Пульс на запястье

Больничные стены имели свой особый запах. Смесь антисептиков, свежего белья, больничной еды и еще чего-то неуловимого. Не то надежды, не то тревоги. Нацу провел в этих стенах пять дней, и каждый из них тянулся бесконечно. Не потому, что было плохо, врачи свое дело знали, лекарства помогали, а потому, что он терпеть не мог бездействовать. Перелом двух ребер, множественные осколочные ранения плеча и спины, глубокая рана на предплечье, оставившая безобразный, но, как уверяли врачи, со временем почти незаметный шрам. И контузия средней степени, с временной потерей слуха на левое ухо, которая, к счастью, постепенно проходила. — Повезло, — сказал врач, просматривая снимки. — Плита, которая вас накрыла, легла под углом. Если бы на несколько сантиметров левее, то удар пришелся бы на позвоночник. — Значит, родился в рубашке, — отозвался Нацу. — В рубашке и с ангелом-хранителем. Но пару недель покоя обязательны. Никаких нагрузок, никаких тренировок, никакой работы. Ребра должны срастись. Это было самым страшным приговором. Никакой работы. Никаких тренировок. Лежать, смотреть в потолок и ждать, пока организм сам себя починит. Для человека, который привык двигаться, действовать, бежать в огонь, а не от него — это было хуже любой пытки. Но была и светлая сторона. Люси. Она приходила каждый день. Иногда утром, до работы, с неизменным стаканчиком латте с карамелью для себя и черным кофе для него — врачи разрешили, но без фанатизма. Иногда вечером, после издательства, уставшая, но с горящими глазами, с книгой, которую читала ему вслух. Иногда в обед, вырвавшись на час, чтобы просто посидеть рядом. Именно эти визиты держали его на плаву. На четвертый день она пришла с ноутбуком. — Что это? — спросил Нацу, приподнимаясь на подушках. Движение отдалось болью в ребрах, но он уже научился не морщиться. — Мой роман, — Люси поставила ноутбук на прикроватную тумбочку и уселась на стул. — Ты говорил, что хочешь почитать. Или послушать. Тебе пока трудно фокусироваться на тексте. Врач сказал, после контузии может быть рассеянность. — Врач много чего сказал. Давай сюда. — Ты уверен? Там любовный роман. Тебе может быть неинтересно. — Люси. Я лежу в больнице пятый день. Мне интересно все. Даже любовный роман. Она улыбнулась и открыла файл. — Только учти: это черновик. Сырой. Я еще не редактировала. — Мне плевать. Читай. Она начала читать. История о девушке, которая не верила в судьбу, и о мужчине, который верил, но не говорил. О случайной встрече в парке. О письмах, которые герой писал героине и не отправлял. О метках на запястьях, в мире романа они выглядели иначе, чем в реальности, но суть была та же. Нацу слушал молча. Не перебивал. Не шутил. Просто слушал, закрыв глаза, и на его лице блуждала легкая, почти неуловимая улыбка. Когда она закончила первую главу и подняла глаза, он сказал: — Знаешь, кто этот парень? — Кто? — Я. — Ты? — Ага. Ну, не буквально. Но он думает как я. Чувствует как я. И девушка... — он открыл глаза и посмотрел на нее. — Она похожа на тебя. Гордая, красивая, с сарказмом. Люси почувствовала, как к щекам приливает тепло. — Ты мне льстишь. — Я никогда не льщу. Я говорю то, что вижу. Ты же знаешь. Она знала. Именно это и подкупало. — Когда допишешь, то я хочу прочитать целиком, — сказал Нацу. — От первой до последней страницы. Обещай, что дашь мне первому. — Обещаю. Он кивнул, удовлетворенный, и снова закрыл глаза. Через минуту задышал ровнее. Уснул. Люси еще долго сидела рядом, глядя на его расслабленное, умиротворенное лицо, с едва заметной царапиной на виске, которая уже начинала заживать. Она думала о том, как странно устроена жизнь. Еще несколько недель назад она не знала о его существовании. А теперь не могла представить мира без него. На шестой день в палату ворвался Грей. Ворвался в буквальном смысле: дверь распахнулась, ударилась о стену, и на пороге возник растрепанный, взъерошенный Фуллбастер с пакетом мандаринов и выражением крайнего негодования на лице. — Ты! — заявил он, указывая пальцем на Нацу. — Ты специально это делаешь. — Что именно? — лениво поинтересовался Нацу с койки. — Геройствуешь. Спасаешь людей. Попадаешь под завалы. А я потом сижу в части и слушаю, как Джувия рыдает, что «Грей-сама, вы тоже могли пострадать, почему вы не носите дополнительную защиту». — Ну, ты действительно не носишь дополнительную защиту. — Я ношу! Я просто... не всегда. — Вот видишь. Джувия права. Грей плюхнулся на стул, который уже стал привычным местом для посетителей, и принялся чистить мандарин с таким остервенением, будто это был его личный враг. — Как ты вообще? — спросил он уже спокойнее. — Жить буду. Ребра срастаются, плечо заживает. Контузия почти прошла. Врачи обещают выписать через пару дней. — А потом? — Потом реабилитация. Месяц, может, полтора. Легкие тренировки, никакой работы. — С ума сойдешь, — уверенно заявил Грей. — Уже схожу. Но у меня есть Люси. Она меня отвлекает. — Отвлекает? — Грей поднял бровь. — Ну да. Книжки читает. Разговаривает. Кофе приносит. — И это помогает? — Еще как. Знаешь, когда лежишь и пялишься в потолок, голова начинает варить всякую дрянь. А когда она рядом — дрянь отступает. Грей помолчал, дожевывая мандарин. — Это хорошо, — сказал он наконец. — Что у тебя есть она. Я серьезно. Ты изменился с тех пор, как встретил ее. Стал... не знаю. Спокойнее, что ли. — Я спокойный? — изумился Нацу. — Ну, относительно. Для тебя. Раньше ты был как пожар на выезде: орал, бегал, махал руками. А теперь орешь, бегаешь, машешь руками, но с какой-то целью. Как будто знаешь, зачем. — Это называется «быть взрослым», Грей. — Фу, — скривился тот. — Не употребляй это слово. — Какое? «Взрослым»? — Ага. Мы с тобой договаривались не становиться взрослыми. Помнишь? В академии, когда нам было по двадцать. — Мы много чего договаривались в академии. Например, не спорить по пустякам. И что? Ты вчера спорил со мной о том, какой бинт лучше. — Тот бинт был неправильный! — Бинт не может быть неправильным. Он либо бинт, либо не бинт. — Ты ничего не понимаешь в медицине. — Я пожарный, Грей. Я не обязан разбираться в медицине. Для этого есть ты. Они препирались еще минут пятнадцать, и это было лучшее лекарство. Грей ушел, оставив после себя горку мандариновых корок и легкое ощущение нормальности. Как будто мир за стенами больницы все еще существовал, все еще вертелся, и в нем было место для глупых споров, старых друзей и новых начинаний. На восьмой день его выписали. Люси приехала за ним утром. Лаксус ждал в машине, вызвался отвезти, но в палату не пошел, сказав: «У вас там свои нежности, я подожду». Люси помогла Нацу собрать вещи, взяла у медсестры выписку и рецепты, и они вместе вышли на крыльцо больницы. Солнце ударило в глаза так ярко, что Нацу зажмурился. Свежий воздух, не больничный, не пропитанный антисептиками, а настоящий, пахнущий осенней листвой и бензином от прогретых машин, показался лучшим запахом в мире. — Свобода, — выдохнул он. — Почти, — поправила Люси. — У тебя реабилитация. — Плевать. Я могу стоять на своих ногах и вдыхать не больничный воздух. Это уже победа. Лаксус, сидевший за рулем, опустил стекло: — Залезай, огнетушитель. Хватит наслаждаться природой. У меня через час встреча с Фридом. — А поехали в парк? — вдруг спросил Нацу. — Тут недалеко. Там, где мы впервые встретились. Люси и Лаксус переглянулись. — Зачем? — спросила Люси. — Хочу кое-что сделать. Это важно. Лаксус пожал плечами и завел мотор. Парк Магнолии встретил их тишиной. Будний день, утро. Людей почти не было. Те же старые дубы, те же гравийные дорожки, та же скамейка под раскидистой кроной. Нацу подошел к ней и остановился. — Здесь все началось, — сказал он. — Здесь я впервые тебя увидел. Здесь зажглась метка. Здесь Мавис чуть не поседела от страха. Хорошее место. Правильное. — Ты поэтому хотел сюда приехать? — спросила Люси. — Ностальгия? — Не только. Слушай. Я много думал, пока лежал в больнице. О тебе. О нас. О метках. О том, что будет дальше. И я понял: я не хочу ждать. Я вообще не люблю ждать. Я люблю действовать. Так что... Он сунул руку в карман куртки и достал простой кожаный браслет. Точно такой же, как тот, что Люси носила на запястье, только новый, не потертый, с маленькой металлической пластинкой. На пластинке была выгравирована буква L — ее инициал. — Это не кольцо, — сказал Нацу. — До колец мы еще дойдем. Когда-нибудь. Но сейчас я хочу, чтобы у тебя было что-то от меня. Что-то, что ты сможешь носить каждый день. Как я ношу тебя здесь, — он коснулся своего запястья, где под рукавом горела метка. Люси молчала. Ее глаза наполнились слезами, но она не отводила взгляда. — Ты можешь не отвечать, — продолжил он. — Я не давлю. Я обещал. Просто... я хотел, чтобы ты знала. Ты — мой соулмейт. Не потому, что так сказала метка. А потому, что я выбрал тебя. Осознанно. Сам. И буду выбирать каждый день. Поняла? — Поняла, — прошептала она. — Тогда давай руку. Она протянула ему левую руку. Нацу осторожно, стараясь не потревожить собственные повязки, расстегнул старый браслет и надел новый. Кожа была мягкой, теплой. Металлическая пластинка с буквой L легла точно над меткой. — Подходит, — сказал он. — Я боялся, что не угадаю с размером. Пришлось мерить по старому браслету, пока ты спала в палате. — Ты мерил мой браслет, пока я спала? — Ну да. Ты спала, он лежал на тумбочке. Я тихонько взял и прикинул. — Ты невыносим. — Знаю. Люси посмотрела на браслет. На букву L. На метку, которая светилась под ним ровным, спокойным светом. А потом подалась вперед и поцеловала его. Метки на запястьях вспыхнули одновременно ярко, радостно, как фейерверк. Нацу ответил на поцелуй, притянул ее к себе здоровой рукой, и на несколько долгих секунд мир вокруг перестал существовать. Не было парка, не было Лаксуса, тактично отвернувшегося к машине, не было больничных стен и заживающих ран. Были только они двое и этот свет.. общий, розово-золотой. — Я тоже тебя выбрала, — сказала Люси, когда они наконец отстранились. — С первого дня. Просто боялась признаться. — А теперь не боишься? — Теперь нет. Вечером того же дня в лофте на семнадцатом этаже собрались все. Мавис и Зереф приехали первыми. Мавис привезла с собой две коробки пирожных — тирамису и чизкейк, любимые десерты близнецов. Зереф держал бутылку безалкогольного шампанского, Нацу пока нельзя было алкоголь, и он ворчал по этому поводу, но не слишком активно. Следом подтянулись Грей и Джувия. Грей принес пакет с мандаринами. Он, кажется, скупил их где-то оптом и теперь таскал с собой повсюду. Джувия пришла с огромным букетом белых цветов, который тут же водрузила в вазу посреди стола. — Это для всех, — объявила она. — Для новой семьи. Джувия так решила. Эрза прибыла последней. В гражданском, легкий свитер и джинсы, она выглядела почти непривычно, но по-прежнему источала ауру спокойной уверенности. С ней пришли Леви и Кана, которых Люси пригласила отдельно: пора было знакомить подруг с новыми реалиями. Леви, маленькая и вечно взволнованная, тут же засыпала Люси вопросами о романе, метке и Нацу. Кана, как всегда невозмутимая, прямиком направилась к столу с напитками и принялась изучать ассортимент. — Безалкогольное? — разочарованно протянула она. — Люси, ты серьезно? — Нацу нельзя. У него реабилитация. — А нам? Нам-то можно! — Кана, тебе всегда можно. Но не сегодня. Кана вздохнула, но спорить не стала. Квартира быстро наполнилась шумом, смехом и ароматами еды. Лаксус, вопреки обыкновению, не ворчал, а стоял у плиты и что-то помешивал в кастрюле, на этот раз под чутким руководством Джувии, которая мягко, но настойчиво объясняла ему разницу между базиликом и шпинатом. Фрид, Бикслоу и Эвергрин, друзья Лаксуса по спортзалу, заняли диван и обсуждали что-то с Греем, который пытался доказать, что пожарные тренировки эффективнее кроссфита. Люси стояла у окна и смотрела на этот хаос. Нацу подошел сзади и обнял ее здоровой рукой за плечи. — О чем думаешь? — О том, как странно все сложилось, — ответила она. — Еще месяц назад я сидела здесь одна, пила кофе и думала о метке, которую никто не видел. А теперь... посмотри. Полная квартира людей. И все они часть моей жизни. — Нашей жизни, — поправил он. — Нашей, — согласилась она. Лаксус, закончивший с готовкой, постучал ножом по бокалу, привлекая внимание. — Так, народ. У нас тут что-то вроде семейного ужина. И раз уж я сегодня за главного... — он выдержал паузу. — Скажу тост. — Ты и говорит тост? Удивительно. — не удержался Грей. — Фуллбастер, заткнись. Я пытаюсь быть серьезным. Все рассмеялись. Лаксус прокашлялся. — У нас была семья. Потом мы потеряли родителей. Думали, что остались втроем: я, Люси и Мавис. Держались друг за друга и никого не пускали в свой круг. Это было... безопасно. Но неправильно. Потому что семья, она как огонь. Если держать его в закрытой печи, он согреет только тех, кто рядом. А если дать ему пространство, он осветит все вокруг. — Он поднял бокал с соком. — Сегодня здесь собрались люди, которые стали частью нашего огня. Зереф, который вернул Мавис способность улыбаться. Нацу, который ворвался в нашу жизнь как ураган и оказался именно тем, кого мы ждали. Грей, Джувия, Эрза — команда, которая стоит за ним. Леви и Кана — подруги, которые были с Люси все эти годы. Фрид, Бикслоу, Эвергрин — мой личный цирк, но я вас все равно ценю. Все вы теперь семья. Наша семья. И я хочу выпить за это. — За семью, — сказала Мавис, и ее голос дрогнул. — За семью, — эхом повторил Зереф, сжимая ее руку. — За семью! — крикнул Нацу, поднимая бокал выше всех. Люси молчала. Она смотрела на этих людей, таких разных, таких непохожих друг на друга, и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не от метки. От сердца. Метка на запястье светилась мягко, уютно, и она больше не прятала ее под браслетом. Новый браслет — с буквой L — лежал поверх метки, и это было правильно. Два знака, две судьбы, одна история. Позже, когда гости разошлись, когда посуда была вымыта, а свет в гостиной приглушен, Нацу и Люси стояли на балконе. Город внизу жил своей жизнью: горели окна, шумели машины, где-то вдалеке лаяла собака. Небо было ясным, звездным — редкая удача для Магнолии. — Знаешь, — сказала Люси, глядя на звезды, — когда я была маленькой, мама говорила, что у каждого человека есть своя звезда. И если долго смотреть на небо, можно увидеть не только свою, но и звезду того, кто тебе предназначен. — И ты смотрела? — Каждую ночь. Пока не выросла и не решила, что это сказки. — А теперь? Она повернулась к нему. В тусклом свете фонарей его лицо казалось высеченным из камня: резкие черты, шрам на виске, упрямый подбородок. И зеленые глаза, с янтарными искорками, которые она готова была разглядывать вечно. — Теперь я думаю, что мама была права, — сказала она. — Только звезды — это не звезды. Это люди. Ты — моя звезда. — Поэтично, — он ухмыльнулся. — Ты меня переплюнула. — Я вообще талантливая. — Знаю. Я читал первую главу. Они замолчали, глядя на ночной город. Где-то вдалеке взвыла сирена. Возможно, пожарная, возможно, скорая, но этот звук больше не вызывал страха. Только уважение. Только благодарность к тем, кто всегда приходит на помощь. — Что теперь? — спросила Люси. — Теперь — жить, — ответил Нацу. — Ты, я, наша сумасшедшая семья. Я восстановлюсь, вернусь в часть. Ты допишешь роман. Лаксус откроет новый филиал зала. Мавис и Зереф... ну, они, наверное, поженятся рано или поздно. А мы будем рядом. — Звучит как план. — Это не план. Это обещание. Он протянул ей руку. Она вложила свои пальцы в его ладонь так привычно, уже по-домашнему. Метки на запястьях засветились. Розово-золотой и золотисто-розовый. Цвета рассвета. Цвета нового дня. Цвета их общей, только начинающейся истории. — Знаешь, что самое странное? — сказала Люси. — Я думала, что соулмейты — это конец пути. Точка назначения. А оказалось — это только начало. — Конечно, начало, — Нацу притянул ее к себе и поцеловал в висок. — Мы же только разгоняемся. Дальше будет интереснее. — Обещаешь? — Обещаю. Ночь опускалась на Магнолию, укрывая город темным бархатом. Где-то в парке зажглись фонари. Где-то в больнице выздоравливали спасенные. Где-то в издательстве ждала своего часа недописанная рукопись. А здесь, на балконе семнадцатого этажа, стояли двое и смотрели на звезды. И звезды смотрели на них. И все было правильно. КОНЕЦ