Призрак Венеры

      Когда на следующее утро Гарри ловит своё отражение в зеркале, его буквально мутит от увиденного.       Под впалыми глазами залегли тёмные мешки. Щёки пошли пятнами, щетина неровная, с проседью. Он выглядит старше, чем себя помнит. Измотан так, что сном этого точно не исправить. Он бреется, но помогает это слабо.       Гарри ждёт, что кто-нибудь что-то скажет: Джинни спросит, плохо ли он спал, или кто-то из сыновей пошутит, что он выглядит как старик. Но завтрак проходит как обычно, никто не удостаивает его лицо больше чем мимолётным взглядом.       Может, он так выглядит уже давно и только сейчас заметил?       — Я сегодня еду осматривать новое родильное отделение в Медицинском центре Хэллоу, — говорит Джинни, откусывая кусок сосиски. — Думаю, может выйти материал на первую полосу. По крайней мере, если Рита в последний момент не сделает какую-нибудь гадость.       Джинни пишет для местной газеты «Выдрский вестник». По скромному мнению Гарри, она лучший автор в штате, но её честные, взвешенные статьи часто задвигают в угоду сенсационной чепухе Риты Скитер.       Ходят слухи, что Риту уволили из куда более престижного издания в Лондоне из-за её склонности перевирать факты и весьма сомнительных методов добычи информации. «Выдрский вестник», судя по всему, волнует только то, что она продаёт тираж.       — По-моему, она злится, что этот материал поручили мне, а не ей, — продолжает Джинни. — Всю неделю на меня дуется.       Гарри хмыкает, убирая нож, когда понимает, что намазал на тост чересчур много масла.       — Наверное, хотела получить возможность вломиться в чей-нибудь кабинет и раздуть из этого разоблачительный скандал.       Джинни фыркает.       — Скорее всего.       Когда Джинни подходит поцеловать Гарри на прощание у двери, он на какую-то глупую секунду едва не отворачивается. Но заставляет себя стоять смирно и принять поцелуй, хотя от этого жеста у него скручивает живот.       Паранойя впивается в него когтями. Он уверен, что Джинни заметит: что-то не так, почувствует привкус Тома на его губах. Но когда она отстраняется, то улыбается тепло и нежно.       — Хватит, какая гадость, — ноет Альбус. — Мы опоздаем.       — Вот влюбишься когда-нибудь — запоешь по-другому, — отвечает Джинни нараспев.       Альбус кривится, издавая звук отвращения.       — Вот ещё.       — Вот ещё, — передразнивает Джинни, подмигивая.       Сегодня отвозить детей — обязанность Гарри. В груди неприятно ноет, когда Джеймс плюхается на пассажирское сиденье и начинает копаться в магнитоле. Присутствие солнечных очков Тома в бардачке давит на сознание.       Он представляет, как Джеймс тянется за ручкой или салфеткой, чтобы высморкаться. Представляет, как защёлка открывается и оттуда вываливаются эти элегантные дорогие очки. Он не может придумать ни одного правдоподобного объяснения их появлению.       Джеймс барабанит пальцами по приборной панели в такт радио. Потом пересаживается удобнее и закидывает грязные кроссовки прямо на панель, оставляя полосы земли. Обычно Гарри рявкнул бы, чтобы тот убрал ноги. Сегодня он не говорит ничего.       Его взгляд то и дело возвращается к бардачку. Очки больше не могут там находиться. Как только Гарри доберётся до работы, он найдёт для них новый тайник.       Или можно написать Тому, договориться их вернуть.       Нет.       Можно взять пример с Тома, найти в интернете его адрес и отправить очки по почте. Без записки. Без обратного адреса.       Мальчишек высаживают у школы, Лили — в яслях, без происшествий. Когда Гарри паркуется у работы, он качает головой при виде грязных разводов на панели и тянется к бардачку за салфетками.       Защёлка щёлкает, дверца открывается.       Очков нет.       На мгновение Гарри просто смотрит в захламлённую пустоту, убеждённый, что разум играет с ним злую шутку. Затем сердце начинает колотиться.       Он принимается судорожно рыться, вываливая всё содержимое бардачка на пассажирское сиденье. Проверяет пол. Боковые карманы. Вылезает из машины и неуклюже заползает на заднее сиденье, продолжая поиски.       Бросив взгляд на часы на магнитоле, он понимает, что почти опаздывает. Он оставляет машину в разгроме, говоря себе, что вернётся в обед и поищет ещё. Они должны быть где-то в машине. Где ещё им быть?       Гарри старается не думать о других вариантах.       Вернуться к машине в обеденный перерыв у Гарри не выходит. У Батильды — милейшей пожилой офисной работницы — день рождения, и по этому поводу принесли пиццу и торт. Улизнуть с маленькой вечеринки было бы грубо, не говоря уже о том, как подозрительно это бы выглядело.       Небольшое празднование затягивает перерыв, так что в конце дня Гарри в спешке заканчивает работу. Он уходит на десять минут позже и бежит к машине, запоздало вспоминая о беспорядке, который оставил утром, и о всё ещё пропавших очках.       Но когда он открывает дверцу, в машине чисто. Весь хлам, что он вывалил, исчез. На приборной панели — ни пятнышка грязи.       Гарри замирает, сбитый с толку и встревоженный.       Воспоминания об утре кажутся далёкими и зыбкими. Почти как сон. Может, он всё напутал?             Гарри берёт себя в руки, делает медленный вдох. Нет. Он не сходит с ума. Он не...       Он открывает бардачок.       Очки — первое, на что натыкается его взгляд.       Руки дрожат, когда он хватает их. Пот пропитывает воротник рубашки.       Всё остальное аккуратно уложено обратно в бардачок — куда опрятнее, чем та хаотичная куча, которую обычно там держит Гарри.       Рука Гарри сжимается, оправа впивается в мякоть ладони.       Том играет с ним. Залезает в голову.       Он выхватывает телефон, кровь вскипает от ярости. Но когда открывает переписку с Томом, то колеблется.       Что он вообще может сказать, чтобы заставить Тома прекратить эти игры? Ответить — не значит ли дать Тому именно то, чего он добивается?       Разве Гарри только что, прошлой ночью, не дал Тому то, чего тот добивался?       Не успевает он смахнуть переписку, как внизу экрана появляются три точки. Гарри смотрит на них, затаив дыхание.       Том: Ты выглядишь уставшим.       Гарри резко вскидывает голову — так быстро, что острая боль простреливает шею. Он оглядывает парковку, ожидая увидеть Тома.       Но видит лишь тех же людей, что и каждый день, — они болтают у машин, звенят ключами в руках, не замечая и не разделяя тревоги Гарри.       Приходит ещё одно сообщение.       Том: Ты в курсе, что у тебя мёртвый взгляд, когда ты не смотришь на меня?       Палец Гарри зависает над клавиатурой.       Он набирает: Держись от меня подальше.       И тут же стирает.       Пробует зайти с другой стороны.       Как ты пробрался в мою машину?       Но стирает и это.       Рядом взрёвывает двигатель, заставляя Гарри вздрогнуть. Шеймус из отдела разработки жизнерадостно машет ему, выезжая с парковочного места. Гарри отвечает вяло, улыбка выходит натянутой и деревянной.       Когда он снова смотрит в телефон, там уже новые сообщения.       Том: Я тоже плохо сплю. Лучше всего я сплю рядом с тобой. Места в моей кровати много, если нужен нормальный отдых. Я о тебе так хорошо позабочусь. Номер 7.       Кажется, прошлой ночью я оставил солнечные очки в твоей машине — если нужно оправдание.       Ладно, я знаю, что тебе нужно забирать дочь, так что больше не задерживаю. Поговорим позже, Гарри. Приятного вечера.       За неимением других быстрых решений Гарри кладёт очки обратно на место. Удаляет сообщения Тома и заводит машину.       Но хотя сообщения исчезли с телефона, слова продолжают плыть у него в голове.       Всего в нескольких милях отсюда Том ждёт его в седьмом номере, с уютной кроватью и ванной, достаточно большой для двоих.

***

      Джеймс приходит домой с неутешительным отчётом об успеваемости. Его оценки по химии не улучшаются.       Эта проблема напрочь вылетела у Гарри из головы.       Джинни недовольна. Она отчитывает Джеймса, а тот огрызается односложными, упрямыми ответами. Гарри открывает рот, чтобы поддержать её или хотя бы попытаться разрядить обстановку, но не может выдавить ни слова. Рот беспомощно захлопывается.       В конце концов Джеймс ударяет кулаками по столу с такой силой, что горошек рассыпается по тарелке. Он встаёт, опрокидывая стул, и уходит в свою комнату, хлопнув дверью.       Громкий звук пугает Лили, и она начинает плакать. Джинни порывается пойти за Джеймсом, но Гарри останавливает её, подняв руку.       — Я с ним поговорю, — говорит он.       Но по пути к комнате Джеймса он чувствует себя до невозможности неготовым. Как он может решать чьи-то проблемы, когда его самого мучают собственные ошибки — тёмные тени надвигаются на него со всех сторон?       Он вдруг остро осознаёт, как молод он был, когда родился Джеймс, — как не готов был стать родителем. Он ведь и сам был едва ли не ребёнком.       Ровесником Тедди. Ровесником Тома.       У Гарри не было своего отца. А дядя уж точно не был образцом для подражания в воспитании.       Много лет прошло с тех пор, и в целом, думает Гарри, он справлялся неплохо. Но сегодня вечером он чувствует ту же удушливую тревогу, что и в самый первый раз, когда взял Джеймса на руки. Все вокруг улыбались, светились от счастья, а Гарри был охвачен паникой. Он был уверен, что всё испортит. Что каким-то образом уничтожит невинного младенца, который уже смотрел на него с таким доверием.       Как и тогда, Гарри отодвигает неуместные чувства в сторону и стучится в дверь Джеймса.       — Уходи! — кричит Джеймс.       — Это папа, — говорит Гарри. — Я просто хочу поговорить.       Гарри ждёт, что Джеймс снова прогонит его, но приятно удивлён, когда слышит шарканье ног по полу, а затем щелчок открывающегося замка. Джеймс впускает его и молча плюхается на кровать. Гарри садится на стул у стола, полагая, что Джеймсу не понравится, если он будет нависать над ним.       — Я просто хочу, чтобы мы вместе придумали решение, — начинает Гарри, стараясь сохранять ровный тон.       Джеймс молчит, пока Гарри говорит, но он поднял взгляд — по крайней мере, слушает.       В конце концов Джеймс соглашается, чтобы Гарри нашёл ему репетитора. Надеюсь, это не будет слишком дорого. Гарри чувствует лёгкое удовлетворение от того, что пережил разговор без крика.       — Мама не хочет быть с тобой строгой, — добавляет Гарри. — Она просто волнуется за тебя. Мы все просто хотим для тебя самого лучшего.       Джеймс отводит взгляд и что-то бормочет себе под нос. Гарри решает не давить дальше.       Только когда Гарри устраивается в постели на ночь, он вспоминает спросить Джинни, как прошёл её день.       Он растирает напряжённую шею, слушая её вполуха.       — Я брала интервью у одного из новых ординаторов. Кажется, я завела нового друга, — говорит она.       — Это хорошо, — отстранённо отвечает Гарри.       — Что-то с шеей? — спрашивает она.       — Наверное, неудобно спал, — говорит Гарри.       Она тянется к нему рукой.       — Давай помогу.       Её пальцы прохладные и нежные, когда она обхватывает его шею сзади. Массаж недостаточно сильный, чтобы снять боль. Ему хочется попросить её надавить сильнее — сильно, до боли. Чтобы немного наказала его за всю ту ложь, в которой он погряз.       Но он молчит, пока она продолжает щебетать о своём дне, и его глаза закрываются.       Когда она убирает руку, Джинни       спрашивает:       — Лучше?       Гарри механически улыбается.       — Намного лучше, — лжёт он.

***

      Когда через несколько дней Гарри возвращается домой, на подъездной дорожке стоит незнакомая машина.       Гарри выходит и обходит её, пристально изучая. Это «Бентли» насыщенного изумрудно-зелёного цвета. Она выглядит до нелепости чужеродно среди всех этих экономичных автомобилей по соседству — белых внедорожников и мятых седанов. Не та машина, которую ожидаешь увидеть в скромном местечке вроде Оттери-Сент-Кэчпоул.       Эта машина дорогая, элегантная и прямо-таки сочится самодовольством.       Именно на такой машине, воображает Гарри, мог бы ездить Том Риддл.       Эта мысль заставляет Гарри броситься к двери, ужас сдавливает его с каждым нетвёрдым шагом. Рука неуклюже возится с ключом. Ему требуется три попытки, чтобы попасть в замок.       Он вваливается внутрь — и застывает как вкопанный.       Том сидит в его гостиной, пьёт чай и увлечённо беседует с Джинни.       Почему-то он этого не предвидел. Он не думал, что Том зайдёт так далеко. Он не предполагал, что Том явится сюда, чтобы мимоходом уничтожить его брак за чаем с печеньем.       Теперь он чувствует себя дураком.       Но Джинни, как ни странно, не рыдает от душевной боли и не трясётся от ярости. Она расслабленно сидит в кресле, весело улыбается, словно всё в полном порядке.       Лили сидит на ковре у ног Тома и складывает свои кубики.       Джинни наконец поднимает взгляд.       — Гарри! — говорит она. — Это Том. Тот самый студент-медик, о котором я тебе рассказывала.       Гарри роется в памяти, пытаясь вспомнить, — но безуспешно.       — Ах да, — наконец выдавливает он, напряжённо кивая в сторону Тома. — Здравствуйте.       Том поворачивает голову и одаривает Гарри вежливой улыбкой — именно такой, какой улыбаются незнакомцам.       — Здравствуйте, мистер Поттер, — говорит он. — Приятно познакомиться. Джинни рассказывала о вас самые чудесные вещи.       Джинни краснеет, качая головой.       — Я совсем чуть-чуть о тебе говорила.       — Это мило. Нечасто встретишь пару, так явно влюблённую друг в друга после стольких лет брака, — говорит Том. Его взгляд на Гарри становится пристальнее. — Могу только надеяться, что когда-нибудь найду для себя то же самое.       — Найдёшь! — сразу же говорит Джинни. — Уверена, у тебя очередь из поклонниц.       Том дарит ей полуулыбку.       — Это очень любезно с вашей стороны. К сожалению, я весьма разборчив.       — Ну, это неплохо, — говорит Джинни. — Не стоит соглашаться на меньшее. Жди идеального человека — как я.       Она сияет, глядя на Гарри, но он едва может дёрнуть уголком губ в ответ.       — О-о, — тянет Том, поднося чашку к губам.       Для ушей Гарри это звучит сухо, даже насмешливо, но Джинни, кажется, не замечает.       — Я как раз говорила, — продолжает Джинни, — что Том мог бы позаниматься с Джеймсом по химии — если он, конечно, не слишком занят.       Том качает головой.       — Буду рад помочь. Химия всегда была одним из моих любимых предметов.       Лили бросает кубики и неуклюже подходит к Тому, дёргая его за штанину, требуя внимания. Он наклоняется и легко гладит её по волосам.       — На ручки, — требует она.       — О, не нужно, право… — быстро говорит Гарри, уже двигаясь, чтобы взять её.       Но Том мягко его перебивает.       — Мне вовсе не сложно, правда.       Он поднимает Лили с лёгкостью, словно проделывал это сотни раз, и устраивает её на коленях.       — Она совершенно вами очарована, — замечает Джинни. — Лили обычно так быстро не идёт к незнакомцам.       Том улыбается Лили.       — Я польщён.       Его рука легко покоится на пояснице девочки. Гарри не может отделаться от мысли, что Том словно и на неё предъявляет права.

***

      Джинни приглашает Тома остаться на ужин. Гарри не может найти уважительной причины возразить. Том, разумеется, легко соглашается.       У Гарри кружится голова, он чувствует себя в сюрреалистическом сне: две тщательно разделённые части его жизни тихо, без лишнего шума, сталкиваются.       Остальные дети тоже быстро принимают Тома, болтая с ним без тени подозрения.       Том вписывается слишком хорошо. Будто пустой стул рядом с Гарри всё это время ждал именно его.       Альбус, конечно, глубоко заинтригован кровавыми подробностями выбранной Томом профессии.       — Тебе приходится препарировать трупы? — спрашивает он, подаваясь вперёд с ярким, болезненным интересом.       Джинни морщит нос.       — Никаких разговоров о трупах за столом, Аль. Спросишь Тома об этом после ужина — и желательно там, где меня рядом нет.       — Ладно, — дуется Альбус.       Гарри говорит прежде, чем успевает себя остановить.       — И что же вы такого сделали, что вас заслали в крошечную больницу в глуши, вроде Медицинского центра Хэллоу?       Слова выходят жёстче, чем он хотел. Это звучит обвинительно. Грубо. Джинни приподнимает бровь, выглядя слегка оскорблённой.       Гарри слишком поздно понимает, что он наделал, — дал Тому открытое приглашение сказать правду и спалить всё дотла.       Часть Гарри жаждет этого. Ему ненавистно сидеть здесь, улыбаться и притворяться, что это нормально.       Но Том не клюёт на наживку.       — Я считаю, что больницы в сельских общинах должны иметь доступ к тому же уровню медицинской помощи, что и в больших городах, — гладко отвечает он. — Я специально запросил возможность служить там, где я нужнее всего.       — Медицинский центр Хэллоу — отличная больница, — добавляет Джинни. — У них нет такого же финансирования, как у фешенебельных мест в Лондоне, но врачи там преданные своему делу. Они спасли жизнь моему отцу, когда его в саду укусила ядовитая змея.       Затем, бросив выразительный взгляд на Гарри:       — И я родила там всех троих детей.       Гарри тяжело сглатывает и отводит взгляд.       — Мне просто было любопытно. Я ничего такого не имел в виду.       После ужина Гарри вызывается мыть посуду, отчаянно нуждаясь в пространстве. Но его нисколько не удивляет, когда он чувствует, что Том останавливается рядом с ним у раковины.       — Ты моешь, я вытираю? — предлагает Том.       — Тебе не следовало сюда приходить, — говорит Гарри сквозь зубы.       Том тихо смеётся и небрежно задевает его бедром.       — Не будь злым, — игриво журит он.       Они моют посуду в тишине. Гарри не отрывает глаз от тарелок. И всё же их руки соприкасаются каждый раз, когда Гарри передаёт очередную тарелку. И каждый раз у Гарри перехватывает дыхание.       Потому что под страхом и гневом Гарри всё ещё живёт упрямая, отчаянная тоска.       И оттого, что Том так незаметно вписался в его семью, из небытия всплывают останки давно похороненной мечты. Что Гарри мог бы иметь любовь, не теряя всего остального.       Но это невозможно.       После Том замечает пианино, притулившееся в углу гостиной. Он задерживается там, рука скользит по полированному дереву.       — У нас эта старая штука целую вечность, — говорит Джинни. — Понятия не имею, зачем. Никто из нас даже играть на ней не умеет.       — Можно? — спрашивает Том.       — Аль, Джеймс — идите сюда! — зовёт Джинни. — Том будет нам играть.              Том садится. Его тонкие, изящные пальцы ложатся на клавиши. Глаза закрываются, грудь поднимается в медленном, осторожном вдохе.       Затем он начинает.       Гарри не слишком разбирается в классической музыке, но мелодию узнаёт мгновенно: «Лунная соната».       Он слышал её раньше — на школьных концертах и фоном в кафе, — но никогда по-настоящему не слушал до этого момента.       Руки Тома грациозно танцуют по клавишам. Подбородок приподнят, выражение лица задумчивое. Мелодия прекрасна. Завораживающа.       Она проникает Гарри под кожу, оседая забытой болью.       Гарри жалеет, что не встал где-нибудь в другом месте — позади Тома, чтобы не приходилось смотреть ему в лицо.       Но он не может оторвать глаз.       Такое чувство, будто земля ушла у него из-под ног. Всё остальное меркнет, оставляя только звук томления Тома.       Потому что Том тоскует по нему тоже. Только, в отличие от Гарри, он никогда не пытался этого скрыть.       Его поступки — пусть извращённые и грубо вторгающиеся в чужую жизнь — были исключительно честными.       Том заканчивает пьесу с блеском. Джинни тут же начинает хлопать и радостно восклицать. Руки Гарри присоединяются к аплодисментам с опозданием — вместо этого им хочется потянуться к тому, к чему нельзя.       — Ты хоть что-нибудь не умеешь? — спрашивает Джинни.       — Мне никогда особенно не везло со спортом, — отвечает Том.       — Можете научить меня играть? — встревает Альбус с горящими глазами.       — Я уверена, Том очень занят… — начинает Джинни нерешительно.       — Я был бы счастлив, — говорит Том, одаривая Альбуса тёплой улыбкой.       К ужасу Гарри, щёки его сына слегка розовеют.       Когда Том уходит, Гарри понимает, что так и не удосужился вернуть солнечные очки.       Впрочем, это не важно.       Том вернётся.

***

      Когда Гарри наконец добирается до постели, ему кажется, будто из него выскребли всё содержимое. Он смутно слышит голос Джинни, но даже не делает вид, что слушает. Под одеялом ногти впиваются в бедро — достаточно сильно, чтобы причинить боль.       — Гарри!       Тот вздрагивает, внутри мгновенно вспыхивает раздражение.       — Да?       — Я пытаюсь с тобой поговорить, — говорит Джинни с досадливым вздохом. — Ты где-то далеко.       — Просто устал, — говорит Гарри.       — Ты весь вечер сам не свой, — обвинительно замечает Джинни.       — Я же сказал, — огрызается Гарри. — Я устал.       — У тебя что, какие-то проблемы с Томом?       Челюсть Гарри сжимается. Пульс подскакивает.       — Нет, конечно нет, — быстро говорит он. — С чего ты взяла?       — Ты вёл себя… — Джинни неопределённо машет рукой, — отстранённо. Немного грубо, на самом деле.       — Ну что ж, — холодно отвечает Гарри, — тебе-то он, кажется, очень понравился.       Джинни кивает.       — Да. Он замечательный.       — И довольно красивый, не так ли?       Он поворачивается к Джинни, ожидая возмущения.       Вместо этого она сгибается пополам от беззвучного хохота.       — Ох, ты подумал… — Она запрокидывает голову с диким хохотом.       У Гарри покалывает затылок.       — Что? — требует он. — Что смешного?       Джинни смахивает слезу веселья.       — Тебе незачем ревновать меня к Тому, — говорит она. — Он тебе не соперник. Разве ты не заметил, что этот парень гей?       — А, — тихо говорит Гарри. — Не заметил.       — Это очень мило, что ты приревновал, — говорит Джинни, прижимаясь к нему.       Гарри каменеет, борясь с желанием оттолкнуть её.       Раньше он мог терпеть эти невинные проявления ласки. Теперь же каждый раз, когда Джинни тянется к нему, он инстинктивно хочет отдёрнуться. Её прикосновения вызывают желание вылезти из собственной кожи.       — Погоди, — вдруг говорит Джинни, поднимая на него нахмуренный взгляд. — У тебя ведь нет проблем с геями?       — Нет! — говорит Гарри, чуть более оборонительно, чем нужно. — Конечно, нет.       Джинни расслабляется.       — Хорошо. Потому что, кажется, Аль в ближайший год или около того сделает заявление, и нам обоим нужно будет его поддержать.       Гарри заикается:       — Конечно, я его поддержу!       Неужели Джинни и вправду могла подумать иначе?       Странно — за все годы брака эта тема всплыла впервые.       — Кажется, у Аля лёгкая влюблённость, — говорит Джинни с мягким смехом.       — Том слишком стар для него, — мгновенно выпаливает Гарри.       — Очевидно, — отвечает Джинни. — Но всё равно это мило. Хотя я болею за него и Скорпа.       Гарри передёргивает.       — Я отказываюсь проводить Рождество с Малфоями.       Несмотря на прежнее напряжение, Джинни, кажется, совершенно расслаблена. Она щебечет дальше, пересказывая сплетни о Малфоях и всякие мелочи, которые заметила в дружбе Альбуса и Скорпиуса.       Гарри, однако, не может расслабиться. Он чувствует, что его нервы натянуты до предела — одно неверное движение, и они порвутся.       Позже, проваливаясь в беспокойный сон, он представляет Тома за пианино: руки скользят по клавишам, глаза открыты и устремлены только на него одного.

***

      Вот так, в одно мгновение, Том вплёлся в семейную идиллию Гарри, так тесно, что кажется, будто он всегда был её частью.       Почти каждый день, когда Гарри возвращается домой с работы, Том уже там.       Он терпеливо объясняет Джеймсу химию за кухонным столом, поправляет пальцы Альбуса на пианино, болтает с Джинни за чаем или тихо читает книгу Лили. Гарри даже видел его во дворе с мальчиками, где тот нелепо играл в футбол в своей нарядной дорогой одежде.       Том проводит меньше всего времени с Гарри. Он вежливо приветствует его, по-прежнему обращаясь «мистер Поттер». Как правило, после ужина он присоединяется к Гарри у раковины, чтобы помыть посуду, но в остальном, кажется, почти не обращает на него внимания.       Это раздражает Гарри — слишком сильно. Однажды он с резким толчком осознаёт, что ревнует, — неприятное, жгучее чувство в животе возникает всякий раз, когда Том смеётся над чем-то, что говорит Джинни.       Это безумие. Гарри должен радоваться, что Том отдалился. Но он хочет, чтобы внимание Тома снова было приковано к нему. Он хочет подтверждения того, что всё ещё важен.       Вечером Гарри вызывается приготовить ужин, чтобы хоть немного отвлечься. Джинни отводит Лили наверх купаться. Мальчики сидят в гостиной и спорят из-за пульта.       Гарри стоит в кладовой, обдумывая варианты, когда слышит, как за ним захлопывается дверь. Затем раздаётся медленный, тихий щелчок замка.       Он оборачивается и видит там Тома.       Том опускается на колени, его руки тянутся к поясу Гарри.       — Что… — шипит Гарри, — что ты делаешь?       — Я заметил, что ты напряжён, — мягко говорит Том. — Подумал, что могу немного тебя успокоить.       — Конечно, я напряжён, — шепчет Гарри. — Ты в моём доме — с моими детьми…       — Это замечательные дети, — мягко замечает Том. — Вы, очевидно, хорошо их воспитали. Они — ваша гордость.       Руки Гарри остаются вдоль тела, он не двигается, чтобы остановить Тома. Вскоре его член оказывается снаружи, уже наполовину вставший.       Том наклоняется и целует кончик.       — Ты очень преданный отец, — говорит он. — Видишь ли, мой отец меня не хотел. Он не утруждал себя тем, чтобы научить меня отличать добро от зла. Полагаю, поэтому я и стал таким.       — Неужели? — спрашивает Гарри.       Том кивает, обхватывает член Гарри рукой и делает одно движение — настолько медленное, что это причиняет почти невыносимое наслаждение.       — Думаю, мне на самом деле нужно, — говорит он, его большие тёмные глаза смотрят на Гарри с притворной невинностью, — немного дисциплины. Кто-то, кто заставит меня вести себя хорошо.       Эти слова разжигают внутри Гарри пожар.       — Хочешь быть хорошим мальчиком? — хрипло спрашивает Гарри. — Тебе нужен папочка?       Гарри нужно немедленно положить конец этому безумию. Он должен вышвырнуть Тома за дверь и потребовать, чтобы тот никогда не возвращался. Это извращение — разыгрывать эту фантазию рядом со своими настоящими детьми, которые находятся всего в одной комнате от него. Издалека Гарри слышит тихое гудение телевизора, где идёт какая-то передача, которую они выбрали.       Но член Гарри отчаянно набухает в хватке Тома, уже истекая смазкой. Угроза разоблачения теперь кажется далёкой, несущественной. Гарри гораздо больше занят тем, чтобы заставить Тома вести себя прилично, выплёскивая накопившееся раздражение, пока Том разгуливал по дому, практически игнорируя его.       Вместо того чтобы остановить Тома, Гарри слышит, как сам произносит:       — Заведи руки за спину.       Том тут же подчиняется, глядя на Гарри с неприкрытой преданностью. В таком виде он выглядит мило, почти ангельски. Гарри хочет его уничтожить.       — Будь хорошим мальчиком и позволь своему папочке трахнуть твой милый ротик, — говорит ему Гарри.       Том с нетерпением открывает рот, и Гарри проникает внутрь. От тёплого, тесного прикосновения у Гарри кружится голова, а член пульсирует.       Гарри не церемонится. Он резко входит в рот Тома, проталкивая член как можно глубже. Том принимает его без возражений, тихо стонет, даже когда его рвотный рефлекс срабатывает и на глаза наворачиваются слёзы.       — Возьми, — говорит ему Гарри. — Возьми, малыш. Ты такой хороший мальчик для меня.       Каким-то образом Том меняет положение и умудряется взять его ещё глубже. Гарри смотрит на его красивое, заплаканное лицо и кончает ему в горло, заглушая свой сдавленный крик рукой.       Вытащив член, он прижимает большой палец к нижней губе Тома, ощущая странную болезненность в сердце. Том берёт его палец в рот и сосёт.       Гарри помогает Тому подняться на ноги, обнимает его за талию и прижимает к себе — так крепко, что чувствует, как быстро бьётся сердце Тома.       — Ты хорошо справился, — бормочет Гарри. — Ты был таким хорошим для меня. Кажется, для тебя ещё есть надежда.       Том стонет в изгиб его шеи, бёдра отчаянно двигаются, прижимаясь возбуждённой плотью к Гарри. Гарри вдыхает сладкий знакомый запах — тот самый одеколон, который он начал чувствовать в воздухе, даже когда Тома нет рядом.       — Не волнуйся, — смеётся Гарри. — Теперь я о тебе позабочусь.       Он берёт в руку подрагивающий член Тома и ласкает его; Том всхлипывает ему в плечо. Когда Том кончает, он снова слизывает семя с ладони Гарри, на этот раз без подсказки.       Когда они выходят из кладовой, никто этого не замечает. Том в итоге присоединяется к Гарри на кухне, пока тот готовит, умело нарезая овощи и болтая о пациентах, которые у него были сегодня.       В другой жизни, думает Гарри, каждый вечер мог бы быть таким.       Но не в этой. В этой жизни каждая лёгкая улыбка Тома ощущается так, будто он давит на синяк.       За ужином Том сцепляет их лодыжки под столом, мягко притягивая к себе — невидимая никому связь.

***

      Когда Гарри заканчивает работу, он пишет Джинни, что задержится — якобы идёт в паб с Роном.       Ложь хлипкая и может рассыпаться в любой момент, если Джинни вдруг упомянет об этом в разговоре с братом.       Просить Рона подыграть он бы не осмелился. Когда-то, много лет назад, Рон, может, и прикрыл бы его — если бы речь шла о какой-то другой девушке. Но не сейчас. Не когда дело касается Джинни.       Гарри отбрасывает тревожные мысли, доезжает до гостиницы «Хельга» и направляется прямиком к седьмому номеру.       Уже занеся кулак для стука, он вдруг понимает, что понятия не имеет, здесь ли Том. Обычно в это время Том уже дома и предлагает Гарри чай, едва тот переступает порог.       Но написать Тому заранее, предупредить, что он едет, — это казалось чересчур нарочитым.       Гарри стучит и ждёт.       Дверь распахивается.       На Томе тёмная толстовка и спортивные штаны, ноги босые. В таком виде он кажется мягче, что ли, и гораздо более беззащитным, чем Гарри привык его видеть.       И хотя Том до сих пор будто предугадывал каждый шаг Гарри, сейчас он выглядит по-настоящему удивлённым. Удивлённым, но определённо довольным.       Гарри заходит внутрь. Он повторяет поведение Тома при их первой встрече: молча, неторопливо разглядывает комнату. Номер Тома куда просторнее и обставлен куда лучше, чем прежний отель Гарри. На стене картина — пышнотелая дева с греческими чертами держит большой золотой кубок.       Кровать Тома завалена толстыми учебниками и страницами с записями, сделанными летящим, изящным почерком. Выглядит это обычно — по-студенчески обычно, — и от этого зрелища, от этого лёгкого беспорядка в груди у Гарри что-то щемяще сжимается — нежность, чистая и опасная.       Он поворачивается и ловит на себе выжидающий взгляд Тома. Гарри думает сказать что-то безопасное, разумное. Хотя бы просто поздороваться. Но вместо этого он подходит и впивается в Тома поцелуем — так сильно и отчаянно, что они стукаются зубами.       Одежда летит на пол в два счёта. Одевается Том небрежно, но ткань у его вещей мягкая, роскошная, с явным намёком на высокую цену. Гарри мельком думает, из какой же семьи должен быть Том, чтобы так легко тратить, судя по всему, тысячи фунтов на простую домашнюю одежду.       Поскольку кровать погребена под горами книг и конспектов, Гарри берёт его жёстко и быстро, прижав к стене, впиваясь зубами в шею.       После они вместе забираются в ванну. Сначала они даже пытаются мыться, но очень скоро руки начинают блуждать. И вот Том уже сидит у Гарри на коленях, скачет на нём яростно и быстро, а вода выплёскивается через край, заливая плитки пола.       Потом они всё-таки освобождают кровать от книг и долго лежат просто так, голова Тома — у Гарри на груди. Странно, до чего же это спокойно.       Слишком уж нежно для того, что между ними происходит, — для всей этой искорёженной, неправильной истории. Гарри убеждает себя, что всё это творится где-то за сотни миль отсюда и не имеет значения.       Но час поздний, солнце гаснет за шторами. Пора идти — вынырнуть из этого наваждения и вернуться в свою жизнь.       Гарри прижимается губами ко лбу Тома и поднимается, чтобы одеться.       Глаза Тома почти закрыты.       — Останься, — шепчет он.       — Не могу, — отвечает Гарри. Слова выходят прерывистые, хриплые.       Ему не хочется уходить. Никогда не хотелось.       Том сонно вздыхает. Когда Гарри уже у двери, до него долетает тихий голос:       — Я люблю тебя.       Дыхание Гарри сбивается. Слова тихие, но всё же чуть не сбивают его с ног. Он напряжённо сжимает челюсть, сердце бешено колотится, рука соскальзывает с дверной ручки.       В конце концов ему удаётся выдавить только:       — Спокойной ночи, Том.       Но пока он идёт к машине, до него доходит — безрассудно и обречённо, — что он, наверное, тоже любит Тома.       Иначе чем объяснить то, что Гарри возвращается к нему снова и снова?