирала твоя мать! Я не хочу, чтобы умирал ты! Я не хочу, чтобы умирал кто-либо! Но я также не хочу, чтобы ты стал убийцей! Потому что если ты сделаешь это — если ты убьёшь Дамблдора, — ты никогда не вернёшься! Ты исчезнешь! Тот Драко, которого я знаю, — он исчезнет, и останется только оболочка! Ты понимаешь это?! — А ты понимаешь, что если я не сделаю этого, я тоже исчезну?! — Он тоже встал. Теперь они стояли друг напротив друга через стол — раскрасневшиеся, тяжело дышащие, — и воздух между ними был плотным, как перед ударом молнии. — Я исчезну в любом случае! Потому что он убьёт меня! Медленно! И ты почувствуешь это — каждую секунду, каждую вспышку боли, — и ты ничего не сможешь сделать! Ты будешь лежать в своей постели и чувствовать, как я умираю! Этого ты хочешь?! — Я хочу, чтобы ты жил! — крикнула она. Слёзы жгли глаза, но она не позволяла им пролиться. — Я хочу, чтобы ты жил, Драко! Не выживал — жил! Без страха! Без метки! Без всего этого! Я хочу... Она замолчала. Слова застряли в горле. Он смотрел на неё — бледный, с горящими глазами, — и ждал. — Что? — спросил он тихо. — Что ты хочешь? — Я хочу, чтобы мы остановили его, — сказала она. — Вместе. Не ты один. Не я одна. Мы. Ты и я. Мы связаны, помнишь? Мы — система. Мы — ловушка друг для друга. Так давай используем это. Давай найдём способ. Не сейчас. Не сегодня. Но когда-нибудь. Прежде чем станет слишком поздно. Он смотрел на неё долгим взглядом. Потом горько усмехнулся. — Мы? Ты и я? Против Волдеморта? — Почему нет? — Ты сумасшедшая. — Возможно. — Она не отвела глаз. — Но я не хочу, чтобы ты умирал. Тишина. Он обошёл стол и встал перед ней — близко, слишком близко. Она чувствовала его дыхание. Видела, как бьётся жилка на его шее. — Почему? — спросил он. Голос был тихим, почти шёпотом. — Почему тебе не всё равно? Почему ты не ушла? Почему ты всё ещё здесь, после всего, что видела, после всего, что знаешь? Почему? — Потому что я чувствую твою боль, — сказала она. — И я не хочу чувствовать твою смерть. Он выдохнул — резко, как будто его ударили. Поднял руку. Почти коснулся её лица — она видела, как его пальцы дрожат в сантиметре от её щеки. Но в последний момент он отдёрнул руку. Отступил на шаг. Отвернулся. — Ты пожалеешь об этом, Грейнджер, — сказал он. Голос был глухим, как из-под земли. — Уже, — ответила она. — Но я всё ещё здесь. Он не ответил. Просто стоял, опираясь о стол, и смотрел в стену. Она видела, как его плечи поднимаются и опускаются — тяжело, неровно. Связь гудела между ними, как оголённый нерв. Боль. Страх. Гнев. И что-то ещё — что-то, чему она пока не могла дать имя. — Завтра, — сказал он наконец. — Мы продолжим завтра. — Завтра, — согласилась она. Она собрала свои записи и вышла, оставив его одного в тусклом свете лаборатории. Но связь осталась. И она знала: он чувствует то же, что и она. Страх. Надежду. И что-то ещё — что-то, что больше не требовало слов. В гостиную Гриффиндора она вернулась поздно. За окнами уже стемнело, и в камине догорали дрова, отбрасывая на стены дрожащие оранжевые тени. Большинство студентов разошлись по спальням. Рон, потерпевший очередное поражение в шахматы, ушёл спать, что-то бурча про «жульничающих лучших друзей». Джинни сидела в кресле у огня с неизменным вязанием — сегодня это было что-то ярко-оранжевое, похожее на носок, — а Гарри стоял у окна, глядя на тёмное озеро. Его лицо было задумчивым, и Гермиона сразу поняла: что-то случилось. — Ты поздно, — сказал он, не оборачиваясь. — Работала. — С Малфоем? — Да. Он кивнул. Помолчал. Потом отошёл от окна и сел в кресло напротив неё. Джинни отложила вязание — она всегда чувствовала, когда разговор становится серьёзным, — и поджала ноги, приготовившись слушать. — Я сегодня снова был у Дамблдора, — сказал Гарри. — Мы смотрели какие-то старые воспоминания. Не спрашивай какие — он просил не рассказывать. Он вообще в последнее время очень скрытный. Даже больше, чем обычно. Говорит загадками, показывает обрывки, а я должен складывать их сам. Как будто он знает что-то, что не может или не хочет сказать прямо. — Дамблдор всегда говорит загадками, — заметила Джинни, не отрываясь от вязания. — Да, но сейчас это хуже. — Гарри потёр шрам. — И это выматывает. Но дело не в этом. После урока я думал. О Малфое. Гермиона замерла. Она постаралась сохранить лицо неподвижным, но внутри всё сжалось. — Что о нём? — Я видел его летом. В «Горбин и Бэркес». — Гарри наклонился вперёд, и его голос стал тише. — Он был там с матерью. Они смотрели на что-то — какой-то большой тёмный шкаф. Малфой говорил, что ему нужно что-то починить, и показывал руку — вот здесь. — Гарри коснулся своего левого предплечья. — Как будто хотел похвастаться. Как будто там была метка. — Ты не видел её, — сказала Гермиона. — Нет. Но я знаю. Я уверен. Он Пожиратель. А теперь, в школе, он всё время пропадает. Я проверял по Карте Мародёров — он исчезает на несколько часов, иногда на весь вечер. Единственное место, где нельзя отследить человека, — это Выручай-комната. Он что-то там делает. Что-то тёмное. Что-то опасное. — Ты не знаешь наверняка, — повторила Гермиона. — Нет. Но я знаю достаточно. Я знаю, что он Пожиратель. Я знаю, что он что-то замышляет. Я знаю, что он опасен. — Гарри посмотрел ей прямо в глаза. — Ты проводишь с ним больше времени, чем кто-либо. Ты замечала что-нибудь странное? Она смотрела на него. Он не хотел обвинять. Он хотел понять. Но она не могла сказать ему правду. Не сейчас. Не так. — Я замечала только то, что он очень устал, — сказала она. — Он не спит. Он бледный. Он нервный. Но ничего... ничего такого, что указывало бы на тёмную магию. Никаких меток, никаких Шкафов, никаких артефактов. Только проект. Только работа. — Ты уверена? — Я уверена. — Она выдержала его взгляд. — Мы работаем над зельем. Это всё, что нас связывает. Гарри долго смотрел на неё. Потом кивнул — медленно, как будто что-то решал про себя. — Ладно, — сказал он. — Я тебе верю. Но если ты заметишь что-то... что угодно... — Я скажу тебе. Он кивнул. Поднялся. Потрепал её по плечу — коротко, но тепло, — и пошёл к лестнице. Джинни проводила его взглядом, потом повернулась к Гермионе. Её лицо было серьёзным, но в глазах плясали искры. — Ты соврала, — сказала она. Не вопрос. — Я не... — Ты соврала, — повторила Джинни. — Я знаю тебя достаточно, чтобы это понять. Ты что-то знаешь. Что-то, чего не говоришь Гарри. И, наверное, у тебя есть на это причины. Я не буду спрашивать. Просто... — Она помолчала. — Знаешь, я никогда не думала, что скажу это. Но, кажется, ты нужна ему больше, чем он готов признать. Малфою. И, может быть, он тебе тоже. Гермиона не ответила. Просто смотрела в огонь. Джинни взяла вязание, но не стала продолжать — просто сидела рядом, молча, как будто её присутствие само по себе было поддержкой. — Я не знаю, что делать, — сказала Гермиона тихо. — Впервые в жизни я не знаю. Всё, что я делала раньше, — читала, училась, искала ответы. А теперь... я смотрю на книги и не вижу решений. Я смотрю на него и вижу человека, который нуждается в помощи. И я не знаю, как помочь. Я не знаю, можно ли вообще помочь. — Может быть, — сказала Джинни, — не всегда нужно знать. Может быть, иногда достаточно просто быть рядом. Ты уже делаешь это. Ты рядом. И, судя по тому, как он смотрит на тебя, этого больше, чем кто-либо давал ему за всю его жизнь. Гермиона подняла глаза. Джинни улыбнулась — не насмешливо, а тепло. — Ты справишься, — сказала она. — Ты всегда справляешься. А теперь иди спать. Ты выглядишь так, будто не спала неделю. И, кстати, — она кивнула на брошь на мантии Гермионы, — змея тебе идёт. Кто бы мог подумать. Гермиона коснулась броши. Серебряная змея тускло мерцала в свете камина. Она не ответила. Просто встала, попрощалась и пошла к лестнице. Джинни осталась у огня, но Гермиона знала: её слова останутся с ней надолго. «Ты нужна ему. И, может быть, он тебе тоже». Может быть. А может быть, она уже знала это — и именно это пугало её больше всего. ——— В тренировочный зал она пришла на рассвете. Замок ещё спал — коридоры были пусты, факелы погашены, и только бледный утренний свет сочился сквозь высокие окна, рисуя на каменных плитах серебряные дорожки. Она не спала почти всю ночь. Снова. Его сны — или её собственные страхи, принявшие форму его воспоминаний, — не отпускали её до самого утра. Зелёный свет. Холодный пол. Голос, от которого кровь стынет в жилах. И боль. Много боли. Она пришла сюда, потому что не могла больше лежать в постели. Потому что ей нужно было двигаться. Потому что каждый раз, когда она закрывала глаза, она видела его лицо — бледное, с тенями под глазами, — и слышала его голос: «Ты пожалеешь об этом, Грейнджер». Она уже жалела. Но не о том, что осталась. Она встала в центр зала, сжимая палочку. Манекен-мишень стоял у дальней стены — безликий, деревянный, с грубо вырезанными руками и ногами. Она смотрела на него и думала о том, что хотела бы видеть перед собой не деревянную куклу, а кое-кого другого. Волдеморта. Беллатрису. Всех, кто делал больно ему. Всем, кто делал больно Гарри. Всем, кто заставлял их страдать. — Ступефай. Манекен отлетел к стене. Удар был такой силы, что дерево треснуло. — Ступефай. Ещё один удар. Манекен покачнулся, но устоял. Она повторила. Ещё. И ещё. Каждое заклинание вылетало из палочки точнее предыдущего. Она не думала о технике — она просто била. Без жалости. Без остановки. Мышцы ныли, пот стекал по вискам, а она всё продолжала — потому что, когда она колдовала, когда она чувствовала, как магия пульсирует в кончиках пальцев, она не думала. Не думала о нём. Не думала о Шкафе. Не думала о том, что они делают. Не думала о том, что будет дальше. — Ступефай! Манекен разлетелся в щепки. Она опустила палочку. Тяжело дыша, упёрлась руками в колени. В зале было тихо — только её дыхание, частое, рваное, и далёкий гул магических труб в стенах. Она смотрела на обломки манекена и думала: «Вот так я себя чувствую. Разбитой. Разлетевшейся на куски». — Ты дерёшься как человек, который хочет кого-то убить. Она не вздрогнула. Она знала, что он здесь. Знала с того момента, как вошла в зал, — связь гудела теплее, ближе, и левое предплечье слегка покалывало в том месте, где у него была метка. Он стоял у двери, в тени, прислонившись плечом к каменному косяку. Мантия была наброшена на плечи, но рукава рубашки закатаны до локтей. Он смотрел на неё — без насмешки, без холода. Просто смотрел. — Я дерусь как человек, который хочет защитить, — сказала она, не оборачиваясь. — Одно и то же. — Нет. — Она наконец повернулась. — Ты знаешь, что нет. Он вышел из тени. Подошёл ближе — не вплотную, но достаточно, чтобы она видела его глаза. Серые. Усталые. Понимающие. — Знаю, — сказал он. — Поэтому и наблюдаю. — Давно ты здесь? — Достаточно, чтобы увидеть, как ты уничтожила манекен. — Он кивнул на обломки. — Впечатляет. Если бы я был манекеном, я бы уже сдался. — Ты не манекен. Ты хуже. — Спасибо. Я польщён. — Он чуть усмехнулся. — Что на этот раз? Сны? Бессонница? Или ты просто решила, что уничтожение школьного инвентаря — лучший способ начать утро? — Всё вместе, — сказала она. — Я не спала. Снова. Его голос. Его лицо. Круциатус. Я чувствовала всё — каждую секунду, каждую вспышку. И я не могла остановить это. Я не могла... — Она замолчала. — Помочь, — закончил он. — Ты не могла помочь. Я знаю. Я чувствовал то же самое. Твои сны. Твои страхи. Твою... — Он осёкся. — Твою ярость. Она была такой сильной, что я проснулся. Я чувствовал, как ты хочешь ударить. Не манекен. Кого-то другого. — Я хотела ударить его, — сказала она. — Волдеморта. За то, что он делает с тобой. За то, что он делает с Гарри. За всё. — Я знаю. — Он подошёл ещё ближе. Теперь между ними было не больше фута. — Я тоже этого хочу. Каждый день. Каждую ночь. Но я не могу. И ты не можешь. Пока. — Пока, — повторила она. — Мы остановим его. Когда-нибудь. — Когда-нибудь, — согласился он. — Но не сегодня. Сегодня мы просто... живём. Тренируемся. Дышим. Это тоже важно. Она смотрела на него. На его бледное лицо. На его усталые глаза. На его руку, которая лежала на сгибе локтя — там, где под тканью темнела метка. Он не прятал её. Он вообще перестал прятать. По крайней мере, от неё. — Ты не жалеешь? — спросила она. — О том, что я знаю? О том, что я видела? — Нет. — Он покачал головой. — Я жалею только о том, что ты чувствуешь это. Что ты не спишь. Что ты мучаешься. Этого я не хотел. — Это не твоя вина. — Я знаю. Но это не меняет факта. — Он помолчал. — Давай тренироваться вместе. Ты и я. Как в тот раз. Только без обмороков в конце. — Это ты довёл меня до обморока. — Ты сама попросила. — Я не просила проникать в мой разум так глубоко. — Ты сказала: «Ещё раз». Я предупреждал. — Ты не предупреждал, что я потеряю сознание. — Я не знал. — Он чуть усмехнулся. — Ты оказалась сильнее, чем я думал. Я не ожидал, что ты пробьёшь мою защиту. — Я не пробивала. Ты сам открылся. — Я не открывался. Просто... — Он замолчал. Подбирал слово. — Просто с тобой сложно держать защиту. Ты просачиваешься. Как вода. Как связь. Это раздражает. — Ты говоришь это так, будто это плохо. — Это не плохо. Просто... непривычно. Я не привык, чтобы кто-то видел меня настоящего. А ты видишь. И не уходишь. Это сбивает с толку. Она не ответила. Просто смотрела на него. Потом взяла палочку. — Давай тренироваться. Но без манекенов. Я не хочу, чтобы ты пострадал. — Ты боишься ранить меня? — Я боюсь почувствовать это, — сказала она. — Разница есть. Он усмехнулся — коротко, но по-настоящему. И встал напротив неё. Они начали тренироваться — не друг против друга, а вместе, как напарники. Как два человека, которые знали боль друг друга и не хотели добавлять новой. Этого было достаточно. Пока. В гостиную она вернулась затемно. После тренировки с Драко она провела остаток дня как в тумане — уроки, библиотека, лаборатория, — и только к вечеру добралась до кресла у камина. Тело ныло после утренней тренировки, а голова — после всего остального. Она сидела, откинувшись на спинку, и смотрела в огонь, пытаясь ни о чём не думать. Получалось плохо. Гарри появился неожиданно. Он просто сел в кресло напротив — без приглашения, без предупреждения, — и несколько минут молчал, глядя на неё. Она знала этот взгляд. Так он смотрел, когда хотел что-то сказать, но не знал, с чего начать. — Ты в порядке? — спросил он наконец. — Да. А что? — Ты какая-то... не здесь. — Он чуть наклонил голову. — Ты сегодня на Заклинаниях три раза переспросила, что сказал Флитвик. Ты никогда не переспрашиваешь. Ты всегда знаешь заранее, что он скажет. А сегодня ты смотрела в окно и молчала. Это на тебя не похоже. Она потёрла виски. Головная боль — тупая, ноющая, — пульсировала где-то за глазами уже третий день. Чужая боль. Его боль. — Я просто устала. — Это из-за Малфоя? Она не ответила. Просто смотрела в огонь. Гарри вздохнул. — Я не знаю, что между вами происходит, — сказал он. — И, наверное, ты не хочешь мне рассказывать. Это твоё право. Но я вижу: ты не спишь, ты почти не ешь, ты ходишь по замку как привидение. И каждый раз, когда я вижу тебя с Малфоем, ты выглядишь так, будто несёшь на плечах что-то огромное. Что-то, что не даёт тебе дышать. — Это не его вина, — сказала она. — Я не говорю, что его. Но он — часть этого. Я знаю. — Гарри помолчал. — Я видел его сегодня. В коридоре. Он выглядел так же, как ты. Бледный. Уставший. Как будто не спал неделю. И я подумал: может быть, вы оба несёте что-то вместе. Что-то, о чём никто не знает. Гермиона подняла глаза. Гарри смотрел на неё — не осуждающе, не подозрительно, а просто... внимательно. Как друг. Как человек, который видел слишком много и научился понимать без слов. — Я знаю, кто он, — сказала она. — И я знаю, кто я. Этого достаточно. — Достаточно для чего? — Чтобы продолжать. Чтобы не сдаваться. Чтобы верить, что всё ещё может измениться. Гарри долго смотрел на неё. Потом кивнул — медленно, как будто что-то решал про себя. — Ладно, — сказал он. — Я не буду лезть. Но помни: если тебе нужна будет помощь — любая, — я здесь. И Рон тоже. Даже если он дуется. Даже если он не понимает. Мы с тобой. Всегда. — Спасибо, Гарри. Он кивнул. Хотел что-то добавить, но передумал. Поднялся, потрепал её по плечу и пошёл к лестнице. Она осталась одна. Смотрела в огонь и думала. «Я знаю, кто он. Но знаю ли я, кем становлюсь?» Она не знала ответа. Но, может быть, это и не имело значения. Может быть, важно было не то, кем она становится, а то, что она выбирала. А она выбирала остаться. С ним. С собой. С этой связью, которая была проклятием и спасением одновременно. ——— В библиотеку она пришла сразу после завтрака. Пятница обещала быть тихой — уроки заканчивались рано, впереди были выходные, — но она не могла сидеть без дела. Слишком много мыслей. Слишком много вопросов. Слишком много боли, которая не была её собственной, но которую она чувствовала каждой клеткой. Закрытая секция встретила её привычной тишиной и запахом старой кожи. Мадам Пинс выдала ключ без лишних слов — она уже привыкла к тому, что Грейнджер приходит сюда почти каждый день, — и Гермиона прошла между высокими стеллажами, ведя пальцами по корешкам. Она искала что-то конкретное. Что-то, что могло помочь. Что-то, что они упустили. И она нашла. Книга была тонкой, в потрёпанном переплёте из тёмно-зелёной кожи, и пахла плесенью и временем. На титульном листе значилось: «О временном разрыве магических уз». Автор — некий Корвин Мальсибер, 1689 год. Она открыла книгу и начала читать. Первые страницы были сухими, теоретическими, но ближе к середине текст стал... другим. Личным. Как будто автор знал, о чём пишет. Как будто он сам прошёл через это.

«Связь, рождённая зельем, не может быть разорвана навсегда без последствий. Но она может быть приглушена. Временно. Ритуал требует крови обоих носителей, зеркал — двух, обращённых друг к другу, — и слов, которые не произносятся вслух без нужды. Это тёмная магия. Не потому что она причиняет вред — она не причиняет. Но потому что она требует жертвы. Не тела. Магии. Тот, кто проводит ритуал, отдаёт часть своей силы. И на время — на час, на минуту, на несколько ударов сердца — связь замолкает».

Она перечитала этот абзац трижды. Потом захлопнула книгу и побежала в лабораторию. Драко уже был там. Сидел за столом, просматривая их записи, и поднял голову, когда она влетела в дверь. — Ты бежала, — сказал он. — Я чувствовал. Что случилось? — Я нашла, — выдохнула она, кладя книгу на стол. — Способ. Не разорвать связь — заглушить. Временно. Он открыл книгу. Пробежал глазами по странице. Его лицо оставалось неподвижным, но она видела: его пальцы, сжимавшие край стола, побелели. Он читал долго — дольше, чем требовалось для такого короткого текста, — и когда наконец поднял глаза, в них было что-то, чего она не могла расшифровать. — Ритуал, — сказал он. — Кровь. Зеркала. И... — Он осёкся. Его голос споткнулся на слове. — Жертва. Нужно отдать часть себя. Не тела — магии. Временное ослабление обоих. — Да. — Ты хочешь это сделать? Она не ответила сразу. Потому что не знала. Потому что часть её хотела тишины — хотя бы на час, хотя бы на минуту, — а другая часть боялась этой тишины больше, чем боли. — Я хочу иметь выбор, — сказала она наконец. — Хотя бы на час. Хотя бы на минуту. Быть... одной. Просто одной. Он кивнул. Медленно. — Я тоже, — сказал он. — Я тоже хочу. Они смотрели друг на друга через стол — через книгу, раскрытую на странице с тёмным ритуалом, — и оба знали: то, что они собираются сделать, изменит всё. Не связь. Их. Потому что одно дело — быть связанными против воли. И совсем другое — выбрать разрыв. Даже временный. Даже на минуту. Это было испытание. И они оба боялись его провалить. Выручай-комната встретила их тишиной и холодом. Сегодня она приняла форму, которую Гермиона уже как-то видела: круглое помещение без окон, с каменными стенами и высоким потолком, теряющимся в темноте. Вдоль стен горели свечи — не магические, а настоящие, восковые, и их пламя дрожало, отбрасывая на камни длинные, танцующие тени. В центре комнаты стояли два зеркала — высокие, в тёмных рамах, — обращённые друг к другу. Они были старыми, с потускневшей амальгамой, и в их глубине отражалось только пламя свечей и две фигуры, стоящие напротив. Драко принёс книгу. Он держал её в левой руке, и пальцы его чуть подрагивали — не от страха, а от холода. Или от чего-то другого. Гермиона стояла напротив, сжимая в руке серебряный нож — тот самый, которым он всегда резал корень мандрагоры. — Ты уверена? — спросил он. — А ты? — Я спросил первым. — Я уверена. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — А ты? Он выдержал её взгляд. Потом кивнул. — Тогда начнём. Он открыл книгу. Поставил её на пол между зеркалами, так чтобы текст был виден им обоим, и начал читать вслух. Его голос — низкий, с хрипотцой — разносился под сводами комнаты, и слова, древние, латинские, падали в тишину, как камни в воду. — «Sanguis qui creavit, sanguis qui tenet...» Кровь, что создала, кровь, что держит. Он протянул ей левую руку — ту самую, с меткой. Она взяла нож. Её пальцы не дрожали. Она сделала небольшой надрез на его ладони — там, где большой палец переходит в запястье. Кровь выступила сразу — алая, почти чёрная в свете свечей. Он не поморщился. Только смотрел, как капли падают на каменный пол. — Теперь ты, — сказал он. Она передала ему нож. Он взял её левую руку — осторожно, почти нежно, — и сделал такой же надрез на её ладони. Боль была острой, но короткой. Она почувствовала, как он вздрогнул одновременно с ней — связь ещё работала, и их боль смешалась, как всегда. — «Speculum ad speculum...» Зеркало к зеркалу, — продолжил он. — «Sanguis ad sanguinem...» Кровь к крови. Они встали друг напротив друга, между зеркалами. Она подняла левую руку, он — свою. Их окровавленные ладони встретились в воздухе — не соприкасаясь, но почти. Между ними оставалось расстояние в ладонь, и в этом пространстве что-то мерцало — не свет, а скорее отсутствие света, как будто сама связь стала видимой. — «Ligamen taceat...» Да замолчит связь, — прошептал он. — «Donec nos ipsi vocemus...» Пока мы сами не призовём её. Он замолчал. Посмотрел на неё. Она кивнула. И они произнесли последние слова вместе — в унисон, как дышали, как чувствовали боль друг друга: — «Separatio ad tempus. Sit ita.» Разделение на время. Да будет так. Зеркала вспыхнули. Свет был не ярким, а холодным, серебристым, как луна, — и он отразился от одного зеркала к другому, проходя сквозь их сцепленные руки, сквозь кровь, сквозь связь. Гермиона почувствовала, как что-то внутри неё — что-то, что было там всегда, с того самого дня, когда они выпили зелье, — вдруг замолчало. Тишина. Она была оглушительной. Звенящей. Как тишина после взрыва. Как пустота, которая остаётся после того, как от тебя отрезали часть. Гермиона стояла, глядя на свою руку, и не чувствовала ничего. Ни боли в левом предплечье. Ни чужого сердцебиения. Ни его присутствия. Ничего. Она подняла глаза. Он стоял напротив — бледный, с каплей крови на пальце, — и смотрел на неё. В его глазах был страх. Тот самый страх, который она чувствовала каждую ночь через связь. Но теперь она не чувствовала его. Она просто видела. Как обычный человек. Как чужая. — Ты... — начала она. — Ничего, — сказал он. — Я ничего не чувствую. Она сделала шаг к нему. Потом ещё один. Он не двигался. Она подняла руку и коснулась его плеча — просто чтобы проверить, что он настоящий. Он был тёплым. Живым. Но связь молчала. И эта тишина была хуже любой боли. — Сколько? — спросила она. — Тридцать секунд, — сказал он. — Если верить книге. Но, кажется, прошла уже минута. — Мне кажется, прошла вечность. Он не ответил. Просто смотрел на неё. И она знала — не через связь, а просто знала, — что он чувствует то же самое. Эту пустоту. Эту ампутацию. Это одиночество, которое было хуже, чем когда-либо. А потом связь вернулась. Это было как вдох после долгой задержки дыхания. Как глоток воды после жажды. Как тепло, разливающееся по телу. Она почувствовала его — его боль в левом предплечье, его сердцебиение, его присутствие, — и поняла, что всё это время не дышала. Он выдохнул одновременно с ней — громко, резко, как человек, который только что вынырнул из-под воды. — Никогда больше, — сказал он. Голос был хриплым. — Никогда, — сказала она. Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша, и связь гудела между ними — тихо, ровно, как сердцебиение. Она была вторжением. Она была болью. Но её отсутствие было ампутацией. И теперь они оба знали это. Знали, что больше не смогут жить без неё. Даже если захотят. Даже если попробуют. ——— Субботнее утро было тихим и ясным — мартовское солнце заливало Большой зал через зачарованный потолок, и впервые за долгое время в воздухе пахло не снегом, а чем-то другим. Может быть, весной. Может быть, надеждой. Гермиона сидела за гриффиндорским столом, зажатая между Джинни и Гарри, но сегодня она не слушала их разговоров. Она смотрела через зал. На стол Слизерина. На него. Драко Малфой сидел на своём обычном месте, выпрямив спину, и пил чай. Он выглядел лучше, чем вчера — тени под глазами никуда не делись, но плечи уже не были такими напряжёнными, а движения — скованными. Как будто вчерашний ритуал, несмотря на весь ужас пустоты, дал им обоим что-то важное. Уверенность. Что связь — это не проклятие. Что они могут выдержать даже её отсутствие. Но не хотят. Он поднял голову. Их взгляды встретились. И задержались. Дольше, чем прилично. Дольше, чем безопасно. Дольше, чем позволяли правила игры, в которую они играли перед всеми: «Грейнджер и Малфой — просто напарники по проекту». Она не отводила глаз. Он не отводил. Это был не вызов. Не вызов. Это был якорь. Напоминание. «Ты здесь. Я здесь. Мы всё ещё дышим». — Вы двое сегодня особенно... — начала Джинни, не отрываясь от «Ежедневного Пророка». — Что? — спросила Гермиона, не поворачивая головы. — Не знаю. Синхронные. Как часы. Тикаете в унисон. — Часы не тикают в унисон, — рассеянно заметил Гарри. — У каждых свой ход. — Вот именно. А у этих — общий. Гермиона наконец отвела взгляд от Драко и посмотрела на Джинни. Та улыбалась — не насмешливо, а скорее задумчиво, как человек, который наблюдает за чем-то интересным и не вмешивается. — Мы просто смотрим, — сказала Гермиона. — Конечно. Просто смотрите. Уже месяц. — Джинни перевернула страницу. — Кстати, Рон сегодня в Хогсмид не идёт. У него тренировка. Гарри, ты идёшь? — Нет, — сказал Гарри. — У меня урок с Дамблдором. — Значит, ты, — Джинни кивнула на Гермиону, — идёшь одна. Или... не одна? Гермиона не ответила. Просто взяла тост, откусила и снова посмотрела через зал. Драко всё ещё смотрел на неё. И где-то глубоко внутри, под слоями логики и привычной осторожности, что-то тихо, но настойчиво пульсировало. Не боль. Не страх. Что-то другое. Что-то, что больше не требовало слов. Они встретились у ворот замка. Так вышло случайно — или не случайно, она не была уверена. Просто после завтрака она вышла во двор, чтобы подышать свежим воздухом, а он уже стоял там, привалившись плечом к каменному столбу, и смотрел на небо. Без мантии — только тёплый серый свитер, который делал его похожим на обычного студента, а не на наследника Малфоев. Волосы, как всегда после бессонной ночи, были чуть растрёпаны. — Ты сегодня без мантии, — сказала она, подходя. — Ты тоже, — ответил он, не оборачиваясь. — Точнее, ты в моей. Но это уже не считается. — Я дала своей отгул. Она много работала. — Ты дала отгул мантии. — Он наконец повернулся. — Ты ведёшь график для своей одежды? — Только для твоей. Она требует особого ухода. Как и её владелец. — Я не требую ухода. — Требуешь. Просто не замечаешь. Он хмыкнул. Она встала рядом, и несколько секунд они просто смотрели на залитый солнцем двор. Мартовский воздух был прохладным, но уже не зимним, и где-то вдалеке, над горами, угадывалась та особая голубизна, которая бывает только весной. — Ты идёшь в Хогсмид? — спросил он. — Собиралась. А ты? — Тоже. Но не в «Три метлы». Там слишком много народу. И слишком много Пэнси. — Он чуть поморщился. — Она до сих пор на меня обижена. — Ты с ней говорил? — Говорил. Но этого мало. Ей нужно время. И расстояние. — Он помолчал. — Я хотел пойти в «Кабанью голову». — В «Кабанью голову»? Это же... — Она запнулась. — Туда никто не ходит. Там грязно, темно, и бармен подозрительный. — Именно. Никто не ходит. Никто не будет смотреть. Никто не будет шептаться за спиной. — Он посмотрел на неё. — Ты идёшь со мной? — В «Кабанью голову»? — Да. — С тобой? — Нет, с троллем. Конечно, со мной. Ты, я, подозрительный бармен и полная тишина. Идеально. Она колебалась. «Кабанья голова» была известна своей сомнительной репутацией. Грязный пол, тёмные углы, посетители, которые прячут лица под капюшонами. Но он был прав: там никто не будет на них смотреть. Никто не будет шептаться. Никто не расскажет Пэнси, или Рону, или кому-либо ещё. — Ладно, — сказала она. — Идём. Они пошли по дорожке в сторону Хогсмида. Солнце светило ярко, и снег почти сошёл — только в тени деревьев ещё лежали серые, ноздреватые островки. Дорога была пуста — большинство студентов ещё не вышли из замка, — и они шли рядом, не прячась, не оглядываясь. — Знаешь, — сказал он, — я никогда не думал, что буду идти в Хогсмид с тобой. Добровольно. — Я тоже. Но вот мы здесь. — Да. Вот мы здесь. — Он помолчал. — Это странно. — Что именно? — Всё. Ты. Я. Проект. Связь. То, что мы вчера сделали. — Он сунул руки в карманы. — Когда связь замолчала... я думал, что смогу вздохнуть. Что это будет облегчением. Хотя бы на минуту. Но это было... как будто мне отрезали руку. Или вырвали что-то из груди. Я стоял и смотрел на тебя — и не чувствовал ничего. И это было хуже, чем любая боль. — Я тоже, — сказала она. — Я думала, что хочу тишины. А когда она наступила... я не могла дышать. — Мы зависимы, — сказал он. — Это не связь. Это зависимость. — Может быть. Но, может быть, это просто... привычка. Мы провели вместе месяц. Мы чувствуем друг друга постоянно. Естественно, что отсутствие этого чувства ощущается как потеря. — Ты всегда всё объясняешь наукой. — Потому что наука — это то, что я понимаю. — А я? Ты меня понимаешь? Она посмотрела на него. Он смотрел прямо перед собой, и его лицо было спокойным, но она чувствовала — через связь, которая снова гудела под амулетом, — что он напряжён. Что этот вопрос важен. Что он ждёт ответа. — Иногда, — сказала она. — Иногда мне кажется, что я понимаю тебя лучше, чем себя. А иногда... ты для меня загадка. — Загадка, — повторил он. — Это лучше, чем «слизеринский хорёк». — Ты никогда не забудешь это прозвище? — Никогда. Оно слишком... живописное. — Он чуть усмехнулся. — Кстати, о живописном. Ты готова к «Кабаньей голове»? Там грязно. Очень грязно. И бармен смотрит на посетителей так, будто они ему должны. — Я не боюсь грязи. — Я знаю. Ты вообще мало чего боишься. Это меня и пугает. — Тебя пугает, что я не боюсь? — Меня пугает, что ты не боишься за себя. Ты боишься за других — за Поттера, за Уизли, за меня. Но не за себя. Это... безрассудно. — Ты тоже безрассуден. — Я трус, Грейнджер. Трусы не безрассудны. Трусы всё просчитывают. — Ты не трус. — Я... — Ты не трус, — повторила она. — Трус не стал бы чинить Шкаф, зная, что Волдеморт убьёт его, если он не справится. Трус не стоял бы на Астрономической башне, хотя боится высоты. Трус не сидел бы всю ночь на стуле в больничном крыле. Ты не трус, Драко. Он замолчал. Она назвала его по имени — снова, как в лаборатории, как в Выручай-комнате. Это имя всё ещё звучало непривычно, но оно было правильным. Оно было его. — Ты невозможна, — сказал он. — Ты повторяешься. — Потому что это правда. — Он кивнул вперёд. — Пришли. «Кабанья голова» стояла на боковой улочке — старое, покосившееся здание с грязными окнами и облупившейся вывеской. От неё веяло чем-то тёмным, тайным, и Гермиона на секунду замешкалась у двери. Но он уже толкнул её и вошёл внутрь. И она пошла за ним. Потому что теперь — после всего — она пошла бы за ним куда угодно. Даже в «Кабанью голову». Особенно в «Кабанью голову». Внутри было темно и дымно. После яркого мартовского солнца глаза Гермионы не сразу привыкли к полумраку — она заморгала, оглядываясь, и увидела низкий закопчённый потолок, грубые деревянные столы, покрытые пятнами, и пыльные окна, сквозь которые едва пробивался свет. В камине что-то чадило. Пахло элем, пылью и чем-то ещё — может быть, козами, которые, по слухам, жили в задней комнате. За стойкой стоял бармен — высокий, сутулый, с длинной седой бородой и глазами, которые смотрели на них без всякого интереса, как будто он видел здесь и не такое. Он молча кивнул Драко — кажется, узнал, — и отвернулся. — Ты здесь часто бываешь? — спросила Гермиона, оглядывая пустой зал. Кроме них, в пабе сидел только один человек — сгорбленная фигура в углу, закутанная в плащ. — Достаточно, — сказал Драко. — Когда хочу побыть один. Или когда нужно купить кое-что, чего не продают в обычных лавках. — Он прошёл к столику у стены и сел так, чтобы видеть вход. Старая привычка. — Садись. Здесь хотя бы тихо. Она села напротив. Деревянная скамья была жёсткой, а стол — липким от пролитого эля. Она положила руки перед собой и огляделась. Паб действительно был... сомнительным. Но уютным. По-своему. Как будто здесь можно было спрятаться от всего мира. Бармен подошёл — бесшумно, несмотря на грузную фигуру, — и встал у их столика, глядя куда-то поверх их голов. — Огневиски, — сказал Драко. — Двойной. Гермиона уставилась на него. — Огневиски? Сейчас? Днём? Ты серьёзно? — Вполне. — Тебе семнадцать! Ты несовершеннолетний! — В «Кабаньей голове» это никого не волнует. — Он кивнул бармену, и тот, не говоря ни слова, удалился за стойку. — И вообще, я Малфой. Малфои пьют огневиски с четырнадцати. Это семейная традиция. — Это не традиция. Это нарушение закона! — Ты нарушила закон, когда заколдовала пергамент, который изуродовал лицо твоей однокурсницы, — сказал он. — И когда заманила Амбридж в Запретный лес. Так что не тебе читать мне лекции о законе, Грейнджер. Она открыла рот. Закрыла. Открыла снова. — Это другое! — Почему? Потому что это делала ты, а не я? — Потому что у меня были причины! — У меня тоже есть причины. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Я устал. Я не спал нормально уже несколько недель. Моя метка горит каждую ночь. Мой отец в Азкабане. Моя мать под домашним арестом. Меня заставляют убить человека, которого я не хочу убивать. Так что да, я выпью огневиски. В субботу. Днём. С тобой. Есть возражения? Она смотрела на него. На его бледное лицо. На тёмные круги под глазами. На пальцы, которые всё ещё чуть дрожали. И что-то внутри неё — то самое, что всегда требовало справедливости, правил, порядка, — смягчилось. — Ладно, — сказала она. — Один. Но если ты напьёшься, я тебя оставлю здесь. — Ты не оставишь. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты чувствуешь мою боль. Если мне станет плохо, ты это почувствуешь. И придёшь. Даже если не захочешь. — Он чуть усмехнулся. — Связь — это очень практично. Я могу пить сколько угодно, а ты будешь моим гарантом трезвости. — Это не смешно. — Я не смеюсь. Я констатирую факт. Бармен вернулся. Поставил перед Драко стакан с янтарной жидкостью, перед Гермионой — кружку сливочного пива, которую она не заказывала. Она подняла глаза на бармена, но тот уже отошёл. — Я не заказывала. — Я заказал за тебя, — сказал Драко. — Ты пьёшь сливочное пиво. Я запомнил. В «Трёх мётлах» ты всегда брала его. — Ты запомнил, что я пью? — Я запоминаю всё, что касается тебя. Это раздражает. Но я не могу остановиться. Она не нашлась, что ответить. Просто взяла кружку и сделала глоток. Сливочное пиво было тёплым, сладким, успокаивающим — совсем не как то, что пил он. — Знаешь, — сказал он, глядя в свой стакан, — я никогда не думал, что буду сидеть в пабе с грязно... с магглорождённой и чувствовать себя... нормально. — Ты чуть не сказал это слово. — Привычка. — Он покрутил стакан в пальцах. — Трудно избавиться от того, чему учили всю жизнь. Отец вбивал мне в голову, что магглорождённые — грязь. Что они хуже. Что они воры, которые украли магию. Я верил в это. Шесть лет верил. А потом появилась ты — и всё, во что я верил, оказалось... неправдой. — Я знаю, — сказала она. — Я тоже учусь. — Чему? — Не судить. Не ненавидеть. Не бить первой. — Она посмотрела на него. — Когда ты шесть лет называешь кого-то грязнокровкой, трудно поверить, что он может измениться. Но ты изменился. И я изменилась. Мы оба. Он кивнул. Поднял стакан. — За привычки, от которых трудно избавиться. Она подняла свою кружку. — За то, чтобы избавиться. Они выпили. Он — глоток огневиски, она — сливочного пива. В пабе было тихо. Фигура в углу не шевелилась. Бармен протирал стаканы за стойкой. И в этой тишине, в этом странном, прокуренном, грязном месте, они были просто двумя людьми. Не гриффиндоркой и слизеринцем. Не магглорождённой и Пожирателем. Просто Гермионой и Драко.  Из «Кабаньей головы» они вышли, когда солнце уже клонилось к горам. Мартовский вечер был прохладным, но ясным — небо над Хогсмидом окрасилось в оттенки розового и золотого, а воздух пах талым снегом и дымом из труб. Они шли по пустой дороге обратно к замку, и их шаги хрустели по подмёрзшей грязи. — Я всё ещё не могу поверить, что ты пьёшь огневиски, — сказала Гермиона. — Тебе семнадцать. Это незаконно. Это вредно. Это... — Ты повторяешься, — перебил он. — Ты уже говорила это. Трижды. В пабе. Я считал. — Значит, скажу в четвёртый раз. Это неправильно. — А ты заколдовала пергамент, который изуродовал лицо твоей однокурсницы. Это тоже неправильно. — Это другое! — Конечно. Всегда «другое». — Он чуть усмехнулся. — Твои правила гибкие, Грейнджер. Они подстраиваются под ситуацию. Это очень по-слизерински. — Я не слизеринка! — Нет. Но ты провела со мной слишком много времени. Это влияет. — Ты на меня плохо влияешь. — Я на всех плохо влияю. Это мой дар. Она закатила глаза. Он заметил. Ничего не сказал, но уголок его рта дрогнул. Они дошли до того места, где дорога сворачивала к воротам Хогвартса. Здесь, в тени старых дубов, ещё лежал снег — серый, ноздреватый, но всё ещё пушистый в тех местах, куда не попадало солнце. Гермиона на секунду задержалась, глядя на замок. Его башни уже зажигались огнями, и в окнах отражалось закатное небо. — Знаешь, — сказала она, — я никогда не думала, что Хогвартс может выглядеть так... спокойно. После всего, что происходит. После меток, заданий, Шкафов. Он всё ещё стоит. Всё ещё... Она не договорила. Потому что в этот момент что-то холодное и мокрое обрушилось ей на спину и посыпалось за шиворот. Она взвизгнула — не сдержалась, — и резко обернулась. Драко Малфой стоял в трёх шагах от неё с самым невинным выражением лица. В его руке всё ещё оставались следы снега, а на губах играла та самая усмешка, которую она не видела с первого курса. Самодовольная. Довольная. Мальчишеская. — Малфой! — Она стряхнула снег с плеч. — Ты что, с ума сошёл?! — Я не мог удержаться. — Он пожал плечами. — Ты стояла и рассуждала о красоте Хогвартса. Это было... слишком пафосно. Нужно было тебя приземлить. — Снегом? За шиворот?! — Снег — это символ чистоты. Я очистил тебя от пафоса. — Ты... ты... — Она нагнулась, схватила пригоршню снега и запустила в него. Снежок попал ему прямо в грудь и рассыпался белой пылью. Он отряхнулся — и вдруг вздрогнул. Потом ещё раз. И ещё. Его лицо сменилось с самодовольного на удивлённое. — О Мерлин, — сказал он, потирая грудь. — Холодно. Мне холодно. — Это потому что ты идиот! — Она запустила в него ещё один снежок. — Нет, это потому что связь! — Он уже прыгал на месте, пытаясь согреться. — Я чувствую холод, который насыпал тебе за шиворот! Я чувствую снег на твоей спине! Это ужасно! Зачем я это сделал?! — Потому что ты идиот! — Она рассмеялась — громко, искренне, не сдерживаясь. — Ты сам себе навредил! Ты насыпал снег мне за шиворот и теперь мёрзнешь! — Я не подумал! — Он всё ещё ёжился, хлопая себя по плечам. — Я думал, это будет смешно! Я не учёл, что связь работает в обе стороны! — Ты — слизеринец! Ты должен просчитывать последствия! — Я просчитал! Но не все! — Он наконец перестал прыгать и посмотрел на неё. Она всё ещё смеялась — волосы растрёпаны, на спине тает снег, щёки раскраснелись от холода и смеха. — Ты смеёшься, — сказал он. — Ты заметил. — Ты редко смеёшься. По-настоящему. — Ты редко даёшь повод. Он смотрел на неё. Долго. Как будто что-то решал про себя. Потом нагнулся, слепил снежок и протянул ей. — Держи. Но бросай аккуратно. Я чувствую то же, что и ты. Она взяла снежок. Взвесила в руке. Потом улыбнулась — и бросила. Снежок попал ему в плечо. Он вздрогнул. Она тоже. Они оба рассмеялись. — Это самая дурацкая снежная битва в истории, — сказал он. — Согласна. Мы бьём сами себя. — Мы — система. Помнишь? Ловушка. Друг для друга. — Он отряхнул снег с рукава. — Ладно. Пойдём в замок. А то мы оба простудимся, и мадам Помфри опять будет лечить нас от гриппа, а заодно и от связи. — Боишься? — Опасаюсь. Разница есть. — Какая? — Боятся — слабые. Опасаются — предусмотрительные. — А ты у нас кто? — Я у нас — идиот, который насыпал снег за шиворот и теперь мёрзнет. — Он поёжился. — Пошли. У меня больше нет желания стоять на холоде. Они пошли к воротам. Плечом к плечу. Мокрые от снега, замёрзшие, но всё ещё улыбающиеся. У ворот он остановился. — Спасибо, — сказал он. — За что? Мы просто сидели в пабе. И кидались снегом. Как дети. — Именно. Просто сидели. Просто были. Этого у меня не было... никогда. — Он посмотрел на неё. Его глаза — серые, усталые, но живые. — У тебя будет. Ещё. — Ты обещаешь? Он не ответил. Просто кивнул. И она знала — не через связь, а просто знала, — что он говорит правду. Потому что он никогда не обещал того, что не мог выполнить. А это обещание он выполнит. Даже если это будет стоить ему всего. ——— В библиотеку она пришла рано — ещё до завтрака, когда солнце только начинало заливать высокие окна бледным мартовским светом. Мадам Пинс даже не стала спрашивать, зачем она здесь в воскресенье в такую рань, — просто выдала ключ от закрытой секции и проводила её долгим взглядом поверх очков. Гермиона не спала. Снова. Но на этот раз дело было не в его кошмарах — этой ночью связь была на удивление спокойной, и он, кажется, впервые за долгое время спал без снов. Дело было в ней самой. В мыслях, которые крутились в голове, как заезженная пластинка. В вопросах, на которые она не находила ответов. В двух книгах, которые противоречили друг другу. Грейвз, которого она читала несколько недель назад, писал: «При разрыве на третьей стадии носители не умирают. Они теряют способность чувствовать. Всё, что связь дала им — боль, сны, эмоции, — исчезает. Они остаются живы. Но пусты. Как сосуды, из которых вылили воду». Она помнила этот абзац наизусть. Он врезался в память, потому что давал надежду — мрачную, горькую, но надежду. Они могли бы выжить. Потерять всё, что связь дала им, — но выжить. Но сегодня она нашла кое-что ещё. Трактат был старым — старше Грейвза, старше Трэверса. Переплёт из тёмной кожи, страницы тонкие, как луковая шелуха. Автор — маг по имени Эдрик Вейн, 1647 год. Он писал о связи, которую создал со своим братом, чтобы чувствовать его ранения в бою. Он писал о трёх стадиях. О том, как связь росла. О том, как они не могли её разорвать. И о том, что случилось, когда его брат умер.

«Связь, рождённая зельем, проходит три стадии. Первая — боль. Вторая — сны. Третья — эмоции. При наступлении третьей стадии разрыв становится смертельным для обоих.»

«Его брат погиб в бою. Он почувствовал его смерть — каждую секунду, каждую вспышку боли, — и умер вместе с ним. Его сердце остановилось в тот же миг. Связь не разорвалась. Она забрала их обоих».

Гермиона закрыла книгу. Её пальцы дрожали. Холод растекался по позвоночнику — не его, её собственный. Смертельно. Для обоих. Она смотрела на два источника, которые теперь противоречили друг другу. Один — Грейвз — говорил: «Выживут, но потеряют всё». Другой — Вейн — говорил: «Умрут вместе». Она не знала, кому верить. Может быть, оба были правы. Может быть, исход зависел от того, как именно разорвать связь. Может быть, от силы воли. Может быть, от случая. А может быть, никто не знал наверняка — потому что никто не доходил до третьей стадии и не пытался вернуться назад. Она не знала. И это незнание — она, Гермиона Грейнджер, которая всегда знала ответы, — было хуже всего. Потому что теперь от ответа зависела не оценка на экзамене. От него зависела жизнь. Две жизни. Она прижала ладонь к амулету. Тёплый. Живой. Связь гудела — тихо, ровно, как сердцебиение. Где-то там, в подземельях, он спал. Или не спал. Она не знала. Но знала одно: она не готова потерять его. Ни из-за разрыва. Ни из-за смерти. Ни из-за пустоты. Она не готова. И это пугало её больше, чем любые трактаты. В лабораторию она пришла с тяжёлым сердцем. Книга Вейна лежала в сумке, и ей казалось, что она весит больше, чем все остальные книги вместе взятые. Она разложила пергаменты, проверила котлы, записала показатели — зелье всё ещё мерцало ровным серебристым светом, — но мысли её были далеко. В семнадцатом веке. В том моменте, когда сердце одного человека остановилось вместе с сердцем другого. Он вошёл через несколько минут. Без стука. Мантия полетела на стул, рукава закатаны до локтей. Он выглядел лучше, чем вчера, — тени под глазами никуда не делись, но плечи были расправлены, а движения — легче. Как будто субботний вечер — паб, снежки, смех — дал ему что-то, чего не могли дать никакие зелья. — Ты сегодня без мантии, — заметил он, садясь напротив. — Я в мантии. — В своей. Опять. — Он приподнял бровь. — Что, моя мантия уволена? Сокращение штата? Кризис доверия? — Она отдыхает. Я же говорила — у неё отгул по расписанию. — У мантии есть расписание. Конечно. — Он взял пипетку и покрутил в пальцах. — Ты сегодня тихая. Что случилось? Опять читала что-то жуткое? — Почему ты решил, что я читала? — Потому что у тебя на лице написано: «Я нашла информацию, которая мне не нравится, и теперь я не знаю, что с ней делать». У тебя всегда такое лицо, когда ты читаешь что-то, что рушит твои теории. Я запомнил. — Ты запоминаешь мои лица? — Я запоминаю всё, что касается тебя. Я же говорил. Это раздражает. Но я не могу остановиться. Она не ответила. Вместо этого она вытащила из сумки книгу и положила на стол. Он посмотрел на неё. Потом на книгу. Потом снова на неё. — Это что? — Открой. Он открыл. Пробежал глазами по странице. Его лицо оставалось неподвижным, но она видела: его пальцы, сжимавшие край книги, побелели. Он читал долго. Слишком долго. А когда наконец поднял глаза, в них было что-то, чего она не могла расшифровать. — Третья стадия — это эмоции, — сказал он. — Мы уже... — Он не договорил. — Я знаю. — Значит, обратного пути нет. — Он закрыл книгу. — Если мы попытаемся разорвать связь сейчас, мы умрём. Оба. — Похоже на то. — Она помолчала. — Но Грейвз писал другое. Он писал, что мы не умрём. Что мы просто... потеряем всё. Эмоции. Чувства. Станем пустыми. — Пустые или мёртвые, — сказал он. — Чудесный выбор. Прямо как меню в «Трёх мётлах» — что ни закажи, отравишься. Я, пожалуй, возьму смерть. Она хотя бы быстрая. — Это не смешно. — Я не смеюсь. Я выбираю между смертью и пустотой. В такой ситуации смеяться — единственное, что остаётся. — Он откинулся на спинку стула. — Ты жалеешь? Она посмотрела на него. На его бледное лицо. На его серые глаза. На его пальцы, которые всё ещё сжимали край книги. — О чём? — О том, что мы выпили зелье. О том, что мы связаны. О том, что мы зашли так далеко. — Он обвёл рукой лабораторию. — Обо всём. Она думала. Не о том, что было. О том, что будет. О том, что они могут умереть. Или потерять всё. Или выжить — и не знать, что делать дальше. — Нет, — сказала она. — Не жалею. Ни о чём. Он выдохнул — резко, как будто держал дыхание всё это время. — Я тоже. — Правда? — Правда. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Я жалею о многом. О метке. О задании. О том, что я говорил тебе все эти годы. Но о связи — нет. О тебе — нет. Даже если мы умрём. Даже если мы станем пустыми. Я не жалею. Потому что до тебя я был... никем. Просто фамилией. Просто ролью. А теперь... — Он замолчал. Подбирал слово. — А теперь я чувствую. Больно. Страшно. Но я чувствую. И это... живое. Она смотрела на него. И что-то внутри неё — то самое, что она так долго прятала, — медленно, осторожно распускалось, как первый цветок после зимы. — Знаешь, — сказала она, — ты иногда говоришь вещи, от которых у меня сердце останавливается. — Это плохо? — Это... неожиданно. От тебя. От Малфоя. Который шесть лет называл меня грязнокровкой. — Я компенсирую. — Он чуть усмехнулся. — Шесть лет оскорблений — теперь шесть лет... чего-то другого. — Чего? — Не знаю. Придумываю на ходу. — Он взял пипетку. — Ладно. Давай работать. Если мы всё равно умрём, нужно хотя бы закончить этот чёртов отчёт. Не хочу, чтобы Слизнорт говорил, что я провалил проект. — Ты боишься Слизнорта? — Я боюсь его похвалы. Она хуже Круциатуса. Ты слышала, как он говорит «блестящий тандем»? У меня каждый раз уши сворачиваются. — У тебя уши сворачиваются? — А ты не замечала? — Он повернулся к ней профилем. — Смотри. Вот здесь. Прямо сейчас. Они сворачиваются. Она фыркнула. Он чуть улыбнулся. И они начали работать. Молча. Но это молчание было тёплым. Живым. Как связь, которая гудела между ними. Как сердце, которое всё ещё билось. Вопреки всему. Ночь накрыла Хогвартс чёрным бархатом. Звёзды были яркими и холодными — мартовское небо, чистое, без единого облака, — и луна висела над горами, как серебряная монета. Ветра не было. Тишина стояла такая глубокая, что, казалось, можно было услышать, как вращается Земля. Они снова оказались здесь. На Астрономической башне. В месте, которое стало их убежищем, их исповедальней, их точкой отсчёта. Гермиона поднялась по винтовой лестнице первой — сегодня она не ждала его, она просто шла, потому что знала: он придёт. Он всегда приходил. И он пришёл — через несколько минут после неё, запыхавшийся от подъёма, с растрёпанными волосами и мантией, накинутой на плечи. — Ты все еще без моей мантии, — сказал он, вставая рядом. — Я в своей. Стало теплее. — Теплее, — повторил он. — Ты всегда говоришь «стало теплее», когда не хочешь говорить о чём-то другом. — Я не хочу говорить о чём-то другом. — Я знаю. — Он опёрся о парапет и посмотрел вниз, на тёмное озеро. — Но нам придётся. Рано или поздно. Она встала рядом. Их плечи почти соприкасались. Она чувствовала тепло его тела — или это связь? Она уже не различала. Всё смешалось: её страх и его, её боль и его, её сердце и его. Они были системой. Ловушкой. Друг для друга. — Если я не переживу это... — начал он. — Войну. Его. Всё. Ты будешь знать. — Я буду чувствовать. — Да. — Он повернул голову и посмотрел на неё. В лунном свете его лицо было бледным до прозрачности, а глаза — серыми, как озеро внизу. — Ты будешь чувствовать, как я умираю. Каждую секунду. Каждую вспышку. Пока моё сердце не остановится. И если повезёт — если книга права, — твоё остановится вместе с ним. Она закрыла глаза. Представила. Его боль. Его страх. Его конец. И её собственное сердце, которое бьётся всё медленнее, медленнее, медленнее — и затихает. Её тело отозвалось такой волной тошнотворного ужаса, что она пошатнулась и схватилась за каменный парапет. Пальцы вцепились в холодный камень. В глазах потемнело. — Эй. — Он подхватил её за локоть. Крепко. Надёжно. — Эй. Ты здесь. Со мной. Дыши. Она открыла глаза. Он стоял слишком близко — ближе, чем обычно, ближе, чем позволяли правила. Его рука всё ещё держала её за локоть. Его лицо было в нескольких дюймах от её лица. Она видела, как пульсирует жилка на его шее. Чувствовала его дыхание — неровное, частое. Слышала его голос — тихий, но твёрдый. — Ты не умрёшь, — сказала она. — Ты не можешь этого знать. — Могу. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Потому что я не дам. Я не дам тебе умереть. Я не дам им забрать тебя. Я не дам... — Что? — прошептал он. — Что ты не дашь? — Ничего. — Она выдержала его взгляд. — Всё. Я не дам случиться ничему, что заберёт тебя у меня. Он смотрел на неё долго. Как будто что-то решал про себя. Как будто стоял на краю — и не знал, шагнуть или отступить. Потом его лицо изменилось. Что-то в нём дрогнуло. Что-то открылось — на секунду, на долю секунды, — и она увидела то, что он прятал за всеми своими масками. Страх. Нежность. Отчаяние. И что-то ещё — что-то, чему она не могла дать имя, но что было больше, чем боль, больше, чем связь, больше, чем всё, что они знали. — Грейнджер... — начал он. — Что? Он не ответил. Отпустил её локоть. Отступил на шаг. Закрылся. Она видела, как его лицо снова стало непроницаемым — как маска, которую он надевал перед всеми. Но она знала: перед ней он не мог притворяться. Не до конца. Связь выдавала его — каждую эмоцию, каждую дрожь, каждое слово, которое он не произнёс. — Ничего, — сказал он. — Пойдём. Холодно. — Ты всегда говоришь «холодно», когда не хочешь говорить о чём-то другом. — Я научился у тебя. Они спустились вниз. Молча. Плечом к плечу. У развилки — Гриффиндор налево, Слизерин направо — они остановились. — Завтра в лабораторию, — сказала она. — Завтра. — И не опаздывай. — Я никогда не опаздываю. Это ты приходишь слишком рано. — Это называется пунктуальность. — Это называется «Грейнджер не может усидеть на месте». Она не ответила. Просто смотрела на него. На его бледное лицо. На его серые глаза. На его губы, которые чуть дрогнули — не в усмешке, а в чём-то другом. — Спокойной ночи, Грейнджер. — Спокойной ночи, Драко. Она снова назвала его по имени. Он вздрогнул — едва заметно, — но ничего не сказал. Просто кивнул и пошёл в темноту. Она смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в тенях. Связь гудела — тихо, ровно, как сердцебиение. Как обещание. Как что-то, что больше не требовало слов. Но сегодня к ней примешивалось что-то ещё. Чувство неизбежного. Как будто они стояли на краю пропасти — и оба знали, что шагнуть придётся. Рано или поздно. ——— Гермиона вошла в Большой зал как обычно — быстро, сосредоточенно, прижимая к груди стопку книг. Утро понедельника было серым и пасмурным, зачарованный потолок отражал низкие облака, и в зале было темнее обычного. Она села на своё место за гриффиндорским столом, машинально поправила волосы и потянулась за тостом. Есть не хотелось, но она заставляла себя — день предстоял долгий, а она опять не выспалась. Вчерашний вечер на Астрономической башне всё ещё стоял у неё перед глазами. Его лицо. Его слова. «Ты будешь чувствовать, как я умираю». И то, как он отступил. Как закрылся. Как сказал «ничего» — хотя она знала, что это было не «ничего». Это было что-то огромное, что-то, что он не решился произнести. Она не винила его. Она сама не решилась. Она подняла голову и посмотрела через зал — туда, где за столом Слизерина сидел Драко Малфой. Он был на своём обычном месте, с идеально зачёсанными волосами и безупречной осанкой. Пэнси что-то говорила ему, наклонившись близко, но он не слушал — просто пил чай и смотрел в стену. Гермиона ждала. Ждала, что он поднимет голову. Ждала, что их взгляды встретятся. Ждала того самого кивка — короткого, едва заметного, — который всегда говорил: «Я здесь. Ты здесь. Мы всё ещё дышим». Он не поднял головы. Ни разу. За весь завтрак. Она смотрела на него — сначала с недоумением, потом с растущей тревогой. Он сидел, как каменное изваяние, и даже не двигался. Даже не смотрел в её сторону. Как будто её не существовало. Как будто вчерашнего вечера не было. Как будто всего, что они пережили за последние недели, не было. Она не понимала. Что случилось? Что изменилось? Почему он не смотрит? — Ты в порядке? — спросила Джинни, садясь рядом. — Ты уже пять минут держишь тост в руке и не ешь. — Я в порядке, — сказала Гермиона. — Просто задумалась. — О Малфое? — Нет. — Она откусила тост. — О проекте. Джинни не поверила — Гермиона видела это по её лицу, — но не стала допрашивать. Просто взяла свой завтрак и начала есть, время от времени бросая на Гермиону задумчивые взгляды. Гарри и Рон ещё не пришли. За столом было тихо. И только где-то на границе ощущений, под амулетом, связь гудела — как всегда. Но сегодня она была другой. Приглушённой. Как будто он что-то закрыл. Как будто он отгородился. И от этого ей было холоднее, чем от мартовского ветра за окном. Весь день он не смотрел на неё. На Зельях сидел, уставившись в котёл, и даже когда Слизнорт в очередной раз назвал их «блестящим тандемом», он не повернул головы в её сторону — просто кивнул и продолжил помешивать зелье, как будто она была пустым местом. На Трансфигурации она специально села так, чтобы видеть его профиль, но он ни разу не обернулся. Ни разу. На обеде она поймала себя на том, что смотрит на его затылок, на платиновые волосы, на прямую спину, и ждёт — ждёт, что он повернётся, встретится с ней взглядом, подаст знак. Но он не повернулся. Он сидел, как каменное изваяние, и даже не шевелился. Даже не смотрел в её сторону. Как будто её не существовало. Как будто вчерашнего вечера на Астрономической башне не было. Как будто всего, что они пережили за последние недели, не было. Она не понимала. Связь гудела под амулетом — он был там, она чувствовала его, его боль в левом предплечье никуда не делась, его сердцебиение было таким же, как всегда. Но между ними будто выросла стена — тонкая, но непроницаемая. Он что-то закрыл. Что-то спрятал. Что-то, что раньше было открыто. И это молчание — не то уютное молчание, к которому она привыкла, а другое, холодное, намеренное, — ранило сильнее, чем любая боль. Она не знала, что случилось. Не знала, что она сделала не так. Может быть, он жалел о вчерашнем? Может быть, он решил, что так будет лучше? Может быть, он хотел защитить её от себя? Она не знала. И это незнание — она, Гермиона Грейнджер, которая всегда знала ответы, — разрывало её изнутри. К вечеру она больше не могла терпеть. После уроков она пошла по коридору восточного крыла, сама не зная зачем, — и услышала его голос. Он звучал по-другому. Не так, как с ней. Холодный. Ленивый. Тот самый голос, которым он шесть лет цедил оскорбления. — ...и не говорите мне, что Зелья — это сложно. Если у тебя есть руки и мозги, ты можешь сварить что угодно. Ну, если у тебя есть мозги. А если ты Грейнджер, то у тебя есть только маггловские мозги, а это, как мы знаем, не считается. Смех. Крэбб и Гойл загоготали — громко, по-дурацки. Нотт, стоявший чуть поодаль, не смеялся, но и не возражал. А он — Драко Малфой — стоял в центре этой компании, как принц среди шутов, и ухмылялся. Та самая ухмылка. Которую она не видела с февраля. Которая всегда бесила её до скрежета зубов. Гермиона остановилась. Сердце забилось где-то в горле. В висках застучало. Она смотрела на него — на его лицо, такое знакомое и такое чужое сейчас, — и не могла поверить. Не в то, что он это говорил. В то, что он говорил это после всего. После Выручай-комнаты. После Окклюменции. После больничного крыла. После того, как он сидел у её постели всю ночь. После того, как он сказал: «Я не хочу, чтобы это заканчивалось». После всего — он стоял здесь и называл её маггловскими мозгами. Как будто ничего не было. Как будто она была никем. Она вышла из-за угла. Он увидел её — и на секунду, на долю секунды, его лицо дрогнуло. Что-то мелькнуло в серых глазах — страх? боль? сожаление? — но он тут же надел маску обратно. Ту самую, холодную, малфоевскую, которую она надеялась больше никогда не увидеть. — О, Грейнджер, — сказал он, и его голос сочился ядом. — Лёгка на помине. Я как раз рассказывал ребятам о твоих... талантах. Ты всё ещё возишься с нашим проектом? Надеюсь, твои маггловские мозги справляются. Хотя, судя по тому, как ты выглядишь, ты опять не спала. Что, кошмары? Или просто не можешь уснуть без... Он не договорил. Потому что она подошла — быстро, решительно, не сводя с него глаз. Он замолчал на полуслове. В коридоре повисла тишина — такая густая, что её можно было резать ножом. Крэбб и Гойл переглянулись. Нотт отступил на шаг, давая ей дорогу. Она остановилась в полушаге от него. Близко. Слишком близко. Она видела его глаза — серые, как грозовое небо, — и в них, под маской, под холодом, подо всем этим притворством, был страх. Не перед ней. Перед тем, что он делал. Перед тем, что он говорил. Перед тем, что он не мог остановиться. — Грейнджер... — начал он, и его голос дрогнул. Маска треснула. На секунду. Но ей было уже всё равно. Она ударила его. Без замаха. Без предупреждения. Короткая, звонкая пощёчина — ладонь впечаталась в его щёку с такой силой, что звук разлетелся по коридору, как выстрел. Крэбб поперхнулся воздухом. Гойл замер с открытым ртом. Нотт приподнял бровь — он, кажется, единственный не был удивлён. Но хуже всего — о Мерлин, хуже всего — было то, что случилось потом. Потому что в ту же секунду, когда её ладонь коснулась его щеки, связь между ними взорвалась. Не боль — нечто большее. Нечто, что прошло сквозь неё, как разряд молнии, — от ладони к сердцу, от сердца к его сердцу, и обратно. Она пошатнулась. Он пошатнулся. Их обоих качнуло, как от удара в грудь. Её ладонь всё ещё горела — но не только от удара. Она чувствовала жжение на своей собственной щеке. В том же месте. С той же силой. Связь отразила боль обратно, и теперь она стояла, прижимая руку к своему пылающему лицу, — так же, как он прижимал свою. На её глазах выступили слёзы. Не от боли. От обиды. От разочарования. От всего, что она держала в себе весь этот день — весь этот бесконечный, невыносимый день, — когда он не смотрел на неё, не говорил с ней, отгородился, как будто она была никем. И от того, что она чувствовала сейчас — через связь, через эту проклятую, невозможную связь, — его боль. Его стыд. Его отчаяние. Он не хотел этого говорить. Он ненавидел себя за каждое слово. И всё равно сказал. Потому что думал, что так лучше. Потому что думал, что так она будет в безопасности. И от этого было ещё больнее. — Осторожнее, Малфой, — сказала она. Голос дрожал, но она заставила его звучать ровно. — У меня не только мозги маггловские. У меня и рука тяжёлая. Она развернулась и пошла прочь. За спиной она слышала, как Крэбб что-то бубнит — «она его ударила, ты видел?», — как Гойл ошарашенно молчит, а Нотт — тихо, почти уважительно — произносит: «Она неожиданно свирепая. Я же говорил». И чувствовала — через связь, которая теперь горела между ними, — его эмоцию. Не боль. Не гнев. Гордость. Он гордился ею. И от этого ей хотелось плакать ещё сильнее. Она завернула за угол и остановилась. Прислонилась к стене. Щека всё ещё горела — её собственная, не от удара, а от отражённой боли. Сердце колотилось где-то в горле. Слёзы всё-таки пролились — две дорожки, горячие, быстрые, — и она стёрла их рукавом. Она не знала, что чувствует. Всё смешалось. Обида. Злость. Облегчение. Страх. И что-то ещё — что-то, что было больше, чем все эти слова вместе взятые. Что-то, от чего её сердце разрывалось на части. Потому что она поняла: он отгородился не потому, что она ему безразлична. А потому, что слишком дорога. И он боится. Боится, что из-за него она пострадает. Боится, что не сможет её защитить. Боится, что однажды связь замолчит — и он потеряет её навсегда. Она не пошла в лабораторию. Она не пошла в гостиную. Не пошла на ужин. Она вообще никуда не пошла — ноги сами вынесли её на Астрономическую башню, туда, где они стояли вчера вечером и где он сказал: «Ты будешь чувствовать, как я умираю». Она села на холодный каменный пол, прижавшись спиной к парапету, обхватила колени руками и заплакала. Это были не те слёзы, что в коридоре, — быстрые, горячие, которые она тут же стёрла. Эти были другими. Тяжёлыми. Медленными. Они катились по щекам, и она не пыталась их остановить. Она просто сидела и плакала, глядя на звёзды, которые были такими же холодными и равнодушными, как всегда. И думала. Думала о том, что он сказал. О том, как он на неё смотрел — или не смотрел — весь день. О том, как он отгородился. О том, как она ударила его — и почувствовала этот удар сама, не только щекой, но и сердцем. Она думала о том, что, может быть, она всё испортила. Может быть, он больше не захочет её видеть. Может быть, он решил, что так будет лучше — для неё, для него, для них обоих. Может быть, он был прав. Может быть, им действительно нужно было остановиться, пока не стало слишком поздно. Но почему тогда так больно? Она не знала, сколько времени прошло. Звёзды двигались по небу, но она не следила за ними. Ветер стих. Холод пробрался под мантию, но она не замечала его. Она просто сидела и плакала, пока слёзы не закончились, а потом просто сидела, глядя в пустоту. Шаги. Она услышала их раньше, чем он появился. Торопливые. Сбивчивые. Не такие, как обычно, — не ленивые, не размеренные, а быстрые, почти бегущие. Он поднимался по лестнице, перепрыгивая через ступени, и она чувствовала его через связь — его страх, его панику, его отчаяние. Он искал её. Он обошёл весь замок — лабораторию, Выручай-комнату, библиотеку, — и теперь бежал сюда, потому что знал: больше некуда. Он появился в проёме двери — запыхавшийся, с растрёпанными волосами, с мантией, накинутой на одно плечо. Его глаза — серые, как грозовое небо, — метались по башне, пока не нашли её, съёжившуюся у парапета. Он замер. Она не двигалась. Просто смотрела на него снизу вверх — с мокрыми от слёз щеками, с красными глазами, с дрожащими губами. — Грейнджер, — выдохнул он. Это было не «Грейнджер» — холодное, с насмешкой, как в коридоре. Это было «Грейнджер» — испуганное, сломленное, полное облегчения от того, что он нашёл её, и ужаса от того, в каком состоянии он её нашёл. Она ничего не ответила. Просто смотрела на него. И этот взгляд — пустой, обессиленный, — был хуже любой пощёчины. — Я... — начал он. — Я искал тебя. Везде. Я думал, ты в лаборатории. Или в гостиной. Или... — Он осёкся. Провёл рукой по волосам — нервный, сбивчивый жест. — Прости. Я знаю, что ты не хочешь меня видеть. Но я не мог... Я не мог просто... — За что? — спросила она. Голос был тихим. Почти шёпотом. Но он ударил его сильнее, чем любое заклинание. Он замер. Рука, которую он тянул к ней, застыла в воздухе. — Что? — За что? — повторила она. — Что я сделала? Почему ты... — Её голос дрогнул. — Почему ты отгородился? Почему ты весь день не смотрел на меня? Почему ты сказал те слова? Я думала... я думала, мы... а ты... Она не договорила. Слёзы снова потекли по щекам, и она отвернулась, не желая, чтобы он видел. Он опустился на колени прямо перед ней — прямо на холодный каменный пол, не заботясь о мантии, о брюках, о том, как это выглядит. Его лицо было бледным, искажённым болью. Он протянул руки, но не коснулся её — просто держал их в воздухе, как будто боялся, что она исчезнет, если он прикоснётся. — Это не ты, — сказал он. Голос был хриплым, сломанным. — Это не ты. Это я. Я — дурак. Я — трус. Я решил... — Он замолчал. Сглотнул. — Я решил, что так будет лучше. Для тебя. Если я отстранюсь. Если я огражу тебя от себя. Ты не должна страдать из-за меня. Ты не должна быть в опасности из-за меня. Волдеморт... если он узнает о тебе, о связи, он использует тебя. Он убьёт тебя. Медленно. Как он умеет. И я... я не могу. Я не могу потерять тебя. Лучше я отстранюсь сейчас. Лучше ты будешь ненавидеть меня — но живая. Лучше ты ударишь меня — и уйдёшь. Чем... — Чем что? — прошептала она. — Чем я буду стоять и смотреть, как ты умираешь из-за меня. — Его голос сорвался. — Я не вынесу этого. Я не вынесу. Ты — единственное, что у меня есть. По-настоящему. Не проект. Не связь. Ты. И если с тобой что-то случится... если он доберётся до тебя... я не смогу жить дальше. Даже если связь не убьёт меня. Я не смогу. Понимаешь? Она смотрела на него. На его бледное лицо. На его дрожащие руки. На его глаза, в которых стояли слёзы — настоящие, не мужские, не сдержанные, а самые обычные, человеческие слёзы. И что-то внутри неё — то, что было сжато в тугой узел весь этот день, — вдруг разжалось. — Ты дурак, — сказала она. Голос всё ещё дрожал, но теперь в нём было что-то ещё. Нежность? Облегчение? Она не знала. — Я знаю, — сказал он. — Ты думал, что я буду в большей безопасности, если ты отгородишься? Если ты снова станешь тем Малфоем, которого я ненавидела? Ты думал, это поможет? — Я не знаю, — сказал он. — Я ничего не знаю. Я просто... испугался. Вчера, на башне, когда ты сказала... когда ты посмотрела на меня так... я понял, что не смогу. Не смогу потерять тебя. И я решил, что лучше потерять тебя сейчас. По своей воле. Пока ещё могу. — А теперь? Он посмотрел ей прямо в глаза. — А теперь я понимаю, что не могу. Ни сейчас. Ни потом. Никогда. Я пытался — весь день пытался — и не смог. Каждая минута без тебя была... я не знаю. Как Круциатус. Только хуже. Потому что Круциатус заканчивается. А это — нет. Она молчала. Смотрела на него. А потом — медленно, осторожно — протянула руку и коснулась его щеки. Той самой, по которой ударила несколько часов назад. Кожа всё ещё была красной. Он вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. Закрыл глаза. Выдохнул — резко, прерывисто, как человек, который слишком долго держался. — Никогда больше так не делай, — сказала она. — Никогда не отгораживайся от меня. Даже если думаешь, что так лучше. Даже если боишься. Я не хочу, чтобы ты защищал меня от себя. Я хочу, чтобы ты был рядом. Понимаешь? Он открыл глаза. — Понимаю. — Обещаешь? — Обещаю. Она убрала руку. Но он вдруг подался вперёд — неловко, неуклюже, как будто не знал, как это делается, — и обнял её. Она замерла на секунду. Потом обняла его в ответ. Они сидели на холодном каменном полу Астрономической башни, под равнодушными звёздами, и держались друг за друга, как двое людей, которые только что чуть не потеряли всё — и чудом нашли обратно. — Ты всё ещё дурак, — сказала она куда-то в его плечо. — Я знаю, — сказал он. Они просидели так ещё долго. Звёзды двигались по небу. Ветер стих. Холод отступил — или им просто было тепло друг от друга. Она всё ещё прижималась щекой к его плечу, чувствуя, как его сердце бьётся где-то у её виска — быстро, неровно, но уже не так испуганно, как несколько минут назад. Его руки всё ещё обнимали её — неловко, неуклюже, как будто он сам не верил, что делает это, — но она не двигалась. Она не хотела, чтобы он отпускал. Не сейчас. Не после всего. — Знаешь, — сказала она тихо, не поднимая головы, — ты сегодня был ужасен. — Я знаю. — Ты сказал, что у меня маггловские мозги. При Крэббе. И при Гойле. И при Нотте. Это было... мерзко. — Я знаю. — Его голос был глухим. — Я сам себя ненавидел за каждое слово. — Но ты всё равно их сказал. — Потому что я думал, что так надо. — Он чуть отстранился, чтобы видеть её лицо. — Я думал, что если я снова стану тем Малфоем, которого ты ненавидела, ты отойдёшь. Ты будешь в безопасности. Ты перестанешь быть... моей. И он не доберётся до тебя. — Твоей? — Она подняла бровь. — Я не вещь, Малфой. Я не могу быть «твоей». — Я не это имел в виду. — Он поморщился. — Я имел в виду... связанной со мной. Понимаешь? Если он узнает, что ты для меня значишь, — он использует тебя. Он уже использует мою мать. Он использует всё и всех, кто мне дорог. А ты... — Он замолчал. — Что — я? — Ты — самое дорогое, что у меня есть. — Он сказал это тихо, почти шёпотом, и отвёл глаза. — Я знаю, это звучит... глупо. У нас ничего нет. Мы даже не... — Он осёкся. — Но это правда. Ты — единственное, что держит меня на плаву. Если он заберёт тебя, я утону. Она смотрела на него. На его бледное лицо. На его сжатые челюсти. На его пальцы, которые всё ещё дрожали. И что-то внутри неё — то самое, что она так долго прятала, — медленно, осторожно открывалось. — Ты не утонешь, — сказала она. — Потому что я не дам. И потому что мы не дадим ему повода. Если мы будем осторожны. — Осторожны? — Он горько усмехнулся. — Мы с тобой? Ты — гриффиндорка, которая бросается в драку при первой возможности. Я — слизеринец, который не может контролировать своё лицо, когда ты рядом. Какая уж тут осторожность. — Значит, нам нужно научиться, — сказала она. — Играть. На людях. Он посмотрел на неё. — Что ты имеешь в виду? — То, что ты делал сегодня, — сказала она. — Отгораживаться. Делать вид, что мы враги. Это неправильно. Это делает больно нам обоим. Но если мы будем играть по-другому... если мы будем притворяться, что мы просто напарники, — это может сработать. Не враги. Не друзья. Просто коллеги. Холодная вежливость. Никаких взглядов через зал. Никаких улыбок. Никаких намёков. — Ты хочешь, чтобы мы притворялись, — медленно сказал он. — Что между нами ничего нет. — Я хочу, чтобы мы были в безопасности. Ты сказал, что хочешь защитить меня. Это — способ. Не отталкивать меня. Не делать вид, что я тебе безразлична. А просто... не показывать. Никому. Он долго смотрел на неё. Потом уголок его рта дрогнул. — Ты предлагаешь мне играть роль, — сказал он. — Холодный, вежливый Малфой. На людях. А когда мы одни... — Когда мы одни, мы те, кто мы есть, — сказала она. — Без масок. Без притворства. — Это... сложно, — сказал он. — Я не уверен, что смогу. Когда ты рядом, я... — Он замолчал. — Что? — Я забываю, что нужно притворяться, — признался он. — С тобой я просто... я. И это трудно скрыть. — Ты справишься, — сказала она. — Ты же Малфой. Ты играл роль всю свою жизнь. Эта роль просто... чуть добрее. — Добрее, — повторил он. — Я — Малфой. Добрый Малфой. Это звучит как оксюморон. — Ты уже давно не тот Малфой, которым был в сентябре, — сказала она. — Ты изменился. И я изменилась. Мы оба. И теперь нам нужно просто... скрывать это. От всех. Кроме нас. Он смотрел на неё. Потом медленно кивнул. — Хорошо, — сказал он. — На людях — холодная вежливость. Никаких взглядов. Никаких улыбок. Никаких «грязнокровок» — но и никаких... — Он осёкся. — Никаких «Драко», — закончила она. — Только «Малфой». Только «Грейнджер». Как будто мы просто работаем вместе. — Как будто мы просто коллеги, — сказал он. — Которые иногда спорят о пропорциях экстракта полыни. — Именно. — Она чуть улыбнулась. — И, Малфой... если ты ещё раз скажешь про мои «маггловские мозги», я ударю тебя снова. И на этот раз будет больнее. Потому что я буду готова. — Я запомню. — Он чуть усмехнулся. — Но если ты ударишь меня при всех, это испортит нашу легенду. Холодная вежливость не включает пощёчины. — Значит, не давай мне повода. — Я постараюсь. — Он помолчал. — Но ты тоже не давай мне повода смотреть на тебя. Ты сегодня... когда ты ударила меня, у тебя были такие глаза... я чуть не... — Он осёкся. — Что? — Ничего. — Он отвёл взгляд. — Просто... постарайся не быть такой... собой. На людях. Потому что когда ты такая, я не могу притворяться. — Какая — такая? — Настоящая. Живая. Ты. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Это самое трудное. Притворяться, что ты мне безразлична, когда ты — это ты. Она не ответила. Просто смотрела на него. А потом протянула руку — не для пощёчины, не для объятия, а просто... коснулась его пальцев. Коротко. Легко. Он перевернул ладонь и сжал её руку. — Договорились, — сказала она. — На людях — холодная вежливость. Здесь, — она обвела взглядом башню, — мы те, кто мы есть. — Договорились, — сказал он. — Но это не значит, что я перестану быть дураком. — Ты всегда будешь дураком. Это часть твоего обаяния. — У меня есть обаяние? — Нет. Но я к нему привыкла. Он фыркнул. Она улыбнулась. И они остались сидеть на холодном каменном полу, держась за руки, под равнодушными звёздами. Завтра они снова будут Грейнджер и Малфоем. Коллегами. Напарниками. Но сегодня — сегодня они были просто собой. И этого было достаточно. Пока. ——— Утро вторника началось с дождя. Мелкого, мартовского — он барабанил по зачарованному потолку Большого зала, и небо над головами студентов было серым, низким, тяжёлым. Гермиона сидела за гриффиндорским столом, обхватив ладонями кружку с горячим чаем, и пыталась согреться. Её собственная мантия — сегодня она была в своей — грела плохо. Или, может быть, дело было не в мантии. Она смотрела через зал. На стол Слизерина. На него. Драко Малфой сидел на своём обычном месте, но сегодня он был другим. Не холодным, не отстранённым — он не играл роль. Он просто... отсутствовал. Его глаза были прикованы к пергаменту, который он держал в руке, — письмо, судя по гербовой печати, из Малфой-мэнора. Она видела, как он хмурится. Как его пальцы, сжимавшие край пергамента, побелели. Как он сжал челюсть — сильно, до желваков на скулах. Он не завтракал. Не пил чай. Просто сидел и смотрел на письмо, как будто оно могло его укусить. Она чувствовала его боль. Глухую. Ноющую. Она пульсировала  где-то в левом предплечье — метка сегодня была беспокойной, — но это была не физическая боль. Это было что-то другое. Тревога. Страх. Отчаяние. Плохие новости. Из дома? От него? Она не знала. Но связь говорила ей больше, чем любые слова. Ему было плохо. Очень плохо. Она хотела подойти. Хотела пересечь зал, сесть рядом, взять его за руку и спросить: «Что случилось?» Но она не могла. Не здесь. Не сейчас. Они договорились: на людях — холодная вежливость. Никаких взглядов. Никаких улыбок. Никаких прикосновений. Она сама это предложила. И теперь ненавидела себя за это. Вместо этого она просто сидела и смотрела на него. Не нарочно. Просто не могла отвести глаз. Она видела, как он подносит чашку ко рту — машинально, не чувствуя вкуса. Как он откладывает письмо и трёт переносицу — устало, как человек, который не спал несколько ночей. Как он сжимает челюсть и смотрит в стену, и в его глазах — пустота. Та самая пустота, которую она видела в Выручай-комнате, когда он стоял перед Шкафом. «Я здесь», — подумала она. Не словами. Не мыслями. Просто... толкнула это чувство через связь. Как она делала всегда. Как она научилась делать за эти недели. «Я здесь. Я с тобой. Ты не один». Он поднял голову. Их взгляды встретились. И в его глазах — серых, усталых, полных боли — что-то дрогнуло. Он не улыбнулся. Он не кивнул. Но она почувствовала — через связь, которая теперь была их общим языком, — ответ. «Я знаю». Тёплый. Тихий. Как сердцебиение. Как обещание. Они не улыбались. Не подавали знаков. Для всех остальных они были просто Грейнджер и Малфоем — коллегами по проекту, которые сидели за разными столами и не смотрели друг на друга. Но для неё — для них — этот короткий обмен взглядами был громче любых слов. Он был якорем. Напоминанием. «Ты здесь. Я здесь. Мы всё ещё дышим». Он опустил глаза. Она тоже. Завтрак продолжался. Дождь барабанил по крыше. Где-то за столом Рон спорил с Джинни о чём-то, Гарри молча пил чай, Пэнси что-то шипела Забини. А она просто сидела и чувствовала, как его боль — глухая, тяжёлая — бьётся где-то под её собственной кожей. И ничего не могла сделать. Пока. В лабораторию она пришла первой. Разложила пергаменты, проверила котлы, записала показатели — зелье всё ещё мерцало ровным серебристым светом, стабильное, почти идеальное. Но сегодня она не могла сосредоточиться. Её мысли были там, в Большом зале, где он сидел с письмом в руках и смотрел в стену. Что было в этом письме? Что его так напугало? Она не знала, но связь говорила ей: что-то плохое. Очень плохое. Он вошёл через несколько минут. Без стука. Мантия полетела на стул, рукава закатаны до локтей. Но сегодня он не сел. Просто встал у стола, опираясь на него обеими руками, и опустил голову. Плечи были напряжены, спина — прямая, как струна, но она видела: он держится из последних сил. Связь пульсировала между ними — глухая, тяжёлая боль в левом предплечье, которая сегодня была острее, чем обычно. Метка горела. И не только метка. — Что случилось? — спросила она. Он не ответил сразу. Просто стоял, глядя в столешницу. Потом медленно поднял голову. Его лицо было бледным — бледнее, чем обычно, — а под глазами залегли тени, которых она не видела со времён их первых недель. — Он вызывает меня, — сказал он. Голос был глухим, как из-под земли. — На пасхальные каникулы. Я должен вернуться в Мэнор. Он хочет видеть прогресс. — Прогресс в чём? Он молчал. Она уже знала ответ. Знала ещё до того, как он вошёл. Но ей нужно было услышать это от него. — Шкаф, — сказал он наконец. — Задание. Он хочет знать, готов ли я. Смогу ли я сделать то, что должен. — Он горько усмехнулся. — Он хочет увидеть, насколько я полезен. И если я не оправдаю его ожиданий... — Что? — Ты знаешь, что. Она знала. Круциатус. Боль. Унижение. Или что-то хуже. Может быть, смерть. Может быть, смерть его матери. Она знала это так же хорошо, как знала его боль в левом предплечье. — Это опасно? — спросила она, хотя знала ответ. — Смертельно, — сказал он. — Для меня или для других. Зависит от того, как я его выполню. Если я сделаю то, что он хочет, — умрут другие. Если не сделаю — умру я. Или моя мать. Или... — Он осёкся. Не договорил. Она встала. Подошла к нему. Близко. Ближе, чем позволяла их договорённость о холодной вежливости. Но они были не на людях. Они были здесь — в лаборатории, которая стала их убежищем, — и здесь не нужно было притворяться. Она взяла его за руку. Просто взяла — без необходимости, без случайности, без оправданий. Его пальцы были холодными. Её — тёплыми. Она сжала их, и он вздрогнул — не отдёрнул, а скорее замер, как будто не мог поверить, что кто-то может прикоснуться к нему без страха и отвращения. — Ты вернёшься, — сказала она. — Ты слышишь? Ты вернёшься. Потому что если ты не вернёшься, я... — Что? — Он поднял голову. Их глаза встретились. — Что ты? — Я не знаю, — сказала она честно. — Но я не дам тебе исчезнуть. Я не дам им забрать тебя. Я не дам... — Она замолчала. Слова застряли в горле. — Ты нужен мне, Малфой. Понимаешь? Не для проекта. Не для связи. Просто... нужен. Он смотрел на неё. Долго. Как будто что-то решал про себя. Потом перевёл взгляд на их сцепленные руки. Его пальцы — холодные, дрожащие — медленно, осторожно сжались вокруг её ладони. — Грейнджер, — сказал он. — Что? — Ничего. Просто... Грейнджер. — Он чуть усмехнулся — не весело, а скорее устало. — Когда ты рядом, всё становится... легче. Не хорошо. Не безопасно. Но легче. Как будто я могу дышать. Ты — единственный человек, с которым я могу дышать. Она не ответила. Просто стояла рядом, сжимая его руку, и чувствовала, как связь гудит между ними — тихо, ровно, как сердцебиение. Она не знала, что будет дальше. Не знала, вернётся ли он с каникул. Не знала, переживёт ли он эту войну. Но она знала одно: она будет рядом. До конца. Каким бы он ни был. — Я вернусь, — сказал он, и его голос стал твёрже. — Я обещаю. Я не знаю как, но я вернусь. Потому что у меня есть причина. Ты. И я не позволю никому — ни ему, ни кому-либо ещё — забрать это у меня. Она кивнула. Он сжал её руку ещё крепче. А потом — медленно, нехотя — отпустил. — Нужно работать, — сказал он. — Отчёт. Слизнорт будет требовать. — Да, — сказала она. — Отчёт. Она вернулась на своё место. Он сел напротив. Они начали работать. Но что-то между ними изменилось. Как будто они только что пересекли ещё одну черту. Черту, с которой нет возврата. И оба знали это. И оба приняли. Ночь накрыла Хогвартс тихо и незаметно. Дождь, который барабанил по крыше весь день, наконец стих, и за окнами воцарилась та особенная, влажная тишина, которая бывает только после долгого мартовского дождя. В гриффиндорской спальне было темно. Лаванда и Парвати спали — она слышала их ровное дыхание за пологом. Джинни, кажется, тоже спала — её кровать стояла у окна, и в лунном свете, пробивавшемся сквозь шторы, было видно, как рыжие волосы разметались по подушке. Гермиона лежала без сна, глядя в потолок. Она не могла уснуть. Не после сегодняшнего. Не после того, что он сказал в лаборатории. «Он вызывает меня. На пасхальные каникулы». Она знала, что это значит. Знала, что его ждёт. Волдеморт. Круциатус. Боль. Унижение. И она ничего не могла сделать. Только ждать. Только надеяться, что он вернётся. Она закрыла глаза. Попыталась расслабиться. И вдруг — слёзы. Горячие. Быстрые. Они потекли по её щекам, и она не сразу поняла, что это не её слёзы. Это были его. Он плакал где-то там — в слизеринских подземельях, или в Выручай-комнате, или ещё где-то, где можно спрятаться, — и его слёзы текли по её щекам, как будто они были одним человеком. Может быть, так и было. Может быть, связь уже сделала их чем-то большим, чем два отдельных человека. Она не пыталась остановить эти слёзы. Они были его. Они были частью его боли, его страха, его отчаяния. И она принимала их. Потому что не могла иначе. Потому что если она не могла быть рядом с ним физически — она могла хотя бы разделить его слёзы. — Гермиона? Голос Джинни прозвучал тихо, но в ночной тишине он был отчётливым. Гермиона вздрогнула и повернула голову. Джинни стояла у её кровати — босая, в ночной рубашке, с растрёпанными волосами. Её лицо в лунном свете было встревоженным. — Ты плачешь, — сказала Джинни. Это был не вопрос. — Я... — Гермиона коснулась своей щеки. Мокро. — Это не я. То есть... это я, но не... — Не ты, — закончила Джинни. — Малфой. — Она не спрашивала. Она знала. После всего, что она видела за эти недели — после письма, после больничного крыла, после того, как она помогла нести Гермиону в замок, — она знала. — Да, — сказала Гермиона. — Он... ему плохо. Очень плохо. И я чувствую это. Всё. Каждую слезу. Джинни молча села на край кровати. Не спрашивая разрешения. Просто села, поджав ноги, и взяла Гермиону за руку. — Расскажи, — сказала она. — Если можешь. И Гермиона рассказала. Не всё — она не могла рассказать про Шкаф, про задание, про Волдеморта, — но достаточно. Про письмо. Про то, что его вызывают. Про то, что ему страшно. Про то, что она боится, что он не вернётся. Про то, что она не знает, что делать, и это незнание разрывает её изнутри. Джинни слушала молча. Не перебивала. Не давала советов. Просто держала её за руку и слушала. А когда Гермиона замолчала, она сказала: — Знаешь, я никогда не думала, что скажу это о Малфое. Но он... он держится за тебя. Я видела это. В тот вечер, когда ты потеряла сознание, — он смотрел на тебя так, будто ты была единственным, что у него есть. И, кажется, так и есть. — У него есть семья, — сказала Гермиона. — Родители. — Родители, которые сейчас не с ним. Отец в Азкабане. Мать под домашним арестом. Кто у него есть здесь? Крэбб и Гойл? Пэнси, которая любит его, но не понимает? Снейп, который смотрит на него как на инструмент? У него никого нет, Гермиона. Кроме тебя. И, может быть, это несправедливо. Может быть, это слишком большой груз для одного человека. Но ты справляешься. Ты всегда справляешься. — Я не справляюсь, — сказала Гермиона. — Я лежу здесь и плачу его слезами. Я не могу ему помочь. Я не могу защитить его. Я даже не могу подойти к нему сейчас. Потому что мы договорились — на людях холодная вежливость. Никаких взглядов. Никаких прикосновений. Я сама это предложила. И теперь ненавижу себя за это. — Но вы договорились не просто так, — сказала Джинни. — Вы сделали это, чтобы защитить друг друга. Чтобы никто не заподозрил. Чтобы он — Волдеморт — не узнал. Это правильно. Даже если больно. — Правильно, — повторила Гермиона. — Но от этого не легче. — Не легче, — согласилась Джинни. — Но ты не одна. У тебя есть я. И Гарри. И даже Рон, хотя он всё ещё дуется. Мы с тобой. Всегда. — Она сжала её руку. — А Малфой... он вернётся. Я не знаю, откуда у меня эта уверенность. Но он вернётся. Потому что у него есть ты. А ты — Гермиона Грейнджер. Ты не сдаёшься. И он не сдастся. Ради тебя. Гермиона не ответила. Просто смотрела на Джинни — на её рыжие волосы, на её веснушчатое лицо, на её глаза, полные решимости, — и чувствовала, как что-то внутри неё — то самое, что было сжато в тугой узел, — начинает понемногу расслабляться. Она не была одна. У неё была Джинни. У неё был Гарри. У неё был он. И, может быть, этого было достаточно. Может быть, этого было больше, чем у большинства людей. — Спасибо, — сказала она. — Не за что, — сказала Джинни. — А теперь попробуй уснуть. Ты выглядишь так, будто не спала неделю. И, кстати, — она кивнула на мокрую подушку, — если он будет плакать каждую ночь, я принесу тебе водонепроницаемую наволочку. У меня есть одна. Подарок от Фреда и Джорджа. Они клялись, что она выдержит даже слёзы Хагрида над мёртвым акромантулом. Гермиона невольно фыркнула — коротко, тихо, но это был почти смех. — Ты невозможна, — сказала она. — Я знаю. — Джинни улыбнулась. — Это у нас семейное. Спи. Она встала, поправила одеяло Гермионы и пошла к своей кровати. Уже засыпая, Гермиона чувствовала, как его слёзы всё ещё текут по её щекам. Но теперь они были не такими горькими. Как будто где-то там — в подземельях, или в Выручай-комнате, или где бы он ни был — он тоже почувствовал, что не один. И, может быть, это помогло. Может быть, ему стало хоть немного легче. Она надеялась на это. ——— Утро среды выдалось серым и промозглым. Мартовский ветер гулял по коридорам Хогвартса, задувал в щели окон, и в подземельях, где находилась их лаборатория, было холоднее обычного. Гермиона пришла первой — как всегда. Разложила пергаменты, проверила котлы, записала последние показатели. Зелье в колбе мерцало ровным серебристым светом — стабильное, идеальное, завершённое. Она смотрела на него и думала о том, что сегодня их последний день перед каникулами. Последний день перед тем, как он уедет в Мэнор. Последний день перед тем, как всё изменится. Он вошёл без стука. Мантия полетела на стул, рукава закатаны до локтей. Он был бледен — бледнее, чем вчера, — и под глазами залегли тени, которые она не видела с самого начала их проекта. Он не спал. Она тоже. Они оба провели эту ночь без сна — она знала это, потому что чувствовала его боль, его тревогу, его страх. Они пульсировали в левом предплечье, в груди, в висках. Они были везде. — Последний день, — сказал он, садясь напротив. Голос был ровным, но она слышала в нём что-то, похожее на трещину. — Последний, — сказала она. — Отчёт почти готов. Осталось только подписать. — Ты уже подписала? — Нет. Ждала тебя. Он взял перо. Покрутил в пальцах. Посмотрел на пергамент — на их имена, которые стояли рядом: «Грейнджер и Малфой». Она знала, о чём он думает. О том же, о чём и она. Что этот отчёт — последнее, что они сделали вместе. Что завтра он уедет. Что они не увидятся две недели. Что за эти две недели может случиться всё что угодно. Дверь открылась. Слизнорт вплыл в лабораторию без предупреждения — как всегда, сияющий, как всегда, с блестящими глазами. — Мои дорогие! — Он всплеснул руками. — Последний день перед каникулами, а вы уже здесь! Я всегда говорил: истинный талант не знает выходных. Как продвигается отчёт? — Готов, профессор, — сказала Гермиона. Она подвинула к нему пергамент. — Здесь всё. Теоретическое обоснование, методика, результаты, выводы. Мы закончили. Слизнорт схватил пергамент и пробежал глазами. Его лицо озарилось — он выглядел так, будто держал в руках не студенческий отчёт, а как минимум Нобелевскую премию по магии. — Потрясающе! — воскликнул он. — Просто потрясающе! Это же настоящий научный труд! Вы понимаете, что вы создали? Вы не просто сварили зелье — вы открыли новую главу в истории эмпатической магии! Я немедленно отправлю копию в Министерство! И, разумеется, после каникул мы обсудим ваше будущее. Великое будущее! Я в этом не сомневаюсь! Он ещё раз всплеснул руками, рассыпался в похвалах и выплыл из лаборатории, оставляя за собой шлейф дорогого одеколона и самодовольства. Дверь закрылась. Тишина. Они остались одни. Драко смотрел на дверь, за которой исчез Слизнорт. Потом перевёл взгляд на неё. Его лицо было серьёзным — без обычной усмешки, без масок. — Если я не вернусь... — начал он. — Ты вернёшься. — Послушай. — Он подался вперёд, и его голос стал твёрже. — Если я не вернусь — ты знаешь, что делать. Связь — это не только боль. Она может быть оружием. Если я умру, ты почувствуешь это. Ты поймёшь, что он... что они... — Он осёкся. — Ты поймёшь, что случилось. И ты будешь знать, кто это сделал. — Я не хочу это слушать, — сказала она. Голос дрогнул, но она заставила себя продолжать. — Я не хочу говорить о твоей смерти. Ты вернёшься. Ты обещал. — Я знаю. — Он отвёл взгляд. — Но я хочу, чтобы ты была готова. Если что-то пойдёт не так. Если он заподозрит. Если он узнает о связи. Если он... — Он замолчал. Провёл рукой по лицу. — Я не хочу оставлять тебя. Ты понимаешь? Я не хочу. Но у меня нет выбора. — Я знаю, — сказала она. — Я готова. Но ты вернёшься. Ты слышишь? Ты вернёшься. Потому что я не приму другого ответа. Он посмотрел на неё. Долго. Как будто запоминал её лицо. Как будто хотел унести его с собой — туда, где не будет никого, кроме тьмы. — Ты невозможна, — сказал он. — Ты повторяешься. — Потому что это правда. — Он чуть усмехнулся — не весело, а горько. — Я не верю, что вернусь. Но я верю тебе. Ты — единственное, во что я верю. Она не ответила. Просто смотрела на него. А потом они подписали отчёт. Его имя рядом с её. Последнее, что они сделали вместе перед разлукой. Она знала: это только начало. Или конец. Кто знает. Кто теперь вообще что-то знает. Вечер опустился на Хогвартс тихо и незаметно. Мартовское небо было затянуто облаками — ни звёзд, ни луны, только тяжёлая, давящая темнота. Ветер, холодный и резкий, гулял по коридорам, задувал в бойницы, трепал флаги на башнях. Замок затихал — студенты разъезжались на каникулы, и в коридорах становилось всё меньше шагов, всё меньше голосов. Хогвартс пустел. И вместе с ним пустело что-то внутри неё. Она поднялась на Астрономическую башню первой. Не потому что он опаздывал — он пришёл бы вовремя, она знала, — а потому что ей нужно было побыть здесь одной. Попрощаться с этим местом. С этими стенами. С этими звёздами, которые сегодня спрятались за облаками. Она стояла у парапета, опершись на холодный камень, и смотрела в темноту. Ветер трепал её волосы, выбившиеся из косы, забирался под мантию, но она не замечала холода. Она думала о нём. О том, что завтра он уедет. О том, что она не увидит его две недели. О том, что за эти две недели может случиться всё что угодно. Шаги. Она услышала их раньше, чем он появился. Медленные. Тяжёлые. Не такие, как обычно. Он поднимался по лестнице, и каждый шаг отдавался в висках, как удары метронома. Она не обернулась. Просто стояла и смотрела в темноту, и ждала, пока он подойдёт. Он остановился рядом. Близко — ближе, чем требовали их правила. Их плечи почти соприкасались, и она чувствовала тепло его тела даже сквозь холодный мартовский воздух. От него пахло лабораторией — сушёными травами, серебром, — и чем-то ещё, чем-то, что было только его. — Я буду чувствовать тебя, — сказала она. Голос прозвучал тихо, но в тишине башни каждое слово было слышно. — На расстоянии. Как сейчас. Ты уедешь в Мэнор, я останусь здесь, но связь не исчезнет. Я буду знать, когда тебе больно. Я буду знать, когда ты не спишь. Я буду знать... всё. — Боль? — спросил он. Голос был глухим, как из-под земли. — Всё, — сказала она. — Боль. Страх. Сны. Я буду чувствовать всё. И ты тоже. Он повернулся к ней. В темноте его лицо казалось высеченным из мрамора — бледное, с резкими тенями под скулами. Но глаза были живыми. Серыми. Глубокими. И в них было что-то, от чего у неё перехватило дыхание. — Если связь перейдёт на третью стадию, пока меня не будет... — начал он. — Я знаю. — Ты готова? Она посмотрела ему прямо в глаза. — Нет, — сказала она. — Я не готова. Я никогда не буду готова. Но я не хочу, чтобы ты останавливался. Я не хочу, чтобы ты боялся. Ты должен сделать то, что должен. А я... я буду здесь. Ждать. Чувствовать. Надеяться. Он протянул руку. Медленно. Осторожно. Как будто боялся, что она исчезнет, если он прикоснётся. Его пальцы — холодные от ветра, но такие знакомые — коснулись её скулы. Она не отшатнулась. Не отвела глаз. Просто стояла и чувствовала, как его прикосновение разливается теплом по всему телу. Как связь отзывается на это прикосновение — не болью, а чем-то другим. Чем-то, что было больше, чем боль. Чем-то, чему она пока не могла дать имя. — Гермиона, — сказал он. Не «Грейнджер». Её имя. Впервые — вот так, без масок, без притворства. Просто её имя, произнесённое его голосом. Она закрыла глаза. По щеке скатилась слеза — одна-единственная, горячая, — и упала на его пальцы. Он вздрогнул, но не убрал руку. Наоборот — придвинулся ближе. Его ладонь легла на её щёку, и большой палец осторожно, почти невесомо стёр слезу. — Не плачь, — сказал он. Голос был хриплым, сломанным. — Пожалуйста. Я не могу... я не вынесу, если ты будешь плакать. — Я не могу остановиться, — сказала она. Слёзы текли по щекам — уже не одна, а много, и она не пыталась их сдержать. — Я не хочу, чтобы ты уезжал. Я не хочу, чтобы ты возвращался туда. Я не хочу, чтобы тебе было больно. Я не хочу... — Я знаю. — Он прижался лбом к её лбу. Его дыхание было неровным, частым. — Я тоже. Я тоже не хочу. Но я должен. Понимаешь? Должен. Ради матери. Ради... ради нас. Если я не сделаю этого сейчас, он убьёт её. И меня. И тогда у нас не будет даже шанса. А так... так у нас есть шанс. Маленький. Крошечный. Меньше шести процентов, помнишь? Но он есть. — Я помню, — прошептала она. — Меньше шести процентов. Ты сказал, что это не надежда, а погрешность. Но я всё равно надеюсь. Я всегда надеюсь. — Я знаю. — Он чуть усмехнулся — горько, но нежно. — Ты всегда надеешься. Это меня и держит. Твоя надежда. Твоё упрямство. Ты. Она открыла глаза. Их лица были так близко, что она видела каждую ресницу, каждую тень, каждую трещинку на его губах. Его рука всё ещё лежала на её щеке. Его лоб всё ещё прижимался к её лбу. И в этот момент — в этот единственный, бесконечный момент — не было ни войны, ни метки, ни Шкафа, ни Волдеморта. Были только они. Двое. На Астрономической башне. В темноте. — Возвращайся, — сказала она. — Слышишь? Возвращайся. Ты обещал. — Я помню. — Он убрал руку. Медленно. Нехотя. Как будто каждое движение причиняло ему боль. — Я вернусь. Не знаю как, но вернусь. Потому что ты — единственное, ради чего стоит возвращаться. Он отступил на шаг. Потом ещё на один. Его лицо снова стало непроницаемым — маска, которую он надевал перед всеми. Но она знала: перед ней он не мог притворяться. Не до конца. Связь выдавала его — каждую эмоцию, каждую дрожь, каждое слово, которое он не произнёс. — Спокойной ночи, Гермиона. — Спокойной ночи, Драко. Он развернулся и пошёл к лестнице. Его шаги отдавались от каменных плит — ровные, размеренные, как метроном. Она смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в темноте. А потом она осталась одна. На башне. В темноте. Под облаками, которые скрывали звёзды. Ветер выл. Холод пробирал до костей. Но она не двигалась. Просто стояла и чувствовала, как его боль удаляется вместе с ним — глухая, тянущая, уже привычная. Но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Тёплое. Острое. Живое. Что-то, что не исчезнет, даже когда он будет за сотни миль отсюда. Что-то, что останется с ней навсегда. Она прижала ладонь к амулету. Тёплый. Живой. Связь гудела — тихо, ровно, как сердцебиение. Она не знала, что будет дальше. Не знала, вернётся ли он. Не знала, переживут ли они эту войну. Но она знала одно: что бы ни случилось, она будет чувствовать его. Всегда. До самого конца. И, может быть, это было самое страшное. И самое прекрасное. Одновременно.