Сокровище

      Мир респектабельного Бильбо Бэггинса, некогда упорядоченный до последней крошки в кладовой, теперь вращался вокруг новой, несокрушимой оси. Этой осью был Торин. Присутствие гнома в жизни Бильбо стало таким же естественным, как чай ровно в четыре. Их отношения, рождённые из неловкости и яблочного пирога, закалённые в жаре кузнечного горна и скреплённые первым поцелуем у камина, обрели свой собственный, спокойный ритм.       Торин не переехал в Бэг-Энд. Он был слишком горд и независим для этого, да и кузница была его крепостью. Но любое свободное время он проводил в уютной норе Бильбо. Гном приходил, когда сумерки опускались на Хоббитон. Он молча снимал свои тяжёлые сапоги у входа, вешал на крюк пропахший углём плащ и проходил в гостиную, где его уже ждал огонь в камине и горячий ужин.       Они не обсуждали то, что происходит между ними. Всё было сказано во взглядах, которыми они обменивались над чашками с чаем; в том, как рука Торина находила руку Бильбо, когда они сидели у огня; в долгих поцелуях, которыми заканчивался каждый вечер, прежде чем гном уходил обратно в свою кузницу; в ухаживаниях, таких различных в их культурах. Хоббит был несказанно рад узнать ещё одно гномье табу, связанное с их волосами и бородой, которое Торин сразу же позволил ему нарушить. Об их неприкосновенности для других. Едва гном посвятил его в это таинство, как Бильбо принялся заплетать густые волосы Торина в толстую косу.       Так и жил хозяин Бэг-Энда в состоянии тихого, почти головокружительного счастья. Его мир стал полным.       А потом пришло письмо.       Оно прибыло с утренней почтой, на дорогой кремовой бумаге, запечатанное гербом Бэггинсов. Бильбо, сидя за завтраком в своём любимом кресле, со смешанными чувствами сломал печать. Его родители, Банго и Белладонна, которые почти полгода гостили в Великих Смиалах, писали нечасто, но каждое их письмо было событием. «Дорогой наш Бильбо, — гласило послание, выведенное аккуратным, каллиграфическим почерком Банго. — Мы с твоей матушкой сочли своим долгом предупредить тебя, что мы возвращаемся. Будем в Бэг-Энде через пару дней, к обеду. Надеемся, твоя кладовая полна, а в доме царит подобающий Бэггинсу порядок, тем более приближается твой тридцать шестой день рождения. Твой любящий отец, Банго Бэггинс».       Ниже, более размашистым и энергичным почерком Белладонны, была приписка: «Привезём тебе тот самый туковский кекс, что ты так любишь. Не слишком усердствуй с уборкой. Целую, мама».       Бильбо перечитал письмо дважды. Его сердце ухнуло куда-то в район пяток. Родители. Вернутся. Через два дня. Эта новость, которая ещё месяц назад вызвала бы у него лишь приятное волнение и предвкушение, теперь обрушилась ледяным ужасом.       Потому что в его идеально упорядоченной жизни теперь был один большой, хмурый, бородатый и совершенно не вписывающийся в понятие «подобающего Бэггинсу порядка» элемент.       Весь день Бильбо провёл как на иголках. Он пытался читать, но буквы плясали перед глазами. Начал было полировать серебро, но уронил ложку, и звон этот показался ему похоронным. Как, во имя Йаванны, представить Торина своим родителям? Своему отцу, для которого верхом эксцентричности была жилетка не того оттенка зелёного? И своей матери, которая, хоть и была из Туков, обладала проницательностью, способной прожечь стальную дверь?       Вечером, когда Торин, как обычно, пришёл, Бильбо встретил его на пороге с таким лицом, словно в его погребе поселился дракон. — Что случилось? — тут же спросил гном, смерив его обеспокоенным взглядом. — Ты белый, как снег на пике горы. — Хуже, Торин. Гораздо хуже, — пролепетал Бильбо, пропуская его внутрь. — Родители. Они приезжают обратно.       Торин нахмурился, повесив на крючок плащ. — Это плохо? Я думал, хоббиты любят своих родителей. — Я их люблю! Очень! Но… — Бильбо заломил руки. — Мой отец, Банго… он… он очень… правильный. Для него самое важное — это репутация, хорошие манеры, и чтобы всё было «как положено». А моя мама, Белладонна… она всех видит насквозь. Она задаёт вопросы. Очень много вопросов.       Он посмотрел на Торина — огромного, могучего, с лицом воина и руками кузнеца. И представил его рядом со своим отцом, маленьким, пухлым хоббитом в накрахмаленном воротничке. Картина была апокалиптической.       Торин молча прошёл в гостиную и сел в своё кресло у огня. Он долго смотрел на пламя, и на его лице отражалась работа мысли. — Они приедут почти к твоему дню рождения, — заключил гном. — Я не должен быть здесь. Это ваш семейный праздник.       У Бильбо сжалось сердце. — Нет! — выпалил он слишком громко. — Я не хочу, чтобы ты уходил. Ты… ты теперь тоже моя семья.       От этих слов Торин вздрогнул. Он медленно повернул голову и посмотрел на Бильбо. В его синих глазах плескалась такая сложная смесь эмоций, что хоббиту стало трудно дышать. — Бильбо… — Я хочу, чтобы ты был здесь, — упрямо повторил Бильбо, подходя ближе. — Я хочу, чтобы они познакомились с тобой. Я просто… я боюсь.       Торин притянул его к себе. Бильбо опустился на коврик у его ног, прислонившись к колену. Большая, тёплая ладонь гнома легла на его взъерошенные кудри. — Чего ты боишься? — тихо спросил Торин. — Что они не поймут. Что отец будет в ужасе. Что он скажет что-нибудь… обидное. Он не со зла, он просто… другой. Он не поймёт, почему сын почтенного Банго Бэггинса с… — Бильбо запнулся. — С гномом, — закончил за него Торин без тени обиды в голосе. — С чужаком. С бродячим кузнецом. — Ты не бродячий кузнец! — горячо возразил Бильбо. — И не чужак. Ты… ты Торин. И этого достаточно.       Они долго сидели в тишине. Огонь потрескивал, за окном поднимался ветер. — Хорошо, — согласился Торин, придав голосу уверенности. — Я буду здесь. Я встречусь с твоими родителями.       Бильбо поднял на него полный благодарности взгляд. — Правда? — Я обещаю, — коротко ответил гном. — Но ты должен будешь мне помочь. Я не силён в ваших хоббитских ритуалах. — О, конечно! — обрадовался Бильбо. — Это совсем несложно! Нужно просто быть вежливым, хвалить еду, не класть оружие на стол и, ради Йаванны, не рассказывать о металлах и битвах!       Торин тяжело вздохнул. — Постараюсь.       Следующие дни превратилась для Бильбо в один сплошной марафон по подготовке к апокалипсису. Бэг-Энд был вычищен и вылизан до такого блеска, что в нём можно было смотреться, как в зеркале. Серебро было наполировано трижды. Меню праздничного обеда переписывалось раз пять.       Каждый вечер он устраивал для Торина уморительные репетиции. — Так, — говорил Бильбо, расхаживая по гостиной, — когда отец протянет тебе руку, нужно пожать её не слишком сильно. Хоббиты — народ хрупкий.       Торин с сомнением смотрел на свою огромную ладонь. — Я могу просто кивнуть. — Нет-нет! Это будет невежливо! И ещё, когда мама спросит тебя, чем ты занимаешься, не говори просто «кую железо». Скажи что-нибудь вроде: «Я имею честь служить общине Хоббитона своим скромным ремеслом». — Я не имею чести, я зарабатываю на жизнь, — проворчал Торин, но Бильбо видел, как он прячет усмешку в бороде. — И комплименты! Обязательно делай комплименты! Скажи, что у отца прекрасная коллекция трубок, а у матери — чудесные герани на окне. — Я ничего не понимаю в геранях. — Просто скажи! — почти умолял Бильбо. — Поверь мне, это сработает.       Наконец, судный день настал. С самого утра Бильбо был на ногах. Он метался между кухней, где в печи уже томилась утка с яблоками, и гостиной, где хоббит в десятый раз поправлял подушки на диване. Торин прибыл за час до назначенного времени. К изумлению Бильбо, он выглядел… почти презентабельно. Торин был одет в шёлковую тунику тёмно-синего цвета, которую Бильбо никогда раньше не видел, и добротные кожаные штаны. Его волосы были аккуратно расчёсаны, однако две неизменные косы скреплённые серебряными зажимами, остались. Он даже не принёс с собой молот. — Ты… ты выглядишь замечательно! — выдохнул Бильбо. — Я чувствую себя идиотом, — отозвался Торин, но его взгляд, которым он окинул нарядного, в новом бархатном жилете Бильбо, был полон тепла. — Твоя мать не упадёт в обморок? — Надеюсь, что нет.       Ровно в полдень у калитки Бэг-Энда остановился небольшой, но очень добротный пони, запряжённый в аккуратную повозку. Из неё с достоинством вылез Банго Бэггинс. Это был невысокий хоббит, с намечающимся брюшком, круглым добродушным морщинистым лицом и тщательно уложенными волосами как на голове, так и на ногах. За ним, легко и проворно, спрыгнула на землю Белладонна Бэггинс. Она была выше и стройнее мужа, с живыми, проницательными глазами, в которых плясали озорные искорки, и копной непослушных тёмных волос, лишь слегка тронутых сединой.       Бильбо и Торин вышли на крыльцо. — Мама! Папа! — радостно воскликнул Бильбо, бросаясь обнимать родителей. — Сынок! — отозвался Банго, похлопывая его по спине. — Выглядишь хорошо. Не похудел, и на том спасибо. — Бильбо, дорогой мой! — Белладонна крепко обняла сына.       И тут их взгляды упали на неподвижную фигуру, стоявшую за спиной Бильбо.       Наступила тишина. Банго Бэггинс моргнул. Затем ещё раз. Его добродушное лицо медленно вытянулось. Белладонна, напротив, не выказала удивления. Она смерила Торина долгим, оценивающим взглядом с головы до ног, словно прикидывая, из какого металла он сделан. — Папа, мама, — голос Бильбо слегка дрогнул. — Позвольте вам представить. Это наш новый кузнец, мастер Торин. Торин, это мои родители, Банго и Белладонна.       Торин сделал шаг вперёд и слегка склонил голову. — Для меня честь познакомиться с вами, — произнёс он тоном, больше подходящим для официального приёма, а не для встречи с родителями хоббита, который ему нравился.       Банго, опомнившись, шагнул навстречу и с видимой опаской протянул руку. — Банго Бэггинс. Очень… приятно.       Торин, помня инструкции Бильбо, осторожно взял его руку, словно та была сделана из тончайшего фарфора, и едва сжал. Банго с облегчением выдернул ладонь. — Белладонна, — представилась мать Бильбо, не протягивая руки, а лишь кивнув. Её взгляд был острым, как игла. — Торин, говорите? Наслышана о вас. — Что ж, прошу в дом! — засуетился Бильбо, пытаясь разрядить обстановку. — Обед почти готов!       Обед в Бэг-Энде стал для Бильбо настоящим испытанием на прочность. Они сидели за круглым столом в столовой, заставленным лучшими блюдами, какие только мог приготовить хоббит. Утка благоухала, картофель был идеально пропечён, а на полированных серебряных ложках играли отблески свечей. Но атмосфера была такой напряжённой, что, казалось, её можно резать ножом.       Банго сидел во главе стола, силясь сохранять вид гостеприимного хозяина, но то и дело бросал на Торина настороженные взгляды. — Итак, мастер Торин, — начал он, аккуратно разрезая кусок утки. — Бильбо упоминал, что вы… кузнец. — Да, — кивнул Торин. — Должно быть, тяжёлая работа, — продолжал Банго. — Шумная. Пыльная. Не совсем то, к чему мы привыкли в Шире. — Работа как работа, — пожал плечами Торин, управляясь с ножом и вилкой на удивление ловко для своих огромных рук. — Утка превосходна, Бильбо, — вмешалась Белладонна. — А соус просто божественный. Мастер Торин, вы, должно быть, много путешествовали, прежде чем осесть в нашей тихой заводи?       Торин перевёл на неё взгляд. В её глазах он, казалось, увидел не праздное любопытство, а подлинный интерес. — Довелось, — ответил он чуть мягче. — Дороги были моим домом много лет. — И что же заставило вас выбрать именно Хоббитон? — не унималась она. — Наши холмы кажутся такими… маленькими после горных просторов.       Торин на мгновение замолчал. Его взгляд скользнул к Бильбо, который замер с вилкой на полпути ко рту. — Я искал место, где можно спокойно работать, — сказал он наконец. — И нашёл его здесь. — Похвально, похвально, — снова вступил в разговор Банго. — Трудолюбие — это хорошее качество. Хотя, конечно, ремесло кузнеца… оно такое… непостоянное. Сегодня есть заказы, а завтра… кто знает.       Бильбо почувствовал, как у него начинают гореть уши. Он знал своего отца: за вежливыми фразами скрывалось прямое беспокойство о будущем сына. — У Торина лучшие руки во всём Шире! — не выдержал Бильбо. — Все хоббиты идут к нему! Он починил засов у Гэмджи, который никто не мог починить столько лет! — Да-да, конечно, сынок, я не сомневаюсь в мастерстве… э-э… мастера Торина, — примирительно сказал Банго. — Я говорю лишь о… перспективах. О будущем. Ты ведь понимаешь, Бильбо, для нас, Бэггинсов, всегда была важна стабильность. Прочный дом, полная кладовая, добрая репутация…       Он говорил, обращаясь к Бильбо, но смотрел при этом на Торина. Послание было ясным. «Что ты можешь предложить моему сыну, чужак?»       Торин отложил нож и вилку. Он вытер губы салфеткой и посмотрел прямо на Банго. — Вы правы, мистер Бэггинс, — сказал Торин спокойным голосом. — Стабильность — это важно. И прочный дом. Я знаю цену и тому, и другому. Возможно, даже лучше, чем вы можете себе представить. Я не могу предложить вашему сыну ни полной кладовой, ни безупречной репутации в вашем понимании. Всё, что у меня есть, — это мои руки и моё слово. И я даю вам слово, что пока я здесь, вашему сыну не будет угрожать ни одна беда, с которой я не смогу справиться.       В столовой воцарилась гробовая тишина. Банго Бэггинс смотрел на гнома, разинув рот. Это была не та вежливая, уклончивая речь, которой он ожидал. Это было заявление. Декларация, произнесённая с таким весом и достоинством, словно говорил не кузнец, а король.       И тут Белладонна рассмеялась. Негромко, но от души. — Ну, Банго, — сказала она. — Кажется, тебе ответили. И ответили исчерпывающе. Мастер Торин, — она повернулась к Торину, и в её глазах плясали весёлые огоньки, — у вас прекрасные зажимы на косах. Это серебро?       Торин, явно сбитый с толку такой резкой сменой темы, коснулся одной косы. — Да. — Я так и подумала, — кивнула Белладонна. — Очень тонкая работа. Вы знаете, мой отец, старый Геронтиус Тук, однажды путешествовал к Синим Горам. Привёз оттуда диковинную трубку со светящимся камнем. Говорил, что гномы — самый удивительный народ. Упрямые, как скалы, но верные, как сталь. Он был прав?       Торин смотрел на неё, и на его лице впервые за весь день отразилось нечто похожее на уважение. — Он был мудрым хоббитом, ваш отец.       Обед продолжился в более спокойной атмосфере. Банго помалкивал, явно переваривая услышанное. А Белладонна и Торин вели странный, но увлекательный разговор о драгоценных камнях и старых легендах. Бильбо молча ел, чувствуя, как напряжение медленно отпускает его. Его мать, его удивительная, непредсказуемая мать, кажется, нашла с Торином общий язык.       После обеда, когда Бильбо убирал со стола, Банго отозвал его в гостиную. — Бильбо, сынок, — начал он вполголоса, с тревогой глядя на дверь столовой, где остались Белладонна и Торин. — Я должен спросить. Что всё это значит? Этот… гном. Он не просто починил калитку, я прав?       Бильбо глубоко вздохнул. Момент настал. — Да, папа. Он не просто починил калитку. Он… он важен для меня. Очень важен.       Банго потёр лоб. — Но, сынок… он же… он другой. Он не нашего круга. Не нашего рода. Что скажут соседи? Что скажет Лобелия? — Мне всё равно, что скажет Лобелия, — твёрдо ответил Бильбо, удивляясь собственной смелости. — И мне всё равно, что он «не нашего рода». Он честный, порядочный и… он делает меня счастливым, папа. Разве не это главное?       Банго посмотрел на сына, и в его глазах была растерянность. Он видел перед собой не своего привычного, покладистого Бильбо, а кого-то нового. Кого-то, кто научился стоять за себя и свой выбор. — Счастливым… — пробормотал Банго. — Ну, если так…       В этот момент в гостиную вошла Белладонна. Она бросила на мужа и сына быстрый взгляд. — Банго, не утомляй мальчика своими нотациями. Пойди лучше раскури свою трубку на крыльце, проветрись.       Банго, благодарный за возможность сбежать, послушно удалился. Белладонна подошла к Бильбо и положила ему руку на плечо. — Он хороший, этот твой гном, — тихо сказала она. — Ты… ты так думаешь? — с надеждой спросил Бильбо. — Я это вижу, — улыбнулась Белладонна. — В нём больше благородства, чем во всех хоббитах Западной Чети вместе взятых. Он похож на королей из старых сказок. Только очень печальный. Береги его, Бильбо. Таким, как он, тепло нужно больше, чем остальным.       Она поцеловала сына в лоб. — А теперь иди. Он ждёт тебя. И выглядит так, словно готов в одиночку сразиться с целой армией, лишь бы не оставаться со мной наедине.       Бильбо, чувствуя, как на сердце становится легко и светло, пошёл в столовую. Торин сидел за столом, его плечи были напряжены. — Я всё испортил, — глухо сказал он, не оборачиваясь. — Я не должен был так говорить с твоим отцом. — Глупости, — ответил Бильбо, подходя и вставая рядом. — Ты сказал всё правильно. Он просто… волнуется за меня. — Он имеет на это право, — неожиданно согласился Торин. Он повернулся к Бильбо, и в его глазах была бесконечная усталость. — Я принёс в твой дом раздор. Мне лучше уйти. — Только попробуй, — возразил Бильбо и, повинуясь порыву, взял его большие руки в свои. — Моя мама сказала, что ты похож на короля из сказки. И велела беречь тебя. Так что теперь ты от меня никуда не денешься.       Торин посмотрел на их сцепленные руки, потом в глаза Бильбо. Напряжение медленно покинуло его плечи. Уголки его губ дрогнули в знакомой, мимолётной улыбке. — Твоя мать — очень проницательная женщина. И очень страшная.       Бильбо рассмеялся.       Вечером, когда родители отправились дарить подарки соседям, Торин помог Бильбо убрать последние тарелки. Они двигались по кухне в уютном, слаженном молчании. — Спасибо, — сказал Бильбо, когда они закончили. — За что? — спросил Торин, вытирая руки полотенцем. — За то, что остался. Что выдержал всё это. И говорил от всего сердца…       Торин подошёл к нему и обнял. Просто обнял, прижав к своей широкой, сильной груди. Бильбо уткнулся носом в его шею и почувствовал себя в полной безопасности. — Я бы выдержал и не такое ради тебя, Бильбо, — прошептал гном ему в волосы. — Даже обед с сотней твоих родственников.       Они стояли так долго, слушая лишь стук собственных сердец. День прибытия родителей, которого Бильбо так боялся, закончился. И не только не разрушил их мир, но и сделал его крепче. Он показал Бильбо, что он способен бороться за своё счастье. А Торину, что у него есть то, что стоит защищать.       И когда перед уходом Торин целовал его у камина, Бильбо чувствовал уверенность, тепло и тихое обещание ещё многих-многих дней, проведённых вместе у этого очага.

***

      За день до тридцать шестого дня рождения Бильбо Бэг-Энд напоминал скорее лагерь перед штурмом, нежели уютную хоббичью нору. Внутри дома слышалась суета: повсюду громоздились стопки аккуратно завёрнутых свёртков, перевязанных яркими лентами. Воздух густо пропитался ароматами пекущихся пирогов, имбирных пряников и цветов — Белладонна настаивала на свежих букетах в каждой комнате, даже если для них едва хватало места.       Торин, прислонившись к косяку двери в гостиную, наблюдал за этим хаосом с плохо скрываемым недоумением. За четыре месяца в Шире он успел привыкнуть ко многому: к странной любви хоббитов к садоводству, к их шестиразовому питанию, к оглушительной тишине здешних ночей. Он даже почти привык к тому, как замирает его собственное сердце, когда Бильбо смотрит на него своими ясными, честными глазами. Но это… это превосходило всё.       Бильбо, разрумянившийся от беготни и волнения, как раз пристраивал очередной свёрток на уже опасно накренившуюся гору подарков на обеденном столе. — Осторожнее, милый, — проворковала Белладонна, проплывая мимо с подносом крошечных кексов. — Если эта башня рухнет, тёте Мирабелле придётся дарить мятый горшок для цветов. — Он не помнётся, мам, я его хорошо упаковал, — с серьёзным видом ответил Бильбо, поправляя бант.       Торин нахмурился, скрестив руки на груди. Он молча наблюдал за этой суетой уже добрых полчаса, и чем дольше он смотрел, тем меньше понимал. Наконец, он не выдержал. — Бильбо.       Хоббит обернулся, и его лицо озарила такая тёплая улыбка, что гном на мгновение забыл свой вопрос. — Торин! Ты уже вернулся из кузницы? Я думал, ты будешь позже. Хочешь чаю? Или, может, пирога? Он ещё тёплый. — Я хочу понять, — прямо сказал Торин, шагнув в комнату. Его тяжёлые сапоги глухо ступали по мягкому ковру. Он кивнул на гору подарков. — Всё это… для тебя?       Бильбо моргнул, а затем тихо рассмеялся. — Для меня? О нет, что ты! Это я дарю гостям.       Торин застыл. Он перевёл взгляд с улыбающегося хоббита на свёртки, потом снова на хоббита. В его сознании, воспитанном на традициях гномов, где дни рождения праздновали до совершеннолетия и были поводом для чествования именинника, для подношения ему даров, отражающих его статус и достигшее за год мастерство, эта концепция просто не укладывалась. — Ты… даришь подарки. На свой день рождения. — Ну да, — просто ответил Бильбо, словно это было самой очевидной вещью на свете. — Всегда так делаем. Это же мой день рождения, прекрасный повод порадовать всех, кто мне дорог. — Но… зачем? — вырвалось у Торина. Он тут же осёкся, поняв, как грубо это прозвучало. Взгляд Белладонны, внимательный и чуть насмешливый, кольнул его из другого конца комнаты. — Я хотел сказать… это необычно. У гномов именинник принимает дары. Это знак уважения. — О, у нас тоже дарят подарки имениннику! — просиял Бильбо. — Но это не главное. Главное — разделить радость. Когда я дарю подарок, я как бы говорю: «Спасибо, что ты есть в моей жизни ещё один год». Понимаешь?       Торин не понимал. Он видел лишь бессмысленную трату времени и ресурсов. Бильбо, должно быть, потратил целое состояние на все эти горшки, платки, трубки и джемы. И ради чего? Чтобы раздать их тем, кто и так придёт его поздравить? Это было нелогично. Это было… расточительно.       Заметив тень сомнения на лице гнома, Бильбо немного сник. — Это… плохая традиция? — Нет, — поспешно ответил Торин, смягчаясь. Он шагнул ближе и осторожно коснулся пальцами щеки хоббита. — Не плохая. Просто… другая. Очень… по-хоббитски.       В этот момент в гостиную вошёл Банго с трубкой в зубах. Увидев растерянное лицо Торина и смущённое — сына, он остановился и внимательно на них посмотрел. — Кажется, наш гость столкнулся с одной из самых загадочных традиций Шира? — добродушно спросил Банго. — Папа, я пытался объяснить… — начал было Бильбо. — Позволь мне, сынок, — мягко прервал его отец. — А ты пока проверь, не подгорают ли грибные тарталетки. Иди-иди.       Бильбо, бросив на Торина извиняющийся взгляд, скрылся на кухне. Белладонна поставила поднос на столик и подошла к мужу. Они встали рядом, две стороны одной медали: земля и ветер, покой и порыв. — Торин, — начал Банго, выпуская колечко дыма. — Ты кузнец. Скажи, когда ты куёшь, допустим, прекрасный клинок, ты делаешь это только для того, чтобы он лежал в твоей сокровищнице?       Торин задумался. — Нет. Клинок должен служить. Защищать. Или быть подаренным в знак великой чести. Ценность клинка раскрывается в его службе. — Вот! — подхватила Белладонна с живым блеском в глазах. — Именно! А день рождения — это не сокровищница, которую нужно пополнять. Это сад. И чем больше ты о нём заботишься, чем щедрее делишься его плодами с соседями, тем пышнее он цветёт в следующем году. Радость, которой делятся, — это радость, которая растёт.       Банго одобрительно кивнул. — Мы, хоббиты, народ простой. Всё наше богатство — здесь, — он обвёл рукой комнату, заставленную уютной мебелью, книгами и безделушками. — В наших норах, в наших кладовых, и самое главное — в наших соседях. В друзьях. В семье. Когда рождается хоббит, это радость для всей общины. И каждый год мы празднуем не просто то, что именинник стал на год старше. Мы празднуем то, что вся наша большая семья, была с ним ещё один год. И он был с нами. Подарки — это просто способ сказать «спасибо».       Торин слушал, и в его душе что-то медленно сдвигалось с места. Он, принц в изгнании, привык, что верность покупается золотом, а уважение — силой. Идея о том, что можно укреплять связи, раздавая безделушки, казалась ему наивной. Но глядя на этих двух хоббитов, на их спокойную уверенность, он начинал видеть в этом иную мудрость. Не мудрость короля, но мудрость хранителя дома. — У гномов… — медленно проговорил он, подбирая слова, — дар кузнеца — это часть его души. Мы не разбрасываемся своими творениями. Подарить что-то, сделанное своими руками, — значит отдать частицу себя. Это величайший знак доверия. — Так и у нас! — воскликнула Белладонна. — Просто наша «кузница» — это кухня, сад или швейная мастерская. Бильбо почти все джемы и соленья для подарков приготовил сам. Каждая вышитая салфетка, каждая связанная прихватка — это часы труда и частичка души. Разве это не то же самое?       Торин посмотрел на гору подарков по новому. Теперь в его глазах это была не просто груда вещей, а десятки часов, потраченных Бильбо. Его забота, тепло, признательность, облечённые в материальную форму и предназначенные не для одного, а для многих. И внезапно эта традиция перестала казаться ему расточительной. Она показалась ему… невероятно щедрой. И очень похожей на самого Бильбо. — Я… кажется, начинаю понимать, — признался он, и уголки его суровых губ чуть дрогнули в подобии улыбки. — Спасибо, что объяснили. — Всегда пожалуйста, — кивнул Банго. — А теперь, если вы меня извините, я пойду прослежу, чтобы Бильбо не сжёг тарталетки, а заодно и весь Бэг-Энд в своём праздничном рвении.       Он вышел, оставив Торина наедине с Белладонной. Мать Бильбо смотрела на него пристально, и в её взгляде уже не было насмешки. — Ты хороший гном, Торин, — тихо сказала она. — Грубый, как необработанный камень, но сердце у тебя, похоже, из чистого алмаза. Мой сын очень к тебе привязан. — Я к нему тоже, госпожа Белладонна, — ответил Торин с неожиданной для самого себя искренностью. — Я знаю, — она улыбнулась. — Поэтому позволь дать тебе совет. На дне рождения хоббита лучший подарок — не самый дорогой, а тот, в котором больше всего… тебя. Тот, что расскажет историю. Твою и его.       Она подмигнула ему и тоже вышла, оставив гнома одного посреди комнаты, полной чужих подарков и собственных, совершенно новых мыслей. Он подошёл к столу и коснулся пальцем грубой обёрточной бумаги. Если бы не своевременное вмешательство Банго и Белладонны, Торин рисковал бы прослыть самым невоспитанным гномом в Шире. Частичка души… Подарок, который расскажет историю…       В его кармане лежал бархатный мешочек. Внутри — цепочка из остатков мифрила, что он взял с собой, тончайшая гномья работа с небольшим, идеально огранённым сапфиром, синим, как летнее небо над Широм. Он ковал и полировал её две недели, вкладывая всё своё мастерство. Достойный подарок для любого, даже для эльфийского лорда. Он был уверен, что Бильбо придёт в восторг.       Но теперь… теперь этот подарок казался ему холодным. Красивым, дорогим, но безличным. Он не рассказывал историю, просто демонстрировал богатство и умение. Это был подарок для Бильбо, а не подарок о Бильбо. И уж точно не о них.       Торин сжал кулаки. До дня рождения оставалась одна ночь.

***

      Ночь опустилась на Хоббитон, тихая и безветренная. В Бэг-Энде давно погасли все огни, и только из маленькой кузницы доносился приглушённый стук молота и виднелись отблески пламени. Торин работал как одержимый. Он вынул из цепочки сапфир и растопил её вместе с двумя слитками серебра, для прочности и сияния. Один для Бильбо, другой для себя.       Белладонна сказала, что радость, которой делятся, растёт. А что, если разделить подарок?       Огонь в горне ревел, подчиняясь его воле. Металл раскалялся добела, становился податливым, живым в его руках. Торин вкладывал в работу суровую, честную силу своего народа и новую, непривычную нежность, которую пробудил в нём маленький хоббит.       Он ковал две одинаковые броши. Простые по форме, но полные смысла. Каждая брошь была выполнена в виде дубового листа — узор, который понравился хоббиту на петле калитки. Но по жилкам каждого вилась тонкая гравировка: крошечные, едва заметные цветы и травы Шира. А в центре каждого листа он решил разместить не драгоценный камень, а символ.       Для Бильбо он выковал крошечный, идеально круглый жёлудь. Символ начала, потенциала, чего-то малого, из чего может вырасти нечто великое и могучее. Символ дома и уюта.       Для своей же Торин выточил стилизованный силуэт Одинокой Горы. Острые, гордые пики, мечта и боль его народа. Память о том, кто он и откуда.       Дубовый лист, общий для обоих. Но на одном — дом и будущее, на другом — наследие и прошлое. Две части одного целого. Подарок, который не просто отдаёшь, а которым делишься.       Он работал всю ночь, забыв о сне. Стук молота был его мыслями, шипение раскалённого серебра в воде — его дыханием. Когда первые лучи рассвета коснулись холмов Шира, Торин закончил. Он протёр броши мягкой тканью, и они ярко блеснули в утреннем свете.       Гном устало опустился на скамью. Вот это был правильный подарок. Теперь он это знал.

***

      День рождения Бильбо Бэггинса был событием, которое встряхивало весь Хоббитон. С полудня к Бэг-Энду начали стекаться гости: степенные Бэггинсы, шумные Туки, основательные Брендибаки и десятки других хоббитов со всех концов Шира. Поляна была заставлена столами, ломившимися от еды. Играла музыка, лилось рекой пиво, и повсюду слышался смех.       Торин чувствовал себя огромным неуклюжим валуном посреди весёлой реки. Кузнец стоял чуть в стороне, у большого Праздничного дерева, и наблюдал. Он был единственным гномом на этом празднике жизни, и хоббиты, хоть и старались быть вежливыми, то и дело бросали на него любопытные и немного опасливые взгляды.       Но его внимание было приковано к имениннику. Бильбо порхал от одного гостя к другому, сияя от счастья. Хоббит лично вручал каждому подарок, обнимал, выслушивал поздравления и шутки. И Торин видел то, чего не замечал раньше. Он видел, как лицо старой хоббитши просияло, когда она получила баночку сливового джема. Видел, как юный хоббит с гордостью продевал к поясу новую деревянную свистульку. Видел, как тётя Мирабелла с искренним восторгом рассматривала тот самый цветочный горшок.       Это был круговорот радости. Бильбо дарил подарок и получал в ответ улыбку, благодарность, тёплое слово. И эта ответная радость делала его ещё счастливее. Банго и Белладонна были правы. — Не стой здесь один, как сиротливый гриб после дождя! — раздался рядом весёлый голос. Бильбо подскочил к нему с двумя кружками эля. Его щёки горели, а в глазах плясали озорные искорки. — Ты выглядишь таким серьёзным, будто пытаешься вычислить точный вес всего съеденного на этом празднике. — Я просто… наблюдаю, — ответил Торин, принимая кружку. Его пальцы на мгновение коснулись пальцев хоббита, и по телу пробежала тёплая волна. — Ты кажешься счастливым. — Я очень счастлив! — воскликнул Бильбо. — Все здесь! И ты здесь. Это лучший день рождения в моей жизни.       Он вдруг посерьёзнел и протянул Торину небольшой, плоский свёрток. — Это тебе. Мой подарок.       Торин удивленно моргнул. — Мне? Но… — «Спасибо, что ты есть в моей жизни ещё один год», — с улыбкой процитировал Бильбо. — Ну, в моём случае: «Спасибо, что ты есть в моей жизни эти четыре месяца». Открывай!       Торин осторожно развернул бумагу. Внутри лежал платок из тончайшего льна, белоснежный, с вышитыми по уголку тёмно-синей нитью рунами — «Ghivashel». Работа была невероятно тонкой и аккуратной. Он представил, как Бильбо, склонившись над тканью при свечах, вышивал эти руны, и сердце гнома пропустило удар. — Это… очень… — он не мог подобрать слов. — Просто платок, — смущённо пробормотал Бильбо. — У вас, гномов, наверное, есть платки из золотых нитей, но… — Это самый лучший платок, который у меня когда-либо был, — уверенно сказал Торин, и это была чистая правда. Он бережно сложил подарок и убрал его во внутренний карман куртки, поближе к сердцу. — Спасибо, Бильбо. — А теперь, — хоббит хитро прищурился, — кажется, настала очередь подарков для меня. Гости уже заждались. Пойдём!       Он схватил Торина за руку и потащил в центр веселья. Гном позволил увлечь себя в этот водоворот. Хоббиты, видя, что угрюмый гном находится под покровительством самого именинника, осмелели и начали наперебой угощать его пирогами и элем. Торин отвечал односложно, но уже не чувствовал себя таким чужим. Рука Бильбо в его была тёплым, надёжным якорем в этом море незнакомых лиц.       Праздник продолжался до самого вечера. Когда солнце начало садиться, зажглись фонарики, развешанные на ветвях Праздничного дерева, и их мягкий свет смешался с лиловыми сумерками. Гости понемногу начали расходиться, унося с собой подарки, остатки пирогов и весёлое настроение.       Наконец, когда остались только самые близкие, а на поляне воцарилась приятная усталость, Бильбо отвёл Торина в сторону, подальше от родителей, которые с улыбкой наблюдали за ними из-за стола. Они остановились под Праздничным деревом, в круге света от фонарей. — Спасибо, что провёл этот день со мной, — тихо сказал Бильбо. — Для меня это очень много значит. — Для меня тоже, — так же тихо ответил Торин. Он смотрел на хоббита, на его уставшее, но такое счастливое лицо, и чувствовал, пришло время.       Торин достал из кармана две серебряные броши, завёрнутые в мягкую кожу. Они тускло поблёскивали в свете фонарей. — У меня тоже есть для тебя подарок, Бильбо.       Бильбо с любопытством заглянул в его ладонь. — Ох… Торин, они… они прекрасны! Какая работа!       Хоббит осторожно взял одну брошь, ту, что с жёлудем, и стал её рассматривать. Его тонкие пальцы обвели контуры дубового листа, прошлись по выгравированным цветам, коснулись крошечного жёлудя. — Это… это не просто подарок, да? — прошептал он, подняв на Торина сияющие глаза. — Нет, — ответил гном. Его голос звучал хрипло от волнения. — Вчера твои родители объяснили мне, что лучший подарок — тот, которым делятся. Который рассказывает историю. Всё, что я могу — это ковать металл. Поэтому я разделил свой дар.       Он взял вторую брошь, с горой, и прикрепил её к краю куртки. Серебро ярко блеснуло на тёмной ткани. — Это — моя. Память о моём доме и моём народе. О том, кто я есть, — затем он взял из рук Бильбо вторую брошь и бережно приколол её к жилету хоббита. — А это — твоя. На ней жёлудь. Символ твоего дома. Начало чего-то нового и крепкого. Эти застёжки разные, но они выкованы из одного металла, одним молотом. Как мы с тобой.       Бильбо молчал, не в силах отвести взгляда от блестящего на его груди дубового листа. Он касался его кончиками пальцев, словно не веря. — Торин… — его голос надломился от растроганности. — Никто и никогда… не дарил мне ничего подобного. Ты… ты понял. Ты всё понял.       Бильбо шагнул вперёд и, встав на цыпочки, обнял гнома за шею, уткнувшись лицом в его плечо. Торин на мгновение оцепенел, а затем его руки сомкнулись на спине хоббита, прижимая хрупкое, но такое сильное тело к себе. Он чувствовал, как бьётся сердце Бильбо, и его собственное вторило ему в унисон. — Это самый лучший подарок, Торин, — прогнусавил Бильбо ему в плечо. — Самый лучший. — Нет, — возразил Торин, вдыхая запах волос Бильбо, пахнущих яблоками и дымком от костра. — Лучший подарок сегодня сделал ты. Ты подарил мне понимание того, что настоящее сокровище — это не то, что хранишь под горой, а то, чем можешь поделиться.       Он осторожно отстранил хоббита и заглянул ему в лицо. Влажные от непролитых слёз глаза сияли в свете фонарей ярче любых драгоценных камней. И, не в силах больше сдерживаться, Торин наклонился и накрыл губы именинника своими. Бильбо выдохнул сквозь поцелуй и зарылся пальцами в волосы гнома. Они целовались долго, глубоко. Бильбо, осмелев, коснулся губ Торина языком, и снова выдохнул, когда тот в свою очередь слабо прикусил ему нижнюю губу. Одной рукой гном прижимал его к себе ближе за талию, другой бережно обхватил лицо, очерчивая большим пальцем щёку.       Когда они оторвались друг от друга, тяжело дыша, Бильбо рассмеялся тихим, счастливым смехом. — Похоже, сегодня два дня рождения, — сказал он. — Как это? — не понял Торин. — Один — мой. А второй — наш.       Глядя в его счастливые глаза, впервые за долгие годы изгнания Торин почувствовал, что он дома. Не в своей новой каменной родине, а здесь, под Праздничным деревом, рядом с маленьким хоббитом, который научил его, что самый ценный подарок — это тот, что даришь сам.

***

      На следующий день Бильбо, устроившись в своём кабинете в любимом кресле, писал письмо. Это было его ежегодное послание дяде Изембарду Туку, который жил на другом конце Шира и славился своей эксцентричностью и любовью к длинным, обстоятельным письмам.       Бильбо высунул кончик языка от усердия, выводя на листе пергамента замысловатые завитки. Он описывал прошедший день рождения, припоминал необычайно знойное окончание лета и, тщательно подбирая слова, вплетал в рассказ упоминания о «мастере Торине, искусном кузнеце, который стал добрым другом нашей семьи». — У вас, хоббитов, удивительно большие семьи, — вдруг произнёс тот самый добрый друг семьи, нарушив уютную тишину. Голос его был глубок и спокоен. — И вы, кажется, знаете по имени всех своих троюродных племянников и четвероюродных тётушек.       Бильбо оторвался от письма и усмехнулся. — О, это ещё что. Ты просто не видел генеалогическое древо Бэггинсов. Мой отец может часами рассказывать, кто на ком женился в пятом колене и какое приданое за кем дали. Это считается признаком хорошего воспитания.       Позже, когда они устроились в гостиной у камина, Бильбо снова набрался смелости. Он сел не в своё кресло, а на коврик у ног Торина, прислонившись спиной к его коленям. Гном вздрогнул от неожиданности, но потом его рука опустилась на волосы Бильбо и начала медленно, почти бессознательно перебирать каштановые кудри. — Торин? — тихо позвал Бильбо. — М-м? — Ты ведь не один на свете, правда? У тебя… есть кто-то ещё? Семья?       Он чувствовал, как напряглись пальцы в его волосах. Наступила долгая пауза. Бильбо уже решил, что перешёл черту, что сейчас Торин встанет и уйдёт в свою привычную, непробиваемую хмурость. Но вместо этого гном глубоко вздохнул, и этот вздох был похож на скрип камня, сдвигаемого с места после многих лет неподвижности. — У меня есть сестра, — сказал он наконец. Голос его был ровным, но Бильбо уловил в нём гордость. — Дис. Она младше меня. Она… осталась там. В Синих Горах.       Бильбо затаил дыхание, боясь спугнуть это редкое откровение. — Какая она?       Торин молчал, подбирая слова. — Сильная, — выговорил он. — Она единственная гномья женщина в нашей прямой королевской линии, и характер у неё соответствующий. Твёрже любого камня в наших горах. Она гордая, властная и невероятно умная. После гибели мужа она одна воспитывает двоих сыновей и при этом умудряется быть опорой для отца и деда. Она никому не даёт спуску, и её слово в нашем семейном совете весит не меньше, чем слово отца. Она очень меня любит, но и защищает яростно. Она будет изучать тебя под лупой, оценивать каждый твой жест, каждое слово. Но если ты сможешь завоевать её уважение… ты обретёшь самого верного друга и союзника во всём Средиземье. Она не терпит лжи и слабости, но ценит честность и преданность.       Торин говорил о ней с такой теплотой и уважением, что Бильбо почти видел её — высокую для гномки женщину, с тёмными волосами, заплетёнными в сложные косы, и с такими же синими глазами, как у брата, в которых не было места страху. — Она единственная, кто спорит со мной и не боится моего гнева, — усмехнулся Торин. — Говорит мне правду в лицо, даже когда я не хочу её слышать. Называет упрямым старым бараном. И чаще всего она права.       Пальцы Торина зарылись в самую гущу волос Бильбо. — Её сыновья — это моя радость и головная боль, — Бильбо расслышал в его голосе нотки смеха. — Фили и Кили. Фили — старший. Он наследник после меня и Фрерина. Светловолосый, что редкость для нашего рода. Серьёзный и ответственный, порой даже слишком для своих лет. Он чувствует груз ответственности, который однажды ляжет на его плечи, и старается во всём походить на меня и на деда. Он превосходный воин, внимательный и рассудительный. Он — моя надежда. Тот, кто продолжит наш род. Однако, стоит ему с братом что-то выдумать — всё это куда-то вмиг улетучивается. И все видят не наследных принцев — а двух сорванцов. — А второй какой? Кили? — А Кили… — Торин рассмеялся тихим, грудным смехом. — Кили — это ураган. Темноволосый, порывистый, с вечным блеском в глазах. Он не обременён престолонаследием, поэтому живёт легче. Вечно попадает в какие-то истории, шутит, проказничает. Но не думай, что он легкомысленный. Он отважен до безрассудства, предан семье до последнего вздоха и владеет луком так, как никто другой. Они с Фили неразлучны. Где один, там и второй. Они — полные противоположности, но дополняют друг друга идеально. — Ты скучаешь по ним, — проворковал Бильбо, немного подаваясь назад, под лаской Торина. — Ещё как, — подтвердил гном. — Иногда мне кажется, что отправившись работать в Бри, а потом в Шир, я их бросил. Сбежал.       Бильбо повернул голову и посмотрел на него снизу вверх. В глазах Торина стояла такая тоска, что хоббиту захотелось обнять его и не отпускать. — Ты не сбежал. Ты искал способ выжить. Иногда, чтобы помочь другим, нужно сначала спасти себя.       Торин горько усмехнулся. — Хоббитская мудрость. Простая и удивительно точная.       Он снова замолчал, глядя в огонь. Бильбо чувствовал, что есть что-то ещё. Что история не закончена. — Итак, у тебя есть сестра и племянники, один из которых наследует корону после тебя и… Фрерина, — осторожно подтолкнул он. — А каков Фрерин? — Фрерин совсем другой. Если Дис — это несокрушимый гранит, то он — это редкий самоцвет. Горячий, но вдумчивый, не лишённый чувства юмора. Он не кузнец, а ювелир. Огранщик. В его руках мёртвые камни начинают жить. Фрерин может часами сидеть над одним кристаллом, находя в нём скрытые грани, заставляя его ловить и преломлять свет так, как никто другой. Он всегда понимает меня.       Торин прикрыл глаза, словно заглядывая в прошлое. — В детстве мы были неразлучны. Дед вечно пытался учить нас истории нашего рода и боевым приёмам, а мы с Фрерином сбегали в кузницу. Я раздувал горн, а он приносил мне красивые камни, которые находил в породе. Он говорил: «Смотри, Торин, в этом камне спит звезда. Помоги ей проснуться». И я ковал для его камней оправу. Мы делали броши, пряжки, рукояти для кинжалов… Мы были хорошей командой. Он — душа, я — руки.       Голос его стал теплее, и Бильбо увидел перед собой не хмурого гнома-изгнанника, а просто старшего брата, который с нежностью вспоминает о младшем. — Фрерин не такой, как я и Дис. Он хочет лишь творить красоту. Но он предан нашему народу. — А твой отец? — Отец… — Торин вздохнул, и во вздохе этом была вся сыновья любовь и горечь. — Траин — полная противоположность деду. Он несёт на себе всю тяжесть нашего изгнания и память о моей маме, погибшей в драконьем огне. Он сдержан, суров и невероятно терпелив. Вся его жизнь — это долг. Долг перед нашим народом, который он пытается сплотить и удержать от распада в Синих Горах. Долг перед отцом, за которым он ухаживает, несмотря на все безумные выходки Трора. Он редко улыбается, и на его лице всегда лежит тень заботы. Он может показаться холодным и неприступным, но за этой маской скрывается огромное сердце, измученное потерями. Отец очень уважает традиции.       Торин притянул Бильбо к себе на колени. Хоббит обвил его шею и уткнулся носом в волосы, фыркая. Гном усмехнулся и поудобнее устроил свои руки вокруг Бильбо, обхватывая его в кольцо. — Ты упомянул деда, — мягко напомнил Бильбо, принявшись рассматривать узоры на закрепках кос гнома. — Мой дед, — Торин помрачнел, — когда-то был могущественным и мудрым королём. Под его властью Эребор достиг небывалого расцвета. Он был одержим золотом, но в те времена это, казалось, была благородная одержимость — он стремился приумножить богатство и славу нашего народа. Но потом пришёл Смауг. Дракон отнял у нас всё. Гора, сокровища, дом… Дед так и не смог оправиться от этого удара. Он стал одержим идеей вернуть хотя бы часть утраченного. Эта одержимость, которую мы называем «драконьей болезнью», помутила его рассудок. Он стал подозрительным, жадным, видел врагов в друзьях. Сейчас он — лишь тень того великого короля. Трор стар, слаб, и разум его блуждает где-то в прошлом, в залах Эребора. Он может быть резок и груб, может не узнать меня. Но, в глубине души он всё ещё мой дед, но болезнь почти поглотила его.       Бильбо слушал, затаив дыхание. История звучала как древняя легенда, но это была реальность Торина. — Я думаю о них каждый день, — сказал Торин, и голос его звучал спокойнее. — Я представляю, как Дис, нахмурив брови, отдаёт приказы, а упрямая прядь выбивается из её косы. Она всегда сердилась, когда я на это указывал. Фрерин, я уверен, он до сих пор носит ту позолоченную застёжку для плаща, которую мы сделали вместе, когда ему было десять лет. И продаёт свои ювелирные шедевры в Синих Горах. Племянники учатся, балуются, и стремятся стать взрослее быстрее, чем нужно. А отец фактически правит вместо деда.       Бильбо слушал, не перебивая, положив голову Торину на плечо. Он понимал, что в этот самый момент происходит нечто невероятно важное. Торин не просто делился рассказом о семье. Он доверял ему свои раны, впускал его в самые тёмные и потаённые залы своей души, где до этого не был никто.       Торин закончил свой рассказ и посмотрел на Бильбо. — Вот такая у меня семья. Король, потерявший разум. Принцы, несущие бремя изгнания. Принцесса-воительница. И два юных наследника, моя гордость. Все они отмечены тенью потерянной Горы. И живут надеждой и воспоминаниями.       Они долго сидели в тишине, обнявшись. В камине догорали угли, и комната погружалась в мягкий полумрак. — Спасибо, — шепнул на ухо гному Бильбо. — За то, что рассказал. Теперь я будто тоже их знаю.       Торин крепче прижал его к себе. — Рассказывать об этом… оказалось не так больно, как я думал, — признался он почти шёпотом. — Когда ты рядом.       Бильбо помолчал, а потом ему в голову пришла мысль. — Торин, — сказал хоббит, немного отстраняясь, чтобы заглянуть ему в глаза. — Ты должен написать им.       Гном нахмурился. — Зачем? Они знают, что я жив. Этого достаточно. — Нет, не достаточно! — с неожиданной для себя страстью возразил Бильбо. — Они волнуются. Они должна знать не только то, что ты жив, но и то, что ты… в порядке. Что ты не один. Расскажи им о Шире. О своей кузнице. О… о нас.       Торин смотрел на него долго, изучающе. Мысль о том, чтобы взять в руки перо и попытаться облечь в слова всё, что с ним произошло, казалась ему чуждой и невозможной. Гномы не пишут писем о чувствах. Они куют сталь, добывают золото, поют песни о прошлом. Но глядя в полные теплоты глаза Бильбо, он вдруг понял, что хоббит прав. Может быть, стоит протянуть ниточку из своего нового, уютного мира в тот, старый и холодный, что остался в Синих Горах. — Я не умею писать такие письма, — проворчал Торин, хотя в его голосе уже не было прежней непреклонности. — А я умею, — улыбнулся Бильбо. — Я помогу тебе. Мы напишем его вместе. Завтра же.       Торин ничего не ответил. Он просто снова притянул Бильбо к себе и поцеловал его — долго, чувственно, с благодарностью. В поцелуе смешались горечь утраты и сладость обретения, холодный снег далёких гор и жаркое пламя домашнего очага.