Глубокое синее море

Невиллет толкнул дверь и вошёл в столовую. Это была просторная комната с высокими, почти до пола, арочными окнами, выходящими в сад. Утреннее солнце, ещё не успевшее набрать полную силу, заливало помещение мягким золотистым светом, и в этом свете танцевали пылинки, потревоженные сквозняком. Длинный обеденный стол из тёмного, почти чёрного дуба мог вместить дюжину гостей, но сервирован был только его ближний конец — на двоих. Белоснежная льняная скатерть, серебряные приборы с вензелем «М», хрустальные бокалы для воды и апельсинового сока, корзинка со свежей выпечкой, от которой поднимался тонкий, слоистый пар. Где-то в углу, на старинном буфете, тикали часы, и их мерный ритм смешивался с шипением масла на сковороде и тихим мурлыканьем — Ризли, стоя у окна, что-то напевал себе под нос. Он был в домашнем — свободная белая рубашка из тончайшего льна с закатанными до локтей рукавами, открывающими сильные предплечья с выступающими венами, тёмные серые брюки, босые ноги. Солнце просвечивало сквозь ткань рубашки, обрисовывая контуры его плеч, и серебряная прядь в чёрных волосах блестела, как нить чистого серебра. Он стоял у маленькой газовой горелки, встроенной в мраморную столешницу, и ловко орудовал лопаткой, помешивая что-то на сковороде. Пахло топлёным маслом, свежей зеленью — тимьяном и базиликом, — и чем-то пряным, почти восточным. Может быть, мускатным орехом. Может быть, кардамоном. — Доброе утро, mon trésor, — произнёс он, не оборачиваясь. Его низкий голос прозвучал буднично, почти лениво, но слово «mon trésor», произнесённое вне сессии, при свете дня, на кухне, ударило Невиллета где-то в солнечное сплетение. Он замер на пороге, вцепившись пальцами в косяк. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом понеслось вскачь. Он ещё не привык к этому обращению. И, кажется, не хотел привыкать — хотел каждый раз чувствовать эту тёплую волну где-то под сердцем, эту смесь смущения и счастья, которая накрывала его с головой каждый раз, когда Ризли произносил эти слова. «Моё сокровище». Он — чьё-то сокровище. Он, которого всю жизнь воспринимали как механизм для зачитывания приговоров. Он, который сам себя воспринимал так. Сокровище. — Доброе утро, — ответил он тихо, проходя к столу. Его босые ноги ступали по прохладному мраморному полу, и это ощущение — прохлада мрамора под ступнями — было странно приятным. — Ты… готовишь? — Я много чего умею, — Ризли обернулся и окинул его быстрым, но внимательным взглядом, который за секунду считывал состояние. Он, казалось, оценивал всё: как Невиллет двигается, не хромает ли, не морщится ли от боли, какой у него цвет лица, насколько ясные глаза. — Как ты себя чувствуешь? — Хорошо, — Невиллет опустился на стул, поправляя кардиган. Пушистая ткань скользнула по плечам, напоминая о том, что он одет в чужую одежду. — Даже слишком хорошо. Я чистый… и пахну травами. — Ромашка, лаванда, мята, — перечислил Ризли, возвращаясь к плите. — Это успокаивающий лосьон после ванны. Я нанёс его на всё тело, включая… — он сделал паузу, — внутренние поверхности. Невиллет почувствовал, как краска заливает щёки. — Ты мыл меня, — произнёс он, и это прозвучало наполовину как утверждение, наполовину как вопрос. — Вчера. Пока я спал. — Разумеется, — Ризли пожал плечами, перекладывая омлет со сковороды на тарелку. Движения его были точными и бережными. — Aftercare включает гигиену. Я не мог уложить тебя в постель грязным, потным, со следами воска и масла на коже. Это было бы неуважением. К тебе, к твоему телу, к тому, что между нами было. — Но я даже не проснулся… — Ты был в сабспейсе, — Ризли поставил тарелку перед ним. Омлет был идеальным — пышным, золотистым, с вкраплениями зелени и крошечных помидоров черри, которые лопнули от жара и пустили сок. Рядом лежал ломтик поджаренного хлеба с авокадо, размятым в грубую пасту, присыпанным хлопьями морской соли и красного перца. В маленькой пиале — что-то, похожее на греческий йогурт с мёдом и грецкими орехами. — Твоё тело отдыхало. Будить тебя не было необходимости. Я справился сам. Он налил кофе из медной турки в две маленькие фарфоровые чашки, одну подвинул Невиллету и сел напротив. Кофе был чёрным, без сахара — таким, как любил Невиллет. Ризли запомнил. Конечно, запомнил. — Я использовал презерватив, — продолжил он, беря свою тарелку, — но всё равно обработал тебя. Снаружи и изнутри. Охлаждающий гель с пантенолом и ромашкой. Он снимает отёк и предотвращает микротрещины. К утру всё должно было полностью восстановиться. Ты не чувствуешь дискомфорта? — Нет, — честно ответил Невиллет, беря вилку. Серебро холодило пальцы. — Наоборот. Приятная прохлада. Как будто… ментол? Но не жжёт. — Это экстракт алоэ. Он даёт ощущение прохлады без раздражения. — Ризли отрезал кусочек омлета и отправил в рот. — Я рад, что тебе комфортно. Это главный показатель того, что вчера всё прошло правильно. Несколько минут они ели в молчании. Омлет был великолепен — воздушный, тающий на языке, с тонким вкусом тимьяна и сливок. Невиллет, который обычно не завтракал вовсе — чашка кофе и всё, — проглотил всё до последней крошки, не заметив как. Тело, истосковавшееся по нормальной еде, требовало ещё, и он потянулся к корзинке с выпечкой. Ризли, заметив это, удовлетворённо кивнул и подвинул к нему маслёнку с топлёным маслом. — Круассан? Их пекли сегодня утром. Альфред — не только отличный дворецкий, но и весьма сносный пекарь. — Спасибо. Невиллет взял круассан — тёплый, слоёный, пахнущий маслом и чем-то сладким, — и откусил кусочек. Тот буквально растаял на языке, оставив после себя сливочное послевкусие. Ризли наблюдал за ним с лёгкой, едва заметной улыбкой, подперев щёку рукой. Его глаза, серые с вертикальным шрамом, были мягкими, почти мечтательными. — У тебя хороший аппетит, — заметил он. — Я не ел со вчерашнего ужина, — признался Невиллет. — И, кажется, потратил много энергии. — О, да, — Ризли усмехнулся в свою чашку. — Очень много. Но ты был великолепен. Я, кажется, уже говорил это, но повторю: твоя выносливость впечатляет. Для человека, который неделю назад был девственником… Невиллет поперхнулся круассаном и закашлялся. Ризли протянул ему стакан воды. — Прости, — сказал он, но в его голосе не было раскаяния. Только веселье. — Ты невозможен, — прохрипел Невиллет, отпивая воды. — Я знаю. Но ты меня всё равно… ценишь. Невиллет опустил глаза, чувствуя, как румянец снова подступает к щекам. Но это был не стыд. Это было что-то другое — тёплое, почти гордое. Да, ценит. Да, он был великолепен. Он сам это чувствовал. Впервые в жизни он был хорош в чём-то, что не касалось работы. — Ризли, — произнёс он, откладывая остаток круассана на тарелку и вытирая пальцы салфеткой, — я хочу спросить… о нас. О том, что будет дальше. Ризли поставил чашку и посмотрел на него внимательно. Его лицо стало серьёзным, но не напряжённым — он словно переключился в другой режим, тот самый, в котором он обсуждал договор и правила. — Я слушаю. — Мы заключили договор. У нас была сессия. — Невиллет тщательно подбирал слова, как делал это в суде, когда формулировал особенно важный вопрос. — Но что происходит за пределами комнаты? Я понимаю, что во время сессии я — твой сабмиссив. Твой mon trésor. Но что насчёт обычной жизни? Насчёт завтраков, работы, вечеров? Где граница? И есть ли она? Ризли задумался, вертя фарфоровую чашку в пальцах. Солнечный свет играл на её белоснежной поверхности, и тени от пальцев скользили по столу. — Это зависит от нас, — произнёс он наконец. — Есть пары, которые практикуют формат «24/7» — это означает, что динамика доминанта и сабмиссива распространяется на всю их жизнь, не только на сессии. Они просыпаются в этой динамике, завтракают в ней, идут на работу, возвращаются, ложатся спать. Для них это не игра. Это образ жизни. Есть те, кто ограничивает её только спальней или комнатой для сессий. Они могут быть абсолютно равными партнёрами за пределами этой комнаты — спорить, принимать совместные решения, делить обязанности, — но как только дверь закрывается, роли меняются. Есть те, кто предпочитает нечто среднее — например, доминант имеет право голоса в определённых аспектах жизни сабмиссива, но не во всех. Универсального правила нет. Есть только то, о чём мы договоримся. — А чего хочешь ты? — спросил Невиллет, глядя ему в глаза. Ризли отставил чашку и сложил руки на столе. Его пальцы с серебряными перстнями переплелись, и он на мгновение задумался, глядя на солнечный квадрат на скатерти. — Я хочу, чтобы ты был счастлив, — просто ответил он. — И чтобы тебе было комфортно. Это базовое условие. Я не буду навязывать тебе формат, к которому ты не готов. Если ты скажешь, что хочешь ограничить динамику только комнатой для сессий, я приму это. Если ты скажешь, что хочешь большего, я тоже приму. Для меня важнее не степень контроля, а сам факт того, что ты рядом. Он помолчал, и его голос стал ниже, интимнее. — Но если ты спросишь, чего хочу я лично… я хочу, чтобы динамика немного выходила за пределы комнаты. Не постоянно. Не жёстко. Но… иногда. В мелочах. Я хочу иметь право положить руку на твою поясницу, когда мы идём по улице, — не как собственник, а как тот, кто тебя ведёт. Хочу иметь право сказать «надень это» и знать, что ты не будешь спорить, но если захочешь, то отстаивать свое мнение — не из страха, а из доверия. Хочу, чтобы ты знал: даже в повседневной жизни я — твой, а ты — мой. И это не про унижение или контроль. Это про принадлежность. Взаимную. Невиллет смотрел на него, чувствуя, как в груди разливается что-то горячее, почти обжигающее. Этот человек только что сказал «ты — мой» с такой простотой, словно это было очевидно. Словно иначе и быть не могло. И он сказал «я — твой» — без колебаний, без оговорок. Доминант, который принадлежит своему сабмиссиву так же, как сабмиссив — ему. — Я не против, — произнёс Невиллет тихо, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Я не против, чтобы динамика выходила за пределы. В мелочах. Как ты сказал. Я… я доверяю тебе. Ризли улыбнулся — тепло, открыто. — Это для меня большая честь. — И ещё, — Невиллет запнулся, но заставил себя продолжить, — если ты решишь, что меня нужно… отшлёпать за какую-то мелкую провинность… — Он почувствовал, как краска заливает щёки и уши, но не отвёл взгляда. — Я не буду против. Если это будет… в рамках того, что мы обсуждали. Ризли приподнял бровь, и в его глазах промелькнул тот самый огонёк, который Невиллет уже научился узнавать — смесь удивления, удовольствия и предвкушения. — Вот как, — протянул он. — Значит, ты даёшь мне право наказывать тебя за провинности? — За мелкие, — уточнил Невиллет. — И только если я действительно провинюсь. — Договорились. Но только если провинность действительно будет, — Ризли подмигнул. — Я не тиран. По крайней мере, не без причины. Невиллет фыркнул и отпил кофе. Горечь напитка смешалась с каким-то новым, светлым чувством — чувством облегчения. Они обсудили это. Они договорились. В их отношениях — как бы они ни назывались — были правила, и эти правила создавали они вместе. Это было так по-взрослому. Так по-настоящему. Затем его лицо стало серьёзнее. Он поставил чашку и посмотрел на свои руки, лежащие на столе. Красный браслет тускло блестел в утреннем свете, и серебряная волчья голова, казалось, смотрела на него с немым вопросом. Он провёл по ней большим пальцем, собираясь с духом. — Ризли, — произнёс он, и в его голосе прозвучала та самая неуверенность, которую он так тщательно скрывал за судейской маской, но которую Ризли, казалось, слышал безошибочно. — Я должен тебе кое в чём признаться. Ризли отставил тарелку, сложил салфетку и всем телом развернулся к нему. Его лицо было спокойным, внимательным, открытым. — Я слушаю. Очень внимательно. — Сегодня утром… когда я проснулся… у меня была фантазия. — Невиллет сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — Даже не одна. Две. Ризли приподнял бровь, но ничего не сказал — только ждал. Его молчание было ободряющим, а не давящим. — Первая… — Невиллет зажмурился, собираясь с духом. Слова застревали в горле, как сухие крошки, но он заставил себя продолжать. — Я представил себе, как ты… наполняешь меня. Без презерватива. По-настоящему. Без барьеров. Чтобы я чувствовал… всё. Каждую каплю. А потом, после, мы лежим в ванне — точнее, я лежу на тебе, спиной на твоей груди, — и ты вычищаешь меня пальцами. Медленно. Бережно. Не для того, чтобы возбудить снова. А просто… как часть aftercare. Как заботу. Как будто это естественно — что твоё семя было во мне, а теперь ты убираешь его, и это так же интимно, как сам секс. Он открыл глаза и увидел, что лицо Ризли абсолютно серьёзно. Ни тени насмешки. Ни тени удивления. Только внимание — глубокое, почти клиническое, но тёплое. — А вторая? — спросил он. — Вторая… — Невиллет почувствовал, как краска заливает его до корней волос, до самых плеч, до кончиков пальцев. — Я представил себе… анальную пробку. Не для наказания. Для удовольствия. Для ощущения. Что ты вставляешь её в меня утром, перед работой. И я весь день сижу в суде… слушаю прения… задаю вопросы… выношу приговоры… а внутри меня — это. Ты. Твоё присутствие. И никто не знает. Никто не видит. Только я чувствую. И ты знаешь, что я чувствую. Он замолчал, и его плечи опустились. В гостиной было тихо, только часы на буфете тикали, отсчитывая секунды его уязвимости. — Это пугает меня, — признался он, и его голос дрогнул. — Не сами фантазии. Они… они прекрасны. Они заставляют моё сердце биться чаще. Но меня пугает то, что они у меня вообще есть. Что я… что мне это понравилось. Вчерашняя сессия. Подчинение. Связывание. Флоггер. Когда ты вошёл в меня, а я был распят на кровати и не мог даже пошевелиться… мне понравилось. Мне понравилось быть беспомощным. Мне понравилось быть твоим. И это пугает, потому что я всю жизнь был другим. Я всю жизнь контролировал всё. Я подавлял любые желания, потому что считал их слабостью. А теперь они хлынули — как будто плотину прорвало, — и я не знаю, что с этим делать. Я не узнаю себя. И это… пугает. Он поднял глаза. Ризли отложил салфетку, поднялся из-за стола и обошёл его. Он не сел обратно — он опустился перед креслом Невиллета на корточки, как вчера, как в тот первый вечер, и взял его ладони в свои. Его пальцы были тёплыми, сухими, надёжными. — Посмотри на меня, — произнёс он тихо, но твёрдо. Невиллет подчинился. Серые глаза Ризли были близко — с тонким шрамом, пересекающим радужку левого, с золотистыми искрами в глубине зрачков. — Твои желания — это не порок, — сказал он, и каждое слово падало весомо, как камень на чашу весов. — Не патология. Не извращение. Не слабость. Это часть тебя — важная, прекрасная, живая часть, которую ты слишком долго держал взаперти. Ты посадил её в темницу, потому что думал, что она тебе не нужна. Что она будет мешать работе. Что она сделает тебя уязвимым. Но она не мешает. Она делает тебя целым. Он сжал ладони Невиллета крепче. — И то, что она наконец-то вырвалась — это не страшно. Это прекрасно. Это как весна после долгой зимы. Как оттепель. Как возвращение к жизни. — Но я не знаю, как с этим справляться… — прошептал Невиллет. — Тебе и не нужно. Для этого у тебя есть я. — Ризли поднёс его ладонь к губам и поцеловал — прямо над красным браслетом. — Я буду вести тебя. Я буду спрашивать разрешения. Я буду останавливаться, когда ты скажешь «стоп». Я буду объяснять всё, что происходит, и всё, что будет происходить. Но я не позволю тебе снова запереть себя в ледяную башню. Ты меня понял? Невиллет кивнул. В горле стоял комок. — Ты заслуживаешь удовольствия, — продолжил Ризли, и его голос был мягким, но в нём звенела непоколебимая уверенность. — Ты заслуживаешь желаний. Ты заслуживаешь того, чтобы твои фантазии становились реальностью — медленно, постепенно, с полным уважением к твоим границам, к твоему телу, к твоей душе. Но никогда не стыдись их. Никогда. Стыд — это враг. А я не пускаю врагов в свою постель. Невиллет тихо, нервно рассмеялся. Комок в горле растаял, и плечи опустились — напряжение, которое он даже не осознавал, ушло. Ризли поднялся, всё ещё держа его за руку, и потянул за собой. — Пойдём, — сказал он. — Куда? — В гостиную. Я хочу кое-что сделать. Он повёл Невиллета через холл, в ту самую гостиную, где вчера горел камин. Дневной свет заливал комнату сквозь высокие окна, и она выглядела иначе — не такой таинственной, но такой же уютной. Пылинки танцевали в солнечных лучах, персидские ковры отливали глубокими тонами, а на журнальном столике стояла ваза со свежими белыми лилиями. Ризли подвёл его к широкому кожаному дивану, сел, откинулся на спинку и, глядя на Невиллета сверху вниз, хлопнул ладонью по своему колену. — Иди сюда. Невиллет замер. Сердце ёкнуло и понеслось вскачь. — Что? — Подойди, — повторил Ризли, и в его голосе послышалась бархатная властность, которая не терпела возражений, но и не давила. Невиллет не двинулся с места. Он стоял, чувствуя, как подгибаются колени, как предательски потеют ладони, как кровь приливает к щекам и одновременно к паху — противоречивые сигналы, которые он не мог расшифровать. Он не понимал, что происходит. Ещё минуту назад они говорили о фантазиях и страхах, а теперь… — Я не понимаю, — произнёс он, и его голос прозвучал сдавленно. — И не надо, — мягко ответил Ризли. — Просто доверься мне. Невиллет шагнул к дивану. Затем ещё шаг. Ризли не ждал, пока он справится с нерешительностью, — он протянул руку, взял его за запястье и одним точным, плавным движением потянул вниз. Невиллет ахнул и потерял равновесие. Он не лёг — он упал, точнее, был опрокинут, и мир на мгновение перевернулся. Его грудь и живот оказались на диванных подушках, а бёдра и таз — поперёк колен Ризли, так что ноги свисали с одной стороны, а плечи и голова — с другой. Поза была неудобной и странно, парадоксально безопасной. Он чувствовал под собой твёрдые мышцы бёдер Ризли, тепло его тела сквозь ткань брюк, его запах — мускус, сандал, кофе. Ризли положил широкую ладонь на его ягодицы и начал гладить — медленно, кругами, сквозь мягкую ткань домашних штанов. Его пальцы то сжимались, то расслаблялись, и каждое движение отдавалось в позвоночнике лёгкой дрожью. — Цвет? — спросил он. Невиллет замер, прислушиваясь к себе. Страха не было. Только волнение. И предвкушение — острое, сладкое, электрическое. Он лежал поперёк колен человека, которому доверял. Человека, который только что сказал ему, что его желания — не порок. Человека, который стоял перед ним на коленях и целовал его запястье. — Зелёный, — выдохнул он. Ризли наклонился и поцеловал полоску обнажённой кожи на пояснице — там, где кардиган задрался, открывая её. Поцелуй был тёплым, влажным, и от него по спине побежали мурашки. Затем пальцы Ризли подцепили пояс штанов и мягко потянули вниз. Ткань скользнула по бёдрам, по ягодицам, и прохладный воздух гостиной коснулся обнажённой кожи. Невиллет вздрогнул, но не попытался прикрыться. Его пальцы вцепились в диванную подушку. Ризли гладил его — всё так же медленно, кругами. Его ладонь скользила по ягодицам, изучая их форму, согревая кожу. Большой палец прошёлся по ложбинке, но не погрузился — только намекнул. Указательный обвёл контур. Движения были гипнотическими, убаюкивающими, и Невиллет начал расслабляться, закрыв глаза и уткнувшись лицом в подушку. А потом раздался звонкий хлопок. Невиллет взвизгнул — не столько от боли, сколько от неожиданности. Шлепок был лёгким, почти игривым, но звук в тихой гостиной получился громким, сочным. Кожу на левой ягодице обожгло лёгким теплом, и он почувствовал, как это тепло растекается, пульсирует, превращается в почти приятное покалывание. — Это тебе за то, — произнёс Ризли спокойно, и его ладонь снова легла на ягодицу, поглаживая место удара, — что не указал свою первую фантазию в договоре. — Я… я не знал о ней! — возмутился Невиллет, пытаясь обернуться через плечо. Его глаза были широко раскрыты, щёки горели. — Она пришла только сегодня утром! — Знаю, — невозмутимо ответил Ризли. Второй шлепок пришёлся на правую ягодицу — симметрично первому. Звук был таким же звонким, и кожа отозвалась мгновенным приливом тепла. Невиллет взвизгнул снова — теперь чуть тише, но в его голосе уже слышалась не только неожиданность, но и что-то ещё. Что-то, похожее на возбуждение. — А это тебе за вторую фантазию, — добавил Ризли. — Это нечестно! — Невиллет дёрнулся, но не попытался встать. Его тело предательски расслаблялось, принимая эту позу, эти удары, этот контроль. — Я рассказал тебе о них! Я был честен! — Именно, — Ризли погладил покрасневшую кожу, и его ладонь была прохладной на разгорячённой поверхности. — Поэтому наказание такое мягкое. Заметь, я даже не использовал флоггер. Третий шлепок был чуть сильнее — всё ещё в рамках игры, но достаточно, чтобы Невиллет ахнул и вцепился в подушку крепче. Этот пришёлся на самую выпуклую часть ягодицы, и отпечаток ладони, он чувствовал, расцветал на коже алым цветком. Тепло от трёх ударов слилось в одно ровное, приятное горение, и он поймал себя на том, что ждёт следующего. — А это, — произнёс Ризли, и в его голосе прозвучала улыбка, — за то, что ты боишься своих желаний, хотя они прекрасны. Четвёртый шлепок был самым лёгким — почти ласка, — и пришёлся он не поперёк, а вдоль, скользнув по обеим ягодицам сразу. Невиллет застонал — не от боли, а от удовольствия, — и его возбуждение, которое до этого было полускрытым, теперь стало очевидным. Он лежал поперёк колен Ризли, со спущенными штанами, с горящими ягодицами, и его плоть, твёрдая и истекающая смазкой, упиралась в бедро Ризли. Ризли, конечно, это заметил. — Ах, вот как, — произнёс он, и его ладонь переместилась с ягодиц на поясницу, поглаживая. — Значит, тебе нравится. — Я… — Невиллет запнулся. — Я не знаю… — Не лги мне, mon trésor. Твоё тело говорит громче слов. — Пальцы Ризли прошлись по позвоночнику, спустились к копчику и замерли. — Ты сказал, что фантазия пришла только сегодня утром. Значит, ты не виноват, что не указал её в договоре заранее. Ты не мог знать. И ты был честен со мной — рассказал о ней. За честность нужно награждать. Его пальцы скользнули ниже, прошлись по промежности, и один из них — указательный, — легко, почти невесомо коснулся входа. Тот всё ещё был мягким, нежным после вчерашней сессии, и палец скользнул внутрь без малейшего сопротивления. Невиллет застонал громче, вжимаясь лицом в диванную подушку и чувствуя, как его тело принимает, раскрывается, тянется навстречу. — Вот так, — прошептал Ризли, начиная двигать пальцем внутри — медленно, кругами, находя и поглаживая чувствительные точки. Его свободная рука тем временем обхватила напряжённую плоть Невиллета и начала двигаться в том же ритме — вверх-вниз, вверх-вниз, — и большой палец скользнул по головке, размазывая смазку. — Ты видишь? — продолжал он, и его голос был низким, бархатным, проникающим куда-то глубоко под кожу. — Твоё тело знает, чего хочет. Оно не врёт. Оно не стыдится. Оно просто чувствует. Только твой разум ещё боится. Боится признать, что ты имеешь право на удовольствие. Что ты имеешь право хотеть. Что ты имеешь право быть желанным. Он добавил второй палец, и Невиллет застонал в голос, выгибаясь. Пальцы внутри него разводились, растягивали, ласкали, и одновременно ладонь на его плоти ускорила ритм. Двойная стимуляция была слишком сильной. Он чувствовал, как внутри него нарастает давление — горячее, неумолимое, скручивающееся в тугую спираль. — Пожалуйста… — выдохнул он, сам не зная, о чём просит. — Пожалуйста, мой герцог… — Кончи для меня, — произнёс Ризли, и его пальцы внутри нажали на простату — точно, умело, безошибочно. И Невиллет сорвался. Оргазм накатил как тёплая волна — не такой ослепительный, как вчера, но более глубокий, более продолжительный, растекающийся по всему телу. Он закричал, вжимаясь лицом в подушку, и его плоть запульсировала в ладони Ризли, выплёскиваясь на пальцы, на диван, на его собственный живот. Спазмы продолжались и продолжались, и когда они наконец стихли, он обмяк, превратившись в дрожащую, обессиленную массу. Ризли медленно, бережно убрал пальцы. Помог Невиллету подняться, натянул на него штаны — так же заботливо, как снимал, — и усадил рядом с собой на диван. Невиллет, всё ещё плывущий в послеоргазменной неге, прислонился к его плечу. Он поднял глаза и увидел, как Ризли смотрит на свою ладонь, испачканную жемчужными брызгам, а затем медленно, демонстративно, с откровенным удовольствием облизывает её. Язык прошёлся по пальцам, по костяшкам, по центру ладони — тщательно, почти гурманский слизывая все до капли. Невиллет, всё ещё тяжело дышащий, уставился на него с надутым, забавно сердитым выражением. Его щёки пылали — теперь уже не от возбуждения, а от смущения пополам с негодованием. — Ты… ты специально это делаешь, — пробормотал он, чувствуя, как краска заливает даже шею. — Конечно, — невозмутимо ответил Ризли, заканчивая облизывать указательный палец. Его серые глаза сияли, и в них плясали искры того самого веселья, которое сводило Невиллета с ума. — Ты так очаровательно краснеешь. И на вкус ты великолепен. Невиллет, не придумав ничего лучшего, схватил с дивана декоративную подушку, в которую только что вжимался лицом, и запустил ей в Ризли. Тот поймал её одной рукой, и его смех разнёсся по гостиной — низкий, грудной, заразительный. Он смеялся так искренне, так беззащитно, что Невиллет, сам того не заметив, начал улыбаться. — Ты невозможен, — выдохнул он. — Я знаю, — Ризли отложил подушку и притянул его к себе. — Но ты всё равно меня любишь. — Я люблю тебя, — произнёс Невиллет, и слова сорвались с губ прежде, чем он успел их обдумать. В гостиной повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как тикают часы на буфете и как ветер шевелит ветви старого дуба за окном. Невиллет замер, потрясённый собственным признанием. Он только что сказал это. Впервые в жизни. Человеку, которого знал чуть больше недели. И это было самым естественным, что он когда-либо делал. Ризли медленно опустил подушку на колени и посмотрел на него — долгим, глубоким взглядом. В его глазах отражалось столько эмоций, что Невиллет не мог их все расшифровать. Удивление. Нежность. Гордость. И что-то ещё — что-то огромное и тёплое, как море в солнечный день. Затем он поднёс ладонь к лицу Невиллета, коснулся его щеки и провёл большим пальцем под глазом, стирая слезу, которую тот даже не заметил. — Я знаю, — прошептал он, и его голос был мягким, как бархат. — Я знаю, mon trésor. И я тоже тебя люблю. С первой минуты, как ты ударил меня по лицу в моём собственном клубе. Невиллет тихо рассмеялся — сквозь слёзы, которые теперь текли свободно, не сдерживаемые ни стыдом, ни страхом. — Это был не лучший момент… — Это был идеальный момент, — перебил его Ризли. — Ты был прекрасен в своём гневе. И ты прекрасен сейчас. И я буду говорить тебе это каждый день, пока ты не поверишь. Он притянул Невиллета ближе, и тот прижался к нему, уткнувшись носом в изгиб его шеи. Кардиган сбился, волосы растрепались, на щеках всё ещё горел румянец, а в груди разливалось что-то огромное и светлое. То, что он так долго подавлял. То, чему он наконец-то разрешил быть. Он не знал, что будет дальше. Не знал, как сложится их жизнь — с работой, с клубом, с БДСМ-динамикой, с титулами и обязанностями. Но он знал, что теперь он не один. Знал, что этот человек — герцог, начальник тюрьмы, доминант, его — будет рядом. И этого было более чем достаточно.