Век девятнадцатый, финал балаклавский

Март в Париже пах дорогим парфюмом, табачным дымом и фальшивыми улыбками. В залах министерства иностранных дел на набережной Кэ д’Орсе было нечем дышать от обилия золоченой лепнины, хрустальных люстр и тяжелого, удушливого торжества победителей. Пьер вальяжно прохаживался между гостями, то и дело поправляя манжеты. Изящный, с легкой полуулыбкой, он буквально лучился самодовольством. Он праздновал триумф. — Прекрати так откровенно любоваться своим отражением в каждом зеркале, Пьер. Это выглядит вульгарно даже для тебя, - раздался холодный, идеально поставленный английский выговор. Уильям стоял чуть поодаль, безупречно застегнутый на все пуговицы, поправляя очки в тонкой оправе. На его лице не дрожал ни один мускул, но в глазах читалось абсолютное превосходство. Дело было сделано. Черное море нейтрализовано. Русский флот заперт и уничтожен. Уильям мог быть доволен собой — британская корона снова всех переиграла. Чуть в стороне, лениво перебирая пальцами тяжелые четки, сидел Ибрагим. Его собственное государство переживало тяжелые времена, но сегодня, благодаря союзникам, он находился на стороне победителей. Ибрагим поправил бордовую феску и хмуро усмехнулся в бороду, предвкушая момент, когда его давним северным соседям придется согнуть спину. Для русской делегации этот зал был эшафотом. Александр стоял у огромного окна, глядя на серую Сену, и судорожно сжимал пальцами лацкан своего смокинга. Он был бледен, под его глазами залегли глубокие тени от бессонных недель переговорного ада. Каждое слово этого чертового трактата выжигалось у него на сердце. — Александр, возьми себя в руки. Ловко они нас зажали, но лицо держать надо, - раздался за спиной глухой, спокойный голос Михаила. Михаил подошел ближе, встав рядом плечом к плечу. Михаил в своем темном сюртуке казался сейчас еще более собранным и закрытым. Его челюсти были сжаты так, что желваки ходили ходуном. Михаил два года обеспечивал тыл, снабжал войска и хоронил солдат, пока Крым стоял насмерть. И сейчас ему приходилось смотреть, как их лишают моря. — Они требуют нейтрализации, Михаил... - одними губами прошептал Александр. Голос его едва заметно дрожал. — Никаких крепостей. Никаких кораблей. Они заставляют Самира взорвать собственные форты. И Пьер, и этот чопорный Уильям будут тыкать мне в лицо бумагой... Как я привезу её в Зимний дворец? У Самира там... Он же меня возненавидит. Михаил тяжело, шумно вздохнул и положил руку на плечо Александра. — Возненавидит. И имеет право. Но если мы сейчас не подпишем, они пойдут дальше. У нас люди кончаются, Александр. Нам нужна эта передышка. Мы вернемся. А сейчас — иди. Раздался вежливый, но леденящий стук серебряного колокольчика. Пьер с приторным поклоном указал на огромный круглый стол, где лежал развернутый пергамент с тяжелыми сургучными печатями. Уильям оправил пиджак и сел первым, окинув Александра ледяным, торжествующим взглядом сквозь стекла очков. Ибрагим опустился рядом, сложив руки на груди. Александр закрыл глаза на секунду, сглотнул подступивший к горлу ком и двинулся к столу. Михаил шел на шаг позади, чеканя каждый шаг по дорогому французскому паркету. Перо скрипнуло по бумаге. Александр подписал. Уильям едва заметно, победно улыбнулся одними уголками губ. Пьер пригубил шампанское, а Ибрагим удовлетворенно выдохнул. Дело было сделано. Черноморское побережье осталось без защиты. Когда Александр, едва сдерживая дрожь в пальцах, отложил перо и поднялся, Пьер подошел ближе, изящно покачивая бокалом. На его губах играла издевательская ухмылка. — Ну вот и всё, дорогой Александр. Договор скреплен. Можете отправляться к своему... как его там? К Севастополю. Передайте вашему гордому мальчику, что его бухта теперь — прекрасное, тихое место для курортных прогулок. Без этих вульгарных пушек и кораблей. Уильям поднялся вслед за ним, сухо поправил очки и добавил с ледяным высокомерием: — Полагаю, вашему черноморскому юнцу теперь придется переквалифицироваться в мирного рыбака. Нашему флоту будет спокойнее заходить в эти воды, зная, что там осталась лишь груда затопленного железа. Ибрагим лишь молча скользнул по русским делегатам тяжелым взглядом, пряча торжество в густых усах. Михаил шагнул вперед, загораживая собой побледневшего Александра, и посмотрел на Уильяма и Пьера сверху вниз. Его голос прозвучал тихо, но в нем отчетливо лязгнул металл: — Мы закончили здесь. Наслаждайтесь вашим шампанским, господа. Пока можете. Взяв Александра под руку, Михаил жестко развернулся, и они направились к выходу, оставляя за спиной шёпот и шорох вееров. Впереди их ждал долгий путь обратно. ----- Дорога обратно казалась бесконечной. Стук вагонных колес и мерный топот лошадиных копыт въедались в сознание Александра, выстукивая один и тот же ритм: «Нейтрализация... Уничтожение... Позор...» Чем ближе они подъезжали к дому, тем сильнее Александра била крупная, нервная дрожь. Он сидел в углу кареты, невидящим взглядом уставившись на проплывающие за окном серые пейзажи, и без конца крутил в пальцах злосчастный тубус с Парижским трактатом. Кожа на пальцах огрубела от этого постоянного, судорожного движения. — Перестань его мучить, Александр. Ты его так до дыр сотрешь, - негромко произнес Михаил, сидевший напротив. Михаил выглядел спокойным, но это было обманчивое, тяжелое спокойствие человека, который готовится к сильному удару. — Я не знаю, как выйти к ним, Михаил, - тихо, сорвавшимся голосом отозвался Александр, наконец подняв глаза. — Мы пригласили их в Зимний. В Зимний! Где всё кричит о величии и победах. И туда приедет Самир. Приедет Софрон, который два года таскал на себе раненых и выскребал последние крохи для фронта. Приедет Арслан, у которого половина виноградников выжжена... И что я им скажу? «Полюбуйтесь на хрустальные люстры, господа, а флот ваш я в Париже отдал»? Александр судорожно вздохнул и уткнулся лицом в ладони. — Самир ведь не просто разозлится. Он меня там же, на дворцовом паркете, возненавидит до конца своих дней. Он топил свои корабли в бухте, Михаил! Сам! А я просто расписался под тем, чтобы их там никогда больше не было. Михаил молча потянулся вперед, мягко, но уверенно перехватил запястье Александра и заставил его отнять руки от лица. — Он имеет право на любую ярость, Александр. И ты обязан принять её лицом к лицу, а не прятаться. Мы везем им мир. Горький, позорный, но мир. Крым обескровлен. Если бы мы не подписали — они бы пошли вглубь страны. Ты спас то, что осталось. Держись за эту мысль. В Зимнем дворце мы ответим перед ними вместе. Но заискивать и опускать глаза перед Самиром ты не смеешь — ты столица. Александр сглотнул, медленно кивнул и снова уставился на тубус. До Санкт-Петербурга оставалось всего несколько верст.