Глубокое синее море

В понедельник утром Невиллет сидел в своём кабинете, заваленный бумагами не больше обычного, но впервые за долгое время чувствовал, что способен с ними справиться. Последние несколько дней оставили в его теле приятную, почти невесомую усталость — мышцы помнили субботнюю сессию, помнили воскресное утро, помнили каждое прикосновение, каждый шлепок, каждый поцелуй. А на душе разливалось чувство, которое он никак не мог определить: словно он наконец-то вернулся домой после долгого отсутствия, хотя дом его оставался прежним — та же квартира, тот же кабинет, те же бумаги. Изменился не дом. Изменился он сам. Красный браслет под манжетой рубашки всё так же обхватывал запястье, и Невиллет то и дело касался его пальцами — жест, который становился привычкой, почти ритуалом. Серебряная волчья голова, скрытая от посторонних глаз, казалась тёплой от тепла его тела, и он чувствовал её присутствие постоянно — не как тяжесть, а как якорь. Как напоминание о том, что он теперь не один. Что где-то в этом городе, в своей башне или в особняке, или в клубе, или в тюрьме — вездесущий, как само море, — существует человек, который назвал его «mon trésor» и смотрел на него так, словно он был самой драгоценной вещью в мире. Он работал размеренно, с той спокойной сосредоточенностью, которая приходит, когда внутренние бури наконец утихают. Апелляции, ходатайства, проекты постановлений — всё это требовало его внимания, но больше не поглощало его целиком. Он научился отключаться от работы вовремя. Научился есть три раза в день. Научился спать больше четырёх часов. Всё это казалось мелочами, но для него эти мелочи были революцией. Дверь распахнулась без стука — так, как умел только один человек во всей вселенной. — Доброе утро, Ваша Честь! — пропел Чайльд, вплывая в кабинет с той особой, чуть расхлябанной грацией, которая всегда раздражала и одновременно забавляла Невиллета. На нём был светло-серый костюм в тонкую полоску, рыжие волосы уложены с небрежностью, стоившей явно дороже самого костюма, а в руке — неизменный бумажный стакан с кофе. Он был, как всегда, воплощением уверенности и обаяния, но сегодня к этим привычным чертам примешивалось что-то ещё. Невиллет, привыкший за годы судейской практики подмечать мельчайшие детали в поведении свидетелей, заметил это сразу — как только Чайльд переступил порог. Тот двигался чуть скованнее, чем обычно, словно мышцы его бёдер и спины ещё помнили недавнее напряжение. Опускаясь в кресло для посетителей, он едва заметно поморщился и чуть сместил вес на левое бедро — движение, которое человек менее наблюдательный счёл бы случайным, но Невиллет видел: так садятся после долгой скачки или после… определённых практик. И, наконец, когда Чайльд улыбнулся своей обычной широкой улыбкой, в уголке его рта, там, где губа переходила в щёку, блеснула крошечная трещинка. Едва заметная, уже заживающая, но достаточно характерная для того, кто недавно носил кляп с шариком или же… Невиллет отложил ручку. Очень медленно. Очень аккуратно. Его губы дрогнули в тонкой, почти незаметной улыбке, которая появлялась у него, когда он складывал разрозненные факты в безупречную юридическую конструкцию. Он откинулся в кресле и посмотрел на Чайльда поверх очков. — Доброе утро, Чайльд, — произнёс он нейтральным тоном, в котором, однако, звенела едва уловимая ирония. — Я вижу, ты сначала взял браслет, а потом поставил Чжун Ли в известность. И, судя по твоей походке, тебе это дорого обошлось. Чайльд замер на полпути к тому, чтобы закинуть ногу на ногу, — так и застыл с приподнятой лодыжкой. Его синие глаза на мгновение расширились, и в них промелькнула целая гамма эмоций: удивление, досада, невольное уважение к проницательности друга. Но лишь на мгновение. В следующую секунду он уже ухмылялся — широко, нахально, с тем самым бесовским огоньком, который обычно предвещал словесную дуэль. — А ты, я вижу, сначала получил красный браслет, а потом попробовал, каково это — стоять на коленях, — парировал он, и его ухмылка стала ещё шире, почти торжествующей, когда он увидел, как краска заливает щёки Невиллета. — И, судя по твоему сияющему виду, тебе это понравилось. Невиллет поперхнулся воздухом. Румянец, предательский и неумолимый, пополз от воротничка к ушам, заливая бледную кожу алым. Он открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле — потому что крыть было нечем. Он действительно попробовал. И ему действительно понравилось. И он действительно стоял на коленях — в субботу вечером, в комнате для сессий, в синем шёлковом халате, — и это было одним из самых освобождающих ощущений в его жизни. — Я… это… — начал он, чувствуя, как румянец добирается до корней волос. Чайльд рассмеялся — искренне, беззлобно, запрокинув голову, так что рыжие волосы рассыпались по плечам. Смех у него был заразительный, и Невиллет, сам того не желая, почувствовал, как уголки его собственных губ ползут вверх. — Невиллет, Невиллет, — протянул Чайльд, отсмеявшись и вытирая выступившую в уголке глаза слезинку. — Ты так очаровательно краснеешь. Ризли, наверное, в полном восторге от этого зрелища. Я бы дорого заплатил, чтобы увидеть его лицо, когда ты впервые назвал его «господином». — Это не твоё дело, — пробормотал Невиллет, поправляя очки и делая вид, что изучает лежащий перед ним документ. Строчки расплывались перед глазами, превращаясь в бессмысленный набор букв. — О, конечно, не моё, — Чайльд наконец устроился в кресле, на этот раз без поморщивания, и закинул-таки ногу на ногу. — Но я рад. Правда. Ты выглядишь… живым. Отдохнувшим. Счастливым, я бы даже сказал, хотя это слово редко с тобой ассоциируется. Невиллет поднял глаза от бумаг. Искренность в голосе Чайльда обезоруживала больше, чем любые подколки. Этот человек — его лучший друг, его единственный друг, — действительно радовался за него. И это было… трогательно. — Спасибо, — произнёс он тихо. — И… прости меня. За то, что ударил тебя тогда. Я был не в себе. Чайльд отмахнулся с такой лёгкостью, словно речь шла о пролитом кофе. — Забудь. Я заслужил. Я отправил тебя в логово хищников без объяснения правил — честно говоря, ты легко отделался. И потом, — он усмехнулся, потирая плечо, — твоя взбучка была ничем по сравнению с тем, что устроил мне Чжун Ли, когда узнал о моей самодеятельности. — Я вижу, — сухо заметил Невиллет, и его взгляд снова скользнул к уголку губ Чайльда. На этот раз пришла очередь Чайльда краснеть. Он машинально коснулся трещинки на губе и усмехнулся — немного смущённо, но без стыда. — Кляп с шариком, — пояснил он коротко. — Четыре часа. И это было только начало. Чжун Ли — человек старой школы. Он считает, что наказание должно быть соразмерно проступку. А проступок, по его мнению, был значительным. — Четыре часа? — переспросил Невиллет, и его бровь приподнялась. — Четыре часа с перерывами, — уточнил Чайльд. — Но да, это было… интенсивно. У Чжун Ли есть секс-машина с пультом управления. Он сидел в кресле напротив и читал книгу. Читал книгу, Невиллет! Пока я… Он осёкся, поняв, что сболтнул лишнего, и теперь уже его щёки залились густой краской, что бывает у рыжих: яркой, почти алой. Невиллет приподнял бровь, но от комментариев воздержался — только едва заметная улыбка тронула его губы. — Я пойду, — сказал Чайльд, поднимаясь с кресла. — Пока ты не начал задавать вопросы, на которые я не хочу отвечать. Но, Невиллет… Он обернулся на пороге, и его лицо стало серьёзным. — Я рад за тебя. Правда. Ты заслуживаешь быть счастливым. И Ризли — хороший человек. Лучший из всех, кого я знаю, кроме Чжун Ли, конечно. Он не сделает тебе больно. Ну, не считая тех случаев, когда ты сам этого хочешь. — Спасибо, Аякс, — тихо ответил Невиллет. Чайльд улыбнулся — тепло, без обычной ехидцы, — и исчез за дверью. Его шаги простучали по коридору и стихли. Невиллет остался один в своём кабинете. Он взял ручку и попытался вернуться к работе, но слова Чайльда засели у него в голове, как заноза. Секс-машина. Пульт управления. Четыре часа. Чжун Ли, читающий книгу. Он закрыл глаза и дал волю воображению — тому самому, которое так долго подавлял и которое теперь, выпущенное на свободу, рисовало картины одна откровеннее другой. Первая фантазия была простой, но оттого не менее яркой. Он представил себя на месте Чайльда — обнажённого, распятого на кровати для сессий в особняке Меропидов. Его руки привязаны к изголовью, ноги разведены распоркой и притянуты к изножью, и он не может пошевелиться, не может закрыться, не может ничего изменить. У изножья стоит машина — массивная, стальная, с полированным рычагом, который двигается в размеренном, неумолимом ритме. Дилдо на конце рычага — широкий, изогнутый, смазанный маслом, — входит в него снова и снова, и каждое погружение задевает простату, посылая по позвоночнику волны электричества. А напротив, в глубоком кожаном кресле, сидит Ризли с пультом в руке. Его большой палец лежит на колёсике регулировки скорости, и когда стоны Невиллета становятся громче, когда его тело начинает дрожать, приближаясь к оргазму, Ризли поворачивает колёсико вниз, замедляя машину до мучительно медленного темпа. И так раз за разом, час за часом, пока Невиллет не начнёт умолять — не о пощаде, а о разрешении кончить. И тогда Ризли отложит пульт, подойдёт к нему и, наклонившись к самому уху, прошепчет: «Кончи для меня, mon trésor». Невиллет вздрогнул и открыл глаза. Его щёки горели. Он поправил очки, одёрнул манжеты и попытался сосредоточиться на документе перед собой. Но строчки расплывались. Потому что была и вторая фантазия. Более сложная, более интенсивная, более пугающая — но оттого ещё более притягательная. Он представил себя в той же позе — распятым, разведённым, — но на этот раз машина была не единственным, что его наполняло. Ризли стоял у изголовья кровати, его возбуждённая плоть была прямо перед лицом Невиллета, и он, Невиллет, брал её в рот. Глубоко. До самого горла. Вкус — солёный, мускусный, — заполнял его рот, и он не мог отстраниться, потому что руки были привязаны, и единственное, что он мог, — это принимать. Машина вбивалась в него сзади, в размеренном, безжалостном ритме, а спереди он так же ритмично принимал плоть Ризли, и два этих заполнения сливались в одно, и он извивался между ними, стонал, давился, но не хотел, чтобы это прекращалось. Он хотел, чтобы Ризли кончил ему в рот — горячо, густо, — и он проглотил бы всё до капли, чувствуя, как сперма стекает по горлу, пока машина продолжает свою работу. А потом Ризли вытер бы уголок его губ большим пальцем и сказал: «Ты великолепен». — Проклятье, — прошептал Невиллет, стаскивая очки и потирая переносицу. Его плоть, предательски твёрдая, упиралась в брюки. Он не мог работать. Он не мог думать ни о чём, кроме этих образов. Телефон звякнул, вырывая его из размышлений. Сообщение. «Как проходит понедельник, mon trésor?» Ризли. Сердце Невиллета пропустило удар. Он взял телефон и несколько секунд смотрел на экран, собираясь с духом. Потом напечатал — аккуратно, сдержанно: «Приемлемо. Много бумаг». Отправил. Отложил телефон. И замер. Он не рассказал. Не смог. Слова Чайльда жгли его изнутри, фантазии крутились в голове, как заезженная пластинка, но написать об этом Ризли вот так, посреди рабочего дня, казалось… невозможным. Неприличным. Он верховный судья. У него репутация. Телефон звякнул снова. Ризли отвечал быстро — видимо, был не слишком занят. «Только приемлемо? А я думал, что после выходных ты будешь чувствовать себя… отдохнувшим». Невиллет улыбнулся, несмотря на внутреннее напряжение. Ризли умел быть игривым даже в сообщениях. «Я отдохнувший. Просто задумался». «О чём же?» Невиллет замер. Пальцы зависли над экраном. Вот он — момент. Он мог бы отшутиться. Написать что-то нейтральное. Но ложь между ними была невозможна — они строили всё на честности, на доверии, на контракте, в котором он поклялся не скрывать своих желаний. «Заходил Чайльд. Рассказал о сессии с секс-машиной и Чжун Ли. Теперь я не могу перестать думать об этом». Он нажал «отправить» и тут же пожалел. Что он делает? Он на работе! Он верховный судья! А он сидит и пишет своему доминанту о секс-машинах! Сердце колотилось где-то в горле, а ладони вспотели. Тишина. Секунды тянулись как минуты. Пять секунд. Десять. Двадцать. Невиллет уже представлял себе худшее: Ризли разочарован, Ризли считает его извращённым, Ризли… Телефон зазвонил. На экране высветилось: «Ризли Меропид». Невиллет замер, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла. Затем, собравшись с духом, нажал «принять». — Доброе утро, — раздался в трубке низкий, чуть хрипловатый голос, и от этого голоса по позвоночнику Невиллета пробежала знакомая дрожь. — Я получил твоё сообщение. И у меня к тебе вопрос: когда у тебя обед? — Через полчаса, — ответил Невиллет, чувствуя, как пересыхает в горле. — Отлично. Ты обедаешь в кабинете? — Обычно да. — Тогда слушай меня внимательно. Через полчаса ты закрываешь дверь кабинета изнутри. Предупреди секретаря, что тебя не беспокоить. Никого не принимаешь. Ты понял? — Да, — выдохнул Невиллет. — Но… — Никаких «но». Ты задал вопрос. Ты поделился со мной тем, что тебя занимает. Я отвечу. Но так, как сочту нужным. Жди звонка. И Ризли повесил трубку. Невиллет сидел, глядя на телефон в своей руке. Что сейчас произошло? Что он только что запустил? Его сердце колотилось где-то в горле, а внизу живота разгоралось знакомое тепло — предвкушение, смешанное с тревогой. Он посмотрел на часы. Двадцать пять минут до обеда. Следующие двадцать пять минут были самыми долгими в его жизни. Он попытался работать — безуспешно. Буквы расплывались перед глазами, а мысли возвращались к одному и тому же: Ризли позвонит. Ризли что-то задумал. И это «что-то» почти наверняка связано с тем, о чём он спросил. За пять минут до назначенного времени он подошёл к двери, закрыл её на замок и предупредил миссис Браун по внутренней связи, что уходит на обед и его не беспокоить ни при каких обстоятельствах. Затем задёрнул шторы на окне — в кабинете стало сумрачно, уютно, словно он отгородился от всего мира. Он сел обратно в кресло и стал ждать. Телефон лежал перед ним на столе — чёрный прямоугольник, полный обещаний и угроз. Ровно через тридцать минут он зазвонил. — Ты один? — спросил Ризли без предисловий. Его голос звучал иначе — глубже, интимнее, словно он тоже закрылся где-то и не хотел, чтобы его слышали посторонние. — Да. Дверь заперта. Секретарь предупреждена. Шторы задёрнуты. — Хорошо. — Короткая пауза. — Цвет? Сердце Невиллета пропустило удар. «Цвет». Это слово, которое в их мире означало начало сессии. Или, по крайней мере, начало чего-то, что подчинялось их правилам. Но они были не в комнате для сессий. Они были на работе. По телефону. Это было… ново. Он колебался. Страх боролся с желанием. С одной стороны — его кабинет, его крепость, его зона абсолютного контроля, строгие портреты судей на стенах, герб Верховного суда за спиной. С другой — голос Ризли, который заставлял его сердце биться чаще, а мысли — путаться. С одной стороны — пятнадцать лет безупречной карьеры. С другой — красный браслет на запястье, тёплый и живой, и воспоминание о том, как Ризли смотрел на него в субботу, когда он вошёл в сабспейс — с тревогой, с заботой, с готовностью остановить всё в любой момент. — Невиллет, — произнёс Ризли, и в его голосе прозвучало что-то среднее между приказом и просьбой. — Ты можешь сказать «нет». Ты всегда можешь сказать «нет». Я не давлю. Я жду. Мы можем просто поговорить о твоих фантазиях, без всего остального. Решение за тобой. — Зелёный, — выдохнул Невиллет, и слово сорвалось с губ прежде, чем он успел его обдумать. — Мой герцог. — Хорошо. — В голосе Ризли послышалась улыбка. — Тогда слушай меня внимательно. В твоём столе, в нижнем ящике, лежит коробочка. Я оставил её в пятницу, когда приносил тебе кофе. Найди её. Невиллет нахмурился, но подчинился. Он выдвинул нижний ящик стола — тот самый, где лежали старые папки и судебные бланки, которые он почти никогда не пересматривал. За пачкой бумаг, в самом дальнем углу, действительно обнаружилась маленькая чёрная коробочка из матового пластика с серебряным кодовым замочком. Она была размером с его ладонь — компактная, элегантная, совершенно не бросающаяся в глаза. Ризли оставил её здесь. В пятницу. До того, как Невиллет рассказал ему о своей фантазии. До того, как он сам осознал её. — Нашёл, — сказал он. Его голос прозвучал глухо. — Открой. Код — дата твоего рождения. Невиллет открыл. Крышка откинулась с тихим щелчком, и на чёрном бархатном ложе он увидел анальную пробку. Она была небольшой, изящной, из полупрозрачного тёмно-синего силикона — того же оттенка, что и браслет Чайльда, что и халат, в котором он стоял на коленях перед сессией. Узкое основание, анатомический изгиб, гладкая поверхность, которая блестела в тусклом свете из-за штор. Она выглядела… красивой. Не пугающей. Созданной для удовольствия, а не для наказания. Рядом в углублении лежал маленький чёрный мешочек с завязками — видимо, для хранения. — О… — Нравится? — Да, — выдохнул Невиллет. — Умница. А теперь слушай. Ты снимешь брюки и бельё. Аккуратно. Не торопясь. Положишь их на стул. Затем сядешь в кресло и раздвинешь ноги. Ты меня понял? — Да, мой герцог. Невиллет поднялся. Его пальцы, к его собственному удивлению, почти не дрожали. Он расстегнул ремень — пряжка звякнула в тишине кабинета — и аккуратно снял брюки, сложив их на стуле для посетителей. Затем бельё — простое, тёмно-синее, — которое уже было слегка влажным от выступившей смазки. Он снял его, сложил и положил поверх брюк. Прохладный воздух кабинета коснулся обнажённых бёдер, и он вздрогнул. Затем сел обратно в кресло, в котором выносил приговоры, — и медленно, чувствуя, как краска заливает лицо, раздвинул ноги, поставив ступни на пол. — Я готов, — произнёс он, и его голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Отлично. Теперь возьми пробку. Но прежде чем ты её используешь, я хочу, чтобы ты кое-что сделал. Пососи свои пальцы. Невиллет поднёс два пальца — указательный и средний — к губам и втянул их в рот. Он обвёл их языком, смочил слюной, чувствуя, как возбуждение нарастает от одного этого жеста — такого простого и такого интимного. Он представил, что это пальцы Ризли, которые в субботу были внутри него, — и застонал тихо, почти беззвучно. — Хорошо. Теперь смажь пробку. И себя. Он вытащил пробку из коробочки. Силикон был гладким, чуть бархатистым на ощупь. Он смочил его слюной — влажный блеск растёкся по тёмно-синему материалу, — а затем поднёс пальцы к входу и обвёл кольцо мышц, размазывая влагу. Мышцы сжались в предвкушении. Затем он приставил кончик пробки и начал вводить её внутрь — медленно, сантиметр за сантиметром. Силикон скользнул легко, мышцы приняли его с готовностью, и пробка вошла до основания, плотно устроившись внутри. Невиллет застонал — низко, гортанно, — чувствуя, как его тело наполняется тёплой, пульсирующей тяжестью. Узкое основание легло между ягодиц, почти незаметное, но ощутимое при каждом движении. — Вошла? — спросил Ризли. Его голос был низким, напряжённым. — Да, — выдохнул Невиллет. — Полностью. — Как ощущения? — Странные, — прошептал он. — Тепло. Тяжесть. Я чувствую её… глубоко. Она… она приятная. Я не ожидал, что будет так приятно просто носить её. — Хорошо. — В трубке раздался тихий щелчок, и Невиллет вдруг почувствовал, как пробка внутри него ожила. Низкое, едва уловимое гудение — вибрация на минимальной мощности, — прошло через простату, и он застонал громче, хватаясь свободной рукой за подлокотник кресла. Он не знал, что пробка может вибрировать. Он думал, это просто… пробка. Но Ризли управлял ею на расстоянии, и это чувство — быть под контролем даже в собственном кабинете, даже на работе, — было ошеломляюще эротичным. Вибрация была мягкой, почти ласковой, но она проходила прямо через самую чувствительную точку, и его плоть, до того полувозбуждённая, начала наливаться твёрдостью. — А теперь, — произнёс Ризли, и в его голосе послышалась та самая сталь, которая всегда предвещала приказ, — расскажи мне, что именно ты представил, когда Чайльд рассказал тебе о машине. В деталях. Я хочу знать всё. Что ты увидел? Что почувствовал? Чего захотел? Невиллет зажмурился. Вибрация внутри мешала думать, расплывалась по телу тёплыми волнами, и каждое слово давалось с трудом. Но голос Ризли требовал ответа, и он начал говорить — сначала тихо, запинаясь, потом всё увереннее, чувствуя, как слова, которые он так долго держал в себе, наконец-то вырываются на свободу. — Я представил себе комнату для сессий. Твою. В особняке. Кровать с кольцами. Я лежу на ней — на спине, обнажённый. Мои руки привязаны к изголовью, а ноги разведены распоркой и притянуты к изножью, как в субботу. Но на этот раз я не могу пошевелиться совсем — верёвки держат крепко, и всё, что я могу, — это принимать. У изножья стоит машина. Она большая, стальная, с полированным рычагом, и на конце рычага — дилдо, изогнутый, смазанный маслом. И она работает. Ритмично. Без остановок. Входит в меня снова и снова, глубоко, задевая простату при каждом толчке. Это не больно — это интенсивно. Это заполняет меня полностью. А ты сидишь напротив, в своём кожаном кресле, с пультом в руке. Ты не участвуешь — только смотришь. Твой большой палец лежит на колёсике регулировки, и каждый раз, когда я приближаюсь к оргазму, когда мои стоны становятся громче и тело начинает дрожать, ты поворачиваешь колёсико вниз и замедляешь машину до мучительно медленного темпа. И я не могу кончить. И это длится часами. И я умоляю тебя — не о пощаде, а о разрешении. И когда ты наконец разрешаешь, когда ты откладываешь пульт и подходишь ко мне, и шепчешь на ухо: «Кончи для меня», — я кончаю так, как никогда в жизни. Он замолчал, переводя дыхание. Вибрация внутри него всё ещё гудела — мягко, почти успокаивающе, — но его сердце колотилось так, словно он пробежал марафон. Он никогда раньше не говорил таких вещей вслух. Даже думать о них боялся. — Это всё? — спросил Ризли. Его голос был хриплым, сдавленным, и в трубке слышалось его частое дыхание. — Мне кажется, что ты думаешь не только об этом. Невиллет сглотнул. Вторая фантазия была ещё более интимной, ещё более откровенной, и он не знал, хватит ли у него смелости произнести её вслух. Но пробка внутри него мягко гудела, и голос Ризли ждал, и он понял, что не может — не хочет — останавливаться. — Есть ещё одна, — прошептал он. Его голос дрогнул, но он заставил себя продолжить. — Я представил, что машина работает во мне, так же, как в первой фантазии. Но ты не в кресле. Ты стоишь у изголовья кровати. Твоя плоть… она прямо перед моим лицом. И я беру её в рот. Он замолчал, но Ризли не перебивал, и он продолжил: — Глубоко. До самого горла. Я чувствую твой вкус — солёный, мускусный, — и твою тяжесть на языке. Я не могу отстраниться, потому что мои руки привязаны, и единственное, что я могу, — это принимать тебя. Машина вбивается в меня сзади, в размеренном, безжалостном ритме, а спереди ты двигаешься в моём рту. И два этих ритма сливаются в один. Я извиваюсь между вами — между тобой и машиной, — и я не могу остановиться, не могу закрыться, не могу ничего изменить. Я полностью открыт. Полностью твой. И я хочу, чтобы ты кончил мне в рот. Чтобы я почувствовал твою сперму — горячую, густую, — и проглотил всё до последней капли. И машина всё ещё работает, и я всё ещё не могу кончить, пока ты не разрешишь. А потом ты вытираешь уголок моих губ большим пальцем и говоришь: «Ты хороший». И только тогда позволяешь мне сорваться. Он замолчал. В трубке повисла тишина, нарушаемая только частым, прерывистым дыханием Ризли. Затем раздался низкий, сдавленный стон — словно Ризли сдерживался из последних сил. — Неви, — произнёс он, и его голос дрогнул, — ты не представляешь, что ты сейчас со мной делаешь. Я сижу в своём кабинете, и твои слова… твой голос… это самое эротичное, что я когда-либо слышал. — Правда? — прошептал Невиллет, и в его голосе прозвучала робкая надежда. — Правда. Твоя фантазия — это не просто желание. Это доверие. Ты позволяешь мне увидеть ту часть тебя, которую ты даже самому себе боялся показать. И она прекрасна. Ты прекрасен. Невиллет прикусил губу, чувствуя, как слёзы подступают к глазам — не от стыда, а от облегчения. Ризли не осудил его. Не высмеял. Не сказал «это слишком». Он сказал «это прекрасно». — Ты сказал, что хочешь попробовать мой вкус, — продолжил Ризли. Его голос стал ниже, интимнее, и в нём послышался шорох — словно он поправил одежду или, может быть, расстегнул брюки. — Я думаю об этом прямо сейчас. Я представляю, как ты стоишь передо мной на коленях и смотришь снизу вверх. Как твои губы приоткрываются. Как ты берёшь меня в рот — сначала робко, а потом всё увереннее. Я представляю, как ты сосёшь, обводишь головку языком, принимаешь до самого горла. Твои волосы рассыпаны по плечам, моя рука лежит на твоём затылке, и ты смотришь на меня, пока делаешь это. Невиллет застонал. Его пальцы, до того лежавшие на подлокотнике, скользнули к груди, и он начал ласкать свой сосок через тонкую ткань рубашки. Круговыми движениями — сначала медленно, потом быстрее. Ткань натянулась, и сосок под ней затвердел, стал гиперчувствительным. Он обвёл его большим пальцем, слегка сжал, и ощущение отозвалось где-то глубоко внизу живота, сливаясь с вибрацией пробки. — Что ты сейчас делаешь? — спросил Ризли. — Трогаю свои соски, — прошептал Невиллет. — Через рубашку. Они такие чувствительные… я чувствую каждое прикосновение. Я хочу, чтобы ты тоже их трогал. Я хочу, чтобы ты сжал их сильнее. Я хочу, чтобы ты потянул за них, как за зажимы. В трубке раздался ещё один сдавленный стон. Невиллет слышал, как дыхание Ризли участилось — тяжёлое, прерывистое, — и до него донёсся едва уловимый ритмичный шорох. Он понял: Ризли касается себя. Представляет его. Представляет его рот на своей плоти, его губы, его язык. — Я хочу, чтобы ты пососал свои пальцы, — сказал Ризли. — Как будто это я. Глубоко. Невиллет поднёс два пальца к губам и втянул их в рот. Он обвёл их языком, надавил на нёбо, пропустил глубже — до самого горла, — и застонал вокруг них, чувствуя, как слюна стекает по подбородку. Он представлял, что это плоть Ризли, — тёплая, твёрдая, солёная на вкус. Он представил, как обводит головку языком, как принимает до основания, как замирает, давая себе привыкнуть к заполненности. — Ты сейчас такой красивый, — прошептал Ризли. Его голос был хриплым, почти срывающимся. — Я представляю тебя — в кресле, с пробкой внутри, с пальцами во рту. Твои щёки горят. Твои волосы растрёпаны. Ты никогда не выглядел более желанным, чем сейчас. Невиллет всхлипнул вокруг своих пальцев. Вибрация в пробке усилилась — Ризли повернул колёсико, — и он застонал громче, чувствуя, как наслаждение нарастает внутри него, скручиваясь тугой спиралью. Он сжал сосок сильнее, до лёгкой боли, и эта боль смешалась с удовольствием, делая его ярче. — Я увеличиваю вибрацию, — сказал Ризли. — Но ты не будешь кончать, пока я не разрешу. Ты понял? — Да, — выдохнул Невиллет, вытаскивая пальцы. — Да, мой герцог. Я не буду. Я жду. — Хороший мальчик. А теперь я хочу, чтобы ты снова коснулся своих сосков. Но на этот раз сильнее. Представь, что это мои пальцы. Представь, что я сжимаю их так, как ты любишь. Представь, что я тяну за них, наказывая тебя за то, что ты так долго молчал о своих фантазиях. Невиллет подчинился. Он сжал сосок — сильно, до острой, пронзительной вспышки ощущений, — и застонал, чувствуя, как эта вспышка сливается с вибрацией внутри. Он обводил затвердевшую вершинку, щипал её, тянул, и каждое движение отдавалось в паху, и его плоть истекала смазкой, прижимаясь к животу. — Я хочу кончить, — прошептал он. — Пожалуйста… мой герцог… — Кончи для меня, — произнёс Ризли. — Давай, малыш, сейчас. И Невиллет сорвался. Оргазм накатил как волна — глубокий, мощный, сотрясающий всё тело, — и он закричал, прижимая телефон к уху, чувствуя, как его плоть пульсирует, выплёскиваясь на рубашку, на живот, на край стола. Он сжимался вокруг пробки в ритме оргазма, и вибрация внутри усиливала каждую судорогу, делая её длиннее, ярче, невыносимее. Где-то на другом конце провода Ризли застонал — низко, гортанно, — и Невиллет услышал, как его дыхание срывается, как он кончает вместе с ним, представляя его рот, его язык, его губы. Невиллет представил, как Ризли запрокидывает голову в своём кабинете, как его пальцы сжимаются на собственной плоти, как сперма выплёскивается на его руку, и эта картина была последней каплей — его собственный оргазм продлился ещё на несколько секунд, пока он не рухнул в кресле, обессиленный, дрожащий, полностью опустошённый. Несколько долгих секунд тишины. Только дыхание — частое, рваное, — в унисон. — Невиллет, — раздался наконец голос Ризли. Он был хриплым, но спокойным. — Ты в порядке? — Да, — выдохнул он. — Да, мой герцог. Я… я даже не знаю, что сказать. — Ничего не говори. Просто дыши. Вдох, выдох. Невиллет дышал, чувствуя, как сердце постепенно замедляется, как вибрация в пробке затихает, как реальность медленно возвращается в кабинет — строгие портреты на стенах, зашторенное окно, стопки документов на столе. Он, верховный судья, только что испытал, возможно, самый интенсивный оргазм в своей жизни — по телефону, с пробкой внутри, в своём кабинете. — Я отключаю вибрацию, — сказал Ризли. — А теперь — aftercare. Ты вытащишь пробку, приведёшь себя в порядок и выпьешь воды. Невиллет взял салфетки и начал приводить себя в порядок. Он вытер живот, грудь, пальцы — методично, аккуратно, как делал всё в жизни. Затем поправил рубашку, застегнул пуговицы, одёрнул манжеты. Протянул руку к брюкам, чтобы одеться, и уже взялся за основание пробки, намереваясь извлечь её. Пальцы легли на тёплый силикон. И замерли. Внутри него — глубоко, интимно — всё ещё ощущалась та самая приятная, пульсирующая полнота. Наполненность. Присутствие. Словно часть Ризли осталась с ним, даже когда вибрация стихла. И мысль о том, чтобы избавиться от неё сейчас, показалась ему почти невыносимой. Он не хотел. Он хотел носить её в себе — до вечера, до встречи, до того момента, когда Ризли сам, своими руками, снимет с него брюки и обнаружит, что его сабмиссив весь день просидел в суде с пробкой внутри. От одной этой мысли по телу пробежала дрожь — не страха, а предвкушения. Уголки его губ дрогнули и поползли вверх — медленно, почти против воли, — и на губах расцвела улыбка, которую он никогда раньше у себя не видел: предвкушающая, немного лукавая, полная тихого, интимного знания. Он, верховный судья Невиллет, только что испытал оргазм в своём кабинете, с телефонной трубкой в руке и пробкой внутри. И он не будет её вынимать. Он оставит её. До вечера. До того момента, как Ризли сам её обнаружит — и накажет, или наградит, или и то, и другое сразу. Это будет его маленький секрет. Его сюрприз для герцога. — Хорошо, — произнёс он в трубку, и его голос прозвучал ровно, почти нейтрально, но внутри у него всё пело. — Я в порядке. Спасибо, мой герцог. За всё. — Ты умница, Неви, — ответил Ризли. — Я заеду за тобой в шесть. У служебного выхода. Будь готов. — Я буду. Он положил трубку на стол и откинулся в кресле. Пробка внутри была тёплой, неподвижной, но ощутимой — как обещание. Как предвкушение. Как секрет, который знал только он. Он натянул брюки, застегнул ремень, одёрнул пиджак и бросил взгляд в зеркало на стене. Оттуда на него смотрел всё тот же Ледяной Дракон — строгий, собранный, безупречный. Но где-то в глубине его глаз, в самой сердцевине зрачков, таилась та самая улыбка. Предвкушающая. Живая. Он взял ручку и вернулся к работе. Потому что жизнь продолжалась. Просто теперь она была немного ярче, немного громче и полна обещаний, которых он никогда раньше не осмеливался себе давать. И где-то через несколько часов за ним заедет Ризли, и вечер обещал быть… интересным.