Стерильный бред

Разбитые зеркала

Мизи Ли сидела на полу, забившись в угол, и закрывала уши руками. Из её глаз непрерывным потоком лились слёзы. — Хватит! Пожалуйста, Хёна, выключи это! Я не хочу видеть! — умоляюще кричала девочка, содрогаясь от рыданий. — Мне больно, прекрати! Хёна даже не шелохнулась. Она стояла посреди бокса, скрестив руки на груди, и её взгляд был твёрдым, как обсидиан. Никакой жалости, никакого утешения, к которому Мизи привыкла за последние недели. Время нежностей истекло в тот момент, когда Иван Крейц принёс ей архитектурные схемы лечебницы. — Смотри, Мизи. Смотри и запоминай, — Хёна схватила девочку за запястье и силой заставила поднять голову, указывая на мерцающий экран. — Это то, что система делает с каждым, кто удваивает слабость. Ты хочешь сидеть здесь и плакать? Хочешь, чтобы Тилл Райт продолжал гнить в своём боксе, прикрывая твою трусливую задницу? Он вернулся к Крейцу, потому что панически боится за тебя! Потому что знает: снаружи ты сдохнешь в первые пять минут! Каждое слово Хёны било наотмашь, разбивая хрупкие иллюзии Мизи. — Тилл… Тилл вернулся из-за меня? — Мизи задохнулась от подступившего кома, её зрачки лихорадочно задрожали. — Да! Он ломает себя, превращается в послушное ничтожество, лишь бы Крейц держал тебя в живых! — Хёна наклонилась к самому её лицу. — Если ты хочешь спастись, если хочешь вытащить Тилла, у тебя есть только один выход — повзрослеть прямо сейчас. Вытри эти грёбаные слёзы. Вставай и учись драться. На воле не будет стерильных палат. Там будет ад, и ты обязана стать его частью, чтобы выжить. Мизи замерла. Шок от услышанного медленно вытеснял панику. В её янтарных глазах, где раньше плескалось лишь детское отчаяние, впервые за долгое время прорезалась жёсткая, каноничная решимость. Она рвано выдохнула, укусила губу до крови и, опёршись о металлическую стену, медленно поднялась на ноги. Она больше не плакала.

Подземная селекция

Пока в медицинском крыле Хёна ломала и заново собирала психику Мизи, Иван Крейц занимался холодной, хирургической селекцией в центральном архиве. Его пальцы порхали над клавиатурой главного терминала лечебницы, обходя защитные протоколы с помощью личных кодов Луки. На экран выводились личные дела десятков пациентов седьмого блока. Иван действовал быстро и безжалостно. Он отсеивал тех, чья нервная система была безвозвратно уничтожена калибровкой, оставляя только тех, у кого оставался шанс на адаптацию во внешнем мире. Вместе с Хёной они выделили двенадцать человек. Дети с сохранным когнитивным фоном, способные перенести экстренную эвакуацию. Иван методично входил в каждую медицинскую карту и менял параметры. Он занижал их текущие показатели вокала, прописывал им фантомные хронические заболевания и ставил отметки о «низком потенциале». Для системы Луки Веста эти пациенты становились балластом, не представляющим интереса. Иван сознательно прятал их в слепую зону, готовя к тому, что во время пожара их боксы откроются первыми. «Система слепа к тому, что считает мусором… — мысленный поток Ивана был холодным и расчётливым, пока строки кода отражались в его янтарных глазах. — Лука ищет заговоры среди сильных. Он следит за Тиллом, он следит за мной. Он никогда не посмотрит на тех, кого я официально признал браком. Хёна сделает из Мизи Ли бойца, я обеспечу технический коридор. Но Тилл… Тилл всё ещё цепляется за свои оковы. Мне нужно, чтобы он увидел изменения в Мизи. Мне нужно, чтобы его страх трансформировался в его каноничную ярость. Только тогда огонь, который я зажгу, не сожжёт его самого». Иван закрыл терминал, забирая инфо-капсулу с изменёнными логами. На его шее всё ещё горел шрам от укуса Тилла, напоминая о том, ради чего вся эта стерильная империя должна превратиться в пепел.

Проблеск канона

В обеденный перерыв Тилл сидел за дальним металлическим столом столовой. Его движения оставались механическими, взгляд — опущенным в тарелку. Он продолжал держать свою внутреннюю оборону через покорность, со страхом ожидая каждого нового обхода. Но когда двери сектора открылись и вошла Мизи в сопровождении Хёны, Тилл замер. Спустя две недели тишины он впервые поднял голову и посмотрел на неё. Мизи изменилась. Она шла иначе — её шаг стал твёрдым, плечи больше не были приподняты в вечной попытке спрятаться от удара. Когда она случайно задела плечом конвоира, она не сжалась и не задрожала. Она лишь мазнула по нему холодным, оценивающим взглядом и прошла мимо. Мизи села напротив Тилла. Она не пыталась взять его за руку, не плакала и не просила прощения. Она посмотрела на него — прямо, открыто и собранно. — Я ем запеканку, Тилл, — тихо, но абсолютно твёрдо произнесла она, отзеркаливая его собственные слова из прошлой недели. — И я буду готова к обходу. Хватит за меня бояться. Тилл вздрогнул. Его серые глаза расширились. Внутри его грудной клетки, прямо под датчиком пульса, словно провернулся ржавый нож. Пустота и апатия, которыми он защищался от реальности, начали стремительно трескаться. Мизи больше не была хрупкой фарфоровой куклой, требующей изоляции. Она становилась сильнее. А значит, его жертва, его рабская покорность Крейцу больше не имели смысла как единственный способ её защиты. Тилл медленно перевёл взгляд на верхний ярус, где у перил, как обычно, стоял Иван. Доктор Крейц наблюдал за этой сценой сверху вниз. На его бледном лице не было эмоций, но расстёгнутый воротник рубашки и обнажённый шрам на шее словно кричали о том, что всё идёт по плану. Впервые за долгое время Тилл не опустил глаза. В глубине его серых зрачков вспыхнул тот самый дикий, каноничный огонёк ярости. Его кулаки под столом сжались до хруста. Цепи, которые он сам на себя надел из-за страха, дали трещину. Время ложной безопасности подходило к концу.