Минимальный профиль

— Если мы будем сотрудничать, то вы соизволите отдать мне ту маленькую папку для начала? Подходить к Ю Джунхеку мне хочется меньше всего. Приучаю себя к мысли, что при высоком положении в полиции его нужно использовать. Других нитей я не вижу. Ю Джунхек смотрит прямо. — Пока что от тебя один вред. Этот ровный тон напоминает насмешку. Стиснув кулаки, выдавливаю из себя улыбку. — Пожалуйста? Я буду вести себя хорошо. — Не верю. Ненавижу его. К черту вежливое обращение. — Посмотри на этой с другой стороны. Много ли свидетелей согласны сотрудничать? Стараюсь поладить с этим парнем изо всех сил. Но эта скотина только на мгновение взгляд поднимает. — У меня есть копии каждого допроса. Поэтому мне и нужно сотрудничество с тобой! Ю Джунхек та еще непробиваемая стена. Улыбку держать все сложнее. — И как давно? Зачем-то же понадобилось допрашивать меня. А он продолжает смотреть как на идиота. — Потому что я не доверяю тебе. Взаимно. В недовольстве выхожу, хлопнув дверью. Плевать на громкий звук. Плевать на то, что могу получить выговор от вышестоящих. — Эй... Дежурный непривычно оказывается в коридоре. С мысли сбивает — да и сам стоит в неловкости. Через секунду хмыкает. — Вот это ты правильно сделал. — Что правильно? — Ты ведь уволиться хотел? А капитан этот легко найдет причину. Нервно улыбаюсь. Как-то это немного несвоевременно. Совсем чуть-чуть, правда? — Что-то он не спешит. Дежурный рукой машет, подмигнув. — Подожди пять минут — и из участка тебя тут же проводят. *** Из участка так и не выводят. Однако исход этот был бы благоприятен для многих. Начинается смена. Пора приступать к работе, раскладывая дела снова и снова. Как робот, отключая поток мыслей. Не задумываться. Не подсматривать. Просто выполнять работу. Скучно? Идеально. От входящего вызова папка падает из рук. Рингтон стоит в ушах, пока я спешно поднимаю папку. В процессе отвечаю. — Можешь говорить? Обычно Бихен не говорит столь серьезно. Я оглядываюсь. — Не уверен. Сейчас я на работе, между стеллажами. — А коллеги твои где? — перебивает он. Что-то определенно идет не так. Пора бы к этому привыкнуть. — Выполняют свою работу, конечно. Что им еще делать? — Забейся в угол. Никакой громкой связи. Будто раньше она была разрешена. Тон Бихена крайне непривычен. Прямые вопросы, команды — и ничего за ними. Он напряжен, а мне только в радость. Не только мне разбираться со всем. Папку оставляю в руке. Отхожу ближе к стене между стеллажами — те тянутся достаточно далеко. Меня легко упустить. Надеюсь, так и будет. Периодически поглядываю в сторону прохода. — Начинай. Теперь Бихен медлит. Выдыхает: — Кости принадлежат Кан Мисон. — Это имя ни о чем не говорит. — Та семья, за которую ты мне высказывал. Оно принадлежало матери. Замираю. Глупо было бы предполагать, что у троих дочерей совсем не было отца. Дети не появляются из ниоткуда. Случайная ли связь? Или один мужчина? — Подожди. А какая фамилия у дочерей? Не знаю, зачем на даннам этапе мне это информация. Только стучу пальцами по папке. Волнительно. — У всех одна. Юн. Нити начинают переплетаться друг с другом. — А что с отцом случилось? — Умер. — Бихен. — Да-да, ты любишь задавать вопросы, а мне приходится отвечать на каждый, — фыркает он. Вот теперь узнаю его привычного. — Официально — пропал без вести. В деле Юн Наби тоже числится «пропала без вести». Какое-то родовое проклятие, не иначе. — А зовут как? — Не слишком много вопросов? — В самый раз — никто же мне не раскрывает все детали. Бихен хмыкает. — Разузнай сам, если так любопытно. На этом он завершает вызов. Надо же, не пытается меня остановить. Словно отправляет действовать, смирившись. Никаких напоминаний быть незаметным — и потому расслабиться не получается. Я уже привык к иным условиям. Действовать не спешу. На месте стою так долго, что, наконец, меня обнаруживают. Тот общительный коллега подходит, по плечу хлопает да уточняет, все ли в порядке. Не знаю. — В полном. Улыбнуться? В другой раз. Пусть коллега продолжает смотреть, беспокоясь. Пусть только пожимает плечами и говорит, что я могу отдохнуть. Было бы прекрасно. Наверное. Какое имя упомянул Бихен? Кан Мисон? Сверяюсь с папкой в руках. Из головы вылетает, куда необходимо отнести. Затем — в который раз ищу нужный стеллаж. Ориентироваться со временем становится проще. Коллеги привыкают ко мне, обращают все меньше внимания. Это должно быть на руку. Должно. Почему эта смена положения столь сильно выбивает из колеи? Дело Кан Мисон находится быстро. На этот раз никто не спешит вырвать папку. Мне по-прежнему нельзя читать, и я вновь отхожу к стене. Вновь периодически поглядываю в сторону прохода. Итак, Кан Мисон. Очередная пропавшая без вести. Им стоит обновить свои записи в архиве. Больше не актуальны. Дата рождения. Имена родителей. Краткая сводка о жизни. Имена мужа и детей — запоминаю. Его зовут Юн Чжинхе. И его дело тоже необходимо найти. Продолжаю читать. Обстоятельства пропажи: она не выходила из дома несколько дней. Соседи начали подозревать что-то на третьи сутки — забывать не стоит, что здесь каждый на виду. В том числе и мне. Бросаю взгляд в сторону. По-прежнему никого. Прекрасно. Соседи стучались. Хотели зайти, проведать. Задокументировано, что в доме горел свет по вечерам — и соседи пытались войти в те часы. Свет не прекращал гореть, но никто не отвечал. Были ли видны силуэты в окнах? «Окна были зашторены». Кто бы сомневался, что не возникнет очередная преграда. Когда полицейские прибыли, то свет в доме продолжал гореть. Им пришлось войти — но никого обнаружено не было. Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал, кроме окружившую дом тишину. Дело было закрыто из-за недостатка улик и по истечению срока. Так в общих чертах гласит дело. В голове мысль лишь одна: искали они недостаточно. Слишком поверхностно. Как будто кто-то постарался прикрыть под обычным исчезновением. Дом обустроен так, что у него нет запасных выходов. Никаких подвалов. Никаких подкопов. Все открыто — к моему сожалению. А семья будто исчезла по щелчку. Я кое-что упускаю. Дом обследован мной тщательно, но нет ни одной фотографии Юн Чжинхе. Ни на одной из полок, ни на одной семейной фотографии. Неужели обследован недостаточно? Ставлю папку на место. Спешно направляюсь искать папку на имя Юн Чжинхе, забывая про собственную безопасность. Там — та же самая история без каких-либо деталей. Что важнее. На двух других дочерей ничего нет. *** По возвращению домой сажусь в середине комнаты — прямо на принесенный матрас. Складываю руки на груди, оглядываю по-прежнему незнакомый дом. Детали не складываются в одну общую картину. А спрашивать — у кого? В голову стреляют воспоминания: Бихен говорил, что одна дочь осталась в деревне, другие две уехали. На единственную хранятся данные и шкатулка с ее именем. Старушка же заметила, что семья мертва. За троих человек из пяти можно так говорить? Есть не менее важный вопрос. Почему Юн Чжинхе вычеркнули из жизни? Он указан в деле. Его пропажа полностью совпадает с пропажей Кан Мисон. Что-то личное? Если Юн Чжинхе до последнего жил с семьей, то его бы задело отсутствие напоминаний о себе. Словно он кто-то посторонний. Но исчезают они вместе. Голова становится тяжелой от размышлений. Падаю на матрас с мыслью, что детали меня не должны волновать. Нужно всего лишь жить. Тихо, мирно и не привлекая внимание. *** Днем я отправляюсь на поиски старушки. А та стоит, словно знала, что я приду. Словно чувствовала — и улыбается. Первой приглашает пройти за собой по деревне. Но ни о чем не рассказывает. Сжимаю кулаки. На меня здесь тоже смотрят меньше. Ко мне привыкают точно везде, пусть и не до конца. Не уверен, к лучшему или нет. Пока что это позволяет спрашивать спокойнее: — Что произошло восемьдесят лет назад? Дело не только в одном человеке. Возможно, не в одной семье. Старушка улыбается, заводит в парк. Торопить с ответом — как всегда — невежественность. Сжатые кулаки приходится прятать за спину, пока мы неторопливо идем по тропинке. — Хорошая погода сегодня, не так ли? Она не спешит отвечать. Вглядываюсь в небо — безоблачно. Дует прохладный ветер, достаточно тепло. В парке едва ли слышно остальных. Но все эти детали меня не волнуют. — В тот день была такая же погода? — Кто знает? — старушка плечами жмет. — В последний раз я видела Юн Наби при такой же погоде. Мы гуляли вместе, прямо как с тобой сейчас. Оглядываюсь. Нас могут слышать, внимание обращать. Но дело столь далекое и не актуальное больше не должно интересовать никого. Пробую неловко. Снова: — Она говорила что-то? — Она много о чем говорила — а о чем именно, я уже вспомнить и не смогу. Старушка улыбается. То ли вспоминает, то ли насмехается надо мной. Ставлю на второе. Так продолжаться не может. — Что именно с ней произошло? — Разве же я знаю? Слышала лишь то же, что и остальные в деревне. Сжимаю кулаки. — Но вы знаете, что она не пропавшая без вести. И тон мой становится холоднее. Старушка останавливается. Оборачивается без прежней улыбки. — Я знаю, что она хотела пропасть. В эту минуту ее глаза будто широко открыты. Будто абсолютно серьезны и — всматриваются. Что-то отыскивают, проворачивают. Невольно натягиваю рукава на запястья, воротник — на шею. — Подобное желание не возникает с ровного места. — А разве место ровное? Полагаю, ты уже нашел достаточно — иначе не пришел бы меня проведать. Ей будто бы одиноко. Она будто играет со мной. Тянет все намеренно, и выхватить удается лишь жалкие крупицы. Потому: — Я не нашел ответов. Губы поджаты, голова опущена. Но старушка не прекращает смотреть на меня. Через секунду ее глаза прикрыты вновь. — Не каждый ответ должен быть найден, не считаешь? Она продолжает идти по тропинке. Я остаюсь на месте. Больше спрашивать не у кого. *** На фотографии не написаны имена. Остается лишь предполагать, кто из дочерей Юн Наби. Не то; беру шкатулку с ее именем и провожу пальцами. Она хотела пропасть. У нас определенно есть нечто схожее. Давящее. Вынуждающее губы в улыбке растянуть. Желание пропасть у каждого свое — и здесь остается лишь догадываться. Шкатулка не даст мне ответов. Вещи не умеют передавать слова их владельцев. И это определенно к лучшему. Скомканный листок бумаги где-то в кармане. Тогда я спрятал в спешке. Достать сейчас самое время. Чтобы разорвать на кусочки и выкинуть. Эта история тоже не должна быть рассказана. *** Ю Саны по-прежнему нет в участке. Спрашиваю чуть ли не каждый день, и это становится странным. Бывают ли столь долгие засады? Будто устанавливается постоянная слежка. Даже у Бихена и Енги есть время отдохнуть от меня. Возможно, и от других дел — если они есть. По крайней мере в нашу последнюю встречу они не выглядят уставшими. Не уверен, что все идет как надо. Не уверен и в том, к кому обратиться. Самостоятельно пробраться никуда не удастся — ключ-карту не выдают при моем положении. Я спрашивал. Много раз. Несправедливо. У коллег из моего же отдела он есть. С их помощью удается проходить по прямой через кабинеты. Остальное — с разрешения. Выдыхаю шумно, прижавшись лбом ко стене. Что бейся, что ни бейся — ничего не изменится. Удручает. Вдруг кто-то уточняет: — Вопросы остались, новичок? И я едва ли не отзываюсь, голову подняв. Но ничей взгляд ко мне не обращен. Нет; сотрудник смотрит на другого, который неуверенно кивает. Человек крепкого телосложения сжимается весь. Бормочет что-то — и сотрудник вздыхает. Говорит, что начнет тогда все по порядку. И я вслушиваюсь. Новое лицо в отделе — всегда маленькое событие. В деревнях — особенно. Два новых человека менее чем за месяц? И правда повод. Они уходят. Мне нельзя их упустить. Новое лицо — это тот, кто не читал мое дело. Тот, у кого определенно есть рабочие преимущества. Выданная форма выдает. Такой шанс нельзя упускать. И нельзя попадаться. Никому. Хоть передвигайся, слившись со стеной. Вслушивайся, дожидайся, когда новичка отпустят. С надеждой шаткой, что не зайдут ни в одну закрытую дверь. К сожалению, мне не везет. Надежда рушится на глазах за долгую секунду. С новичком удается столкнуться лишь через пару дней. В коридоре, пока остальные проходят мимо. Намеренно столкнувшись, чтобы завязать диалог. — Прошу прощения, — бормочет новичок. Сжимает кулаки, трет затылок — от волнения он активно жестикулирует. Потому с ростом высоким выглядит маленьким. — Я погрузился в мысли. — Прошу прощения. Я не следил за дорогой. Установить дружеский контакт важно. Новичок без того весь на нервах. — Тогда... я пойду? Не хочу доставлять больше проблем. У него на плечах погоны офицера. — Подождите. Раз уж мы столкнулись, то можете мне помочь? — Конечно! Что стряслось? — отвечает он, едва я закончил вопрос. Начинает терзать совесть. Заглушаю ее в зародыше. Пожимаю плечами и бросаю взгляд на папку в руке — ношу ее специально с собой. — Кто-то не записал номер одной свидетельницы. Мне нужно обновить данные. У него должен быть доступ. Если то преступление доходит до деревни, то их не может не быть в этом участке. Продолжаю давить: — Ее зовут Чон Хивон. И она важна для дела. Доверенное лицо Уриэль. В моих словах почти нет лжи. Новичок двигается неуверенно, но предлагает пройти за ним. Сжимаю кулак до боли, чтобы не выдать радость. Пока я держусь позади офицера с папкой в руках — я сливаюсь с системой. Меня не заметят. Правда, в кабинет мы попадаем не сразу. Новичок забывает дверь от собственного. Хлопаю по плечу. — Ничего. Всем нужно привыкнуть. И он слегка улыбается. Точно плечи расправляет, дыша свободнее. Он открывает дверь, предлагает пройти первым. Всматриваюсь, пока дверь не будет закрыта. Прекрасно. Мы наедине. Новичок проходит к компьютеру. — Напомните ее имя? — Чон Хивон. Он кивает. Раздается звук клавиш. — Когда примерно открыли дело? Хмурюсь, припоминая даты. И не верится, что прошло всего ничего: — Пару месяцев назад. Не здесь — в городе. — Такие дела относятся к нам? Новичок озадачен. Отвечаю ему улыбкой кривой: — Я тоже был удивлен. Наконец, он находит номер. Поблагодарив, открываю папку, записываю на специально подготовленный лист, вырванный из блокнота. Нельзя его потерять. Потому прокручиваю в голове цифру за цифрой. По кругу. — Могу ли еще о чем-то попросить? Новичок затылок чешет. Снова. Но — уже более открыто. — Конечно. Спрашивайте. — Можно свериться с материалами дела? Не хотелось бы, чтобы всплыла очередная ошибка в данных. Ответ он дает не сразу. Смотрит, словно оценивая. Но ему по-прежнему известно обо мне ничего. Для него любой сотрудник здесь старший коллега — и нужно выжимать возможность до конца. Он отступает, приглашая присесть за компьютер. Затаиваю дыхание, не в силах поверить. Передо мной открываются все подробности заново. И я забываю бросать взгляд на папку, якобы сверяясь. Жадно вчитываюсь в строки. Мои знания совпадают с записями. А затем — раздается резкий голос. — Ким Докча. Ю Джунхек хватает грубо за шею, дергает изо стола. Папка едва не выпадает из рук, и в первую секунду я теряюсь. Оборачиваюсь. Гневный взгляд встречается с моим таким же. — Что-то не так, капитан? — С тобой все не так. Кто бы сомневался. Под его хваткой неуютно. Больно чертовски. Я же усмехаюсь в лицо, терпя упрямо. — Вламываться в чужие кабинеты невежливо. — А твои действия — превышение должностных полномочий, которые я не могу допустить. — Значит, следишь за мной? Не знал, что тебе нравится подобное. — Не нравится. Но за тобой нужен глаз да глаз. Ю Джунхек мрачнее тучи. Вздергивает, как котенка, и я шиплю. Он оборачивается к новичку, который прижался к стене, притихший. Говорит: — Запомни это лицо. Запомни, что этому парню запрещен доступ к материалам дела. К любым — даже самым незначительным. — Запомнил, капитан. Ю Джунхек по-прежнему не удовлетворен. Поворачивается вновь ко мне. — А тебе я спешу напомнить, что у свидетеля нет привилегии читать материалы дела. — У тебя, к слову, тоже. Только тебе почему-то это не мешает. Избранным себя считаешь? Хватка становится крепче. Приходится стиснуть зубы. Усмехнуться шире: — Тяжело правду признать? — Тяжело сидеть тихо? — Ты прав: тяжело. Не заметил с первого дня? Может, на основе этого добьешься моего увольнения? Тогда я и вовсе в участок пройти не смогу. Ю Джунхек поджимает губы Ю Джунхек отпускает меня и спешно уходит. Как же ему не терпится от меня избавиться. Кто бы сомневался. Потираю шею, прохожу вперед. Новичок беспокоенно осматривает меня. Совесть грызет изнутри. — Прошу прощения, что подставил. Он опускает взгляд в пол. — Прошу прощения, что не смог помочь. Что? — Не стоит. Тот парень верно сказал: мне запрещено. — Однако в ваших глазах стояла мольба. Я не смог отказать. А сейчас, боюсь, вам лучше выйти из кабинета в ближайшую минуту. Верно. Ю Джунхек не будет церемониться с новичком. Скотина. На выходе оборачиваюсь на новичка. С подобным подходом работа поглотит его после первого же преступления. Я вдруг шепотом замечаю: — Берегите себя, офицер. И — выхожу.