Век девятнадцатый, финал балаклавский

В залах Зимнего дворца стояла гулкая, торжественная и пугающе холодная тишина. Огромные зеркала в тяжелых рамах отражали золото лепнины и безупречный блеск паркета. Тяжелые шелковые портьеры были плотно задернуты, скрывая серый, туманный петербургский пейзаж за окнами. В камине Малиновой гостиной трещали дрова, но этот огонь совсем не дарил тепла. Здесь, в самом сердце империи, всё было пугающе чужим для тех, кто только что прибыл с опаленного Юга. За длинным полированным столом, на котором обычно подписывались самые роскошные указы, сейчас сидела делегация из Крыма. Глеб угрюмо молчал, бережно грея пальцы о чашку с горячим чаем. Его парадный кафтан выглядел чистым, но руки всё еще едва заметно подрагивали — после вражеского погрома в его порту и разграбления музеев он всё никак не мог прийти в себя. Рядом с ним стоял Софрон, сосредоточенно и молча поправляя повязку на плече Самира. На фоне столичного великолепия Симферополь казался бледным и изможденным от бессонных госпитальных ночей, но его движения оставались четкими и заботливыми. А сам Севастополь выглядел жутко. Самир сидел на изящном стуле с позолоченной спинкой, словно чужеродный элемент, вырванный из самого ада войны. Его пороховой китель был наспех затянут, на рукавах виднелись следы копоти, которые не брала никакая чистка. Он не шевелился. Его взгляд был намертво принят в одну точку на двери. Остекленевший, леденящий взгляд человека, который отдал всё. Арслан, сидевший во главе стола, горько и криво усмехался, лениво крутя в руках пустой бокал, в котором не было бахчисарайского вина. Его дворец устоял, но полуостров был изранен, и Арслан чувствовал эту общую боль слишком остро. Тяжелые резные двери гостиной со скрипом распахнулись. В зале мгновенно воцарился мертвенный, удушающий холод. Вошел Михаил. В строгом темном сюртуке, подтянутый и собранный, он выглядел уставшим, а его плечи были тяжело опущены — вся тыловая логистика и снабжение этой бойни лежали на нем. Но все взгляды сразу же переместились за его спину. Позади Михаила шел Александр. Санкт-Петербург был безупречен. Идеальный парадный мундир, золотое шитье, ни единой соринки, ни единой царапины на холеном, чистом лице. Тонкие пальцы Александра судорожно, почти до белизны в костяшках, сжимали надушенный свиток Парижского трактата. Он готовился к крикам. К обвинениям Арслана, к глухой обиде Глеба, к ярости Самира. Он заставил себя поднять голову, чтобы встретить этот удар лицом к лицу, и посмотрел на Севастополь... И все заготовленные слова вылетели у него из головы. Александр замер, словно наткнулся на невидимую стену. У Самира на левой щеке, аккурат под глазом, ломая лицо, тянулся свежий, рваный, еще багровый шрам. Жуткий след от осколка, изуродовавший некогда чистую кожу. Память о Малаховом кургане, о которой Александр, будучи в Париже, даже не догадывался. Александра изнутри обдало таким ледяным ужасом, что у него перехватило дыхание. Вся его столичная безупречность, весь этот золоченый мундир и надушенный парижский свиток в секунду показались ему верхом кощунства. Пальцы Александра дрогнули, и тубус с трактатом едва не выскользнул на паркет. Он смотрел на этот багровый след и не мог отвести глаз, чувствуя, как внутри всё стягивается от невыносимого, удушающего стыда. Самир медленно, с видимым усилием поднял голову. Когда его челюсти сжались, этот проклятый шрам уродливо натянулся на бледной коже. В его светлых глазах не было слез — там была выжженная пустыня и глухая, звенящая ярость, напоминающая картину Страшного суда. Он видел, как Александр уставился на его изуродованное лицо, видел этот столичный испуг, и его губы тронула едва заметная, горькая и страшная усмешка. Арслан нарушил гробовую тишину. Он откинулся на спинку стула и горько, издевательски усмехнулся: — Ну надо же, какая честь. Сам Александр соизволил принять нас в своих чертогах. И даже с сувениром из Парижа. Что, Александр, привез показать, как дорого стоил твоей дипломатии мой Крым? Или... лицо Самира тебе нравится больше, чем твой мирный договор? — Арслан, замолчи, - глухо, сквозь зубы бросил Софрон, даже не повернув головы в сторону Бахчисарая. Его пальцы продолжали аккуратно, но крепко удерживать бинт на плече брата. Но Самир уже услышал. Он медленно перевел взгляд с тяжелых дверей на Александра. Самир заметил, куда именно прикован испуганный взор Александра. Он медленно, с трудом поднял руку и коснулся пальцами левой скулы. Подушечки пальцев медленно провели по неровным, еще воспаленным краям багрового шрама. — Нравится? - голос Самира прозвучал на удивление тихо, без крика, но от этого сухого, надтреснутого звука у Александра по спине пробежал мороз. — Это из-под Севастопольской бухты, Александр. Последний привет от Пьера и Уильяма, пока ты там подписывал соглашения о нашем общем мире. Избирательное у них было внимание к моим фортам, не находишь? Александр открыл было рот, но в горле пересохло так сильно, что он смог лишь издать невнятный, хриплый звук. Он судорожно сжал свиток Парижского трактата. Ему казалось, что эта надушенная французская бумага сейчас пахнет кровью и пороховой гарью. Михаил сделал полшага вперед, слегка заслоняя Александра своим плечом, и твердо посмотрел на Самира: — Самир, мы сделали всё, что было в наших силах. Договор — это единственное, что остановило продвижение коалиции. Если бы Александр не поставил подпись, их флот пошел бы дальше. Керчь, Николаев, Одесса — от них бы ничего не осталось. Самир резко, страшно усмехнулся. Из-за этого движения шрам на его щеке уродливо перекосился. — От них бы ничего не осталось? А от меня что осталось, Михаил?! - Самир наконец поднялся со стула, тяжело оперевшись здоровой рукой о полированный край стола. Накрахмаленная роскошь Зимнего дворца словно затрещала под его яростью. — Вы заперли меня здесь, в этом золоте! Привезли бумагу, где черным по белому написано, что у меня больше нет права иметь корабли в моей же бухте? Вы приказали мне взорвать то, что не смогли уничтожить англичане?! Глеб за столом сжал пиалу так сильно, что фарфор жалобно хрустнул. Он не смотрел ни на Александра, ни на Михаила, но вся его натянутая, бледная фигура выражала глухую, вековую обиду. К Крыму относились как к разменной монете в европейской игре. Александр отступил на шаг, чувствуя, как его собственный парадный Петербург сейчас кажется ему чужим и виноватым перед этими избитыми, но не сломленными людьми. — Самир... - наконец выдавил из себя Александр, и его голос дрожал от невыносимого стыда. — Это временная мера. Нам нужна передышка. Империи нужно восстановить силы... — Передышка? - Самир подошел ближе, чеканя шаги. Его пороховой китель контрастировал с золотым шитьем мундира Александра, как война с балом. Он остановился в паре шагов от столицы, заставляя Александра смотреть прямо на свой изуродованный шрамом лик. — Я топил свои корабли, Александр. Своими руками отправлял их на дно. И пока я это делал, вы там, в Париже, пьянствовали с Уильямом и Пьером? Самир резко вырвал тубус со свитком из дрожащих пальцев Александра и швырнул его прямо на зеркальный паркет Зимнего дворца. Стук дорогого дерева разнесся по Малиновой гостиной, как пушечный выстрел. — Забирай свой мир, Александр, - прошипел Самир, тяжело дыша и глядя Столице прямо в глаза. — Но не смей говорить мне, что это было сделано ради меня. Самир резко развернулся и, не обращая внимания на оклик Софрона, хромая, направился к выходу из гостиной. Тяжелые двери захлопнулись за ним, оставляя Александра стоять посреди своего роскошного дворца в абсолютном, сокрушительном одиночестве. Михаил лишь тяжело опустил руку на плечо Александра, понимая, что эту рану империи придется залечивать еще очень долго.