Соперники. Партнёры. Нечто большее.

Семья Оуэна жила не плохо. У них не было роскошного особняка, люксовой машины, они не могли позволить себе всё на свете. Своего отца он почти не помнил — тот ушёл, когда Оуэну было всего три, а Эмме ещё и года не стукнуло. Но в их маленькой квартирке на третьем этаже было то, что важнее любых денег: любовь, поддержка, понимание. Его мама никогда не показывала свою усталость. Но Оуэн видел, как она подолгу сидит на кухне с чашкой чая, глядя в одну точку. Глаза у неё были пустые, пока она не замечала, что он рядом — тогда в них снова зажигался свет. Она отдавала им всё — последний кусок хлеба, последние выходные, последнюю улыбку, даже когда сил уже не оставалось. Особенно Оуэн запомнил конфеты. Они появлялись редко — мама приносила их с работы, когда кто-то из коллег угощал. Они лежали на блюдце в центре стола, такие яркие. Оуэн уже знал: останется одна — и мама скажет: — Я не хочу, кушайте, мои дорогие. Она говорила это так легко, будто правда не любила сладкое. Однажды, Оуэн проснулся ночью и пошёл на кухню за водой. Мама сидела за столом, держа в руках ту самую последнюю конфету и просто смотрела на неё. Не ела. А потом аккуратно положила её обратно на блюдце. С тех пор он начал оставлять маме «нечаянно» надкусанные конфеты, будто ему не понравились. А когда она возмущалась, пожимал плечами: — Невкусная была. Не бери больше такие. Она смеялась и целовала его в макушку, Оуэн знал: она догадывается. Но им обоим было проще делать вид, что это просто случайность. Он вырос с этим чувством — что любовь измеряется не словами. А тем, как ты умеешь отдавать последнее, не прося ничего взамен. Когда Оуэну было пять, он случайно наткнулся на хоккейный матч по телевизору — переключал каналы, скучая, и вдруг застыл. Лёд. Лезвия коньков, высекающие искры. Шайба, которая летела быстрее, чем он успевал моргнуть. Всё это было настолько стремительным, звонким, что у него перехватило дыхание. Он не мог оторваться. В его маленьком мире, где всё было размеренно и предсказуемо, хоккей стал первым чудом, которое он увидел своими глазами. Он не знал правил, не понимал, почему свисток останавливает игру, но смотреть, как игроки мчатся по льду, было так захватывающе. Со временем у него появилась любимая команда - «Крушители». Оуэн влюбился в них с первой игры. Он запоминал номера игроков, их имена, их коронные приёмы. Он не пропускал ни одного матча — сидел на полу перед старым телевизором, поджав ноги, и смотрел, широко раскрыв глаза. А когда матча не было, Оуэн придумывал свой собственный хоккей. Из старой газеты он сворачивал длинную трубку — это была клюшка. Из фольги он скатывал шайбу. И часами гонял этот бумажный снаряд по коридору, представляя себя на огромном ледяном поле. — И Оуэн выходит на лёд! — шептал он сам себе, замахиваясь для броска. — Передача! Удар! ГОООЛ! Он подпрыгивал и бежал по коридору, как будто вокруг него гремели трибуны. Иногда он привлекал Эмму — она сидела в углу и хлопала в ладоши, когда он забивал «гол», хотя до конца не понимала, что происходит. Мама, проходя мимо, останавливалась и с улыбкой наблюдала за ним — её серьёзный, рассудительный Оуэн превращался в огненный шарик энергии. Она качала головой, улыбалась и шла дальше, оставляя его в этом маленьком мире чуда. А когда по телевизору шёл настоящий матч, Оуэн уже не мог усидеть на месте. Он вскакивал с пола, замахивался воображаемой клюшкой, кричал: — Давай! Давай! Пасуй! Осторожно! Ну что ты делаешь? Когда его любимая команда выигрывала - он носился кругами по комнате, размахивая руками. — Дааааа! Крушителиии! Он подбегал к маме, хватал за руку, дёргал, показывая на экран: — Мама-мама, ты видела? Как они ту команду! Как они их! Мама присаживалась рядом, гладила его по мокрой от пота голове и тихо смеялась. — Видела, мой чемпион, — шептала она.

***

Однажды, мама решила сделать ему подарок. — Оуэн, милый, иди сюда, — ласково позвала она. Он оторвался от своей бумажной клюшки и подбежал к ней. В маминых руках была коробка — старая, чуть потрёпанная, с замятыми углами. На вид ничего особенного, но Оуэн почувствовал: внутри что-то важное. Она поставила коробку на стол и мягко погладила его по голове. — Ты уже скоро пойдёшь в школу. И я подумала… может, тебя отдать в спортивную секцию? Будешь заниматься хоккеем. Оуэн замер. Сердце пропустило удар. Он смотрел на маму, пытаясь понять — шутит ли она?  Мама медленно раскрыла коробку. Внутри, на старой газете, лежали коньки. Кожаные, тёмно-синие, с потёртостями на носках и слегка затупленными лезвиями. Не новые. Но настоящие. Настоящие хоккейные коньки. — Прости, сынок, — тихо сказала мама, в голосе мелькнула виноватая нотка. — Они не новые. Я нашла их на барахолке, продавец сказал, что они ещё послужат. Если хочешь, я… — Мама, ты шутишь? — вырвалось у Оуэна. Голос сорвался на крик — от восторга, от счастья.  Он схватил её за руку, сжал так сильно, как только мог. — Да какая разница? Какая разница?! Я стану хоккеистом! Это лучший день в моей жизни! Спасибо, спасибо, спасибо! Он обхватил её руками, прижался изо всех сил, уткнувшись носом в её плечо. Мама на секунду замерла, а потом обняла его в ответ. — Мой чемпион, — прошептала она ему в макушку. А Оуэн уже не слышал. Он смотрел на коньки, и ему казалось, что от них исходит свет. Он уже видел себя на льду — несущимся вперёд, как те игроки с экрана. В экипировке. С клюшкой в руках. Теперь всё по-настоящему. Через несколько недель "новые" коньки перестали казаться такими удобными. Жёсткая кожа беспощадно натирала ноги. Каждый вечер Оуэн снимал носки, на пятках оставались кровавые полосы. Иногда пластырь отклеивался прямо во время тренировки, и к концу занятия он уже чувствовал, как носок становится влажным. Но он никогда не жаловался. Ни тренеру. Ни сокомандникам. Ни маме. Однажды вечером мама заметила, как он, сидя на краю кровати, молча заклеивает очередную мозоль. Она остановилась в дверях, наблюдая за ним, а потом тихо подошла и присела рядом. — Больно? Оуэн машинально мотнул головой. — Совсем чуть-чуть. Мама осторожно коснулась его пятки — пальцы её были тёплыми, и от этого прикосновения он чуть заметно вздрогнул. — Врёшь. Он виновато улыбнулся, пряча глаза. — Зато сегодня у меня наконец получился тот разворот. Помнишь, я тебе говорил? Тренер сказал, что у меня лучше всех получается. Она тихо вздохнула. В этом вздохе было всё — и тревога, и гордость, и та особая материнская боль, когда видишь, как твой ребёнок терпит, но ты не можешь его остановить. — Ты ведь мог пропустить одну тренировку, — сказала она мягко. Оуэн поднял на неё удивлённый взгляд. Будто она предложила ему нечто невозможное. — А вдруг именно сегодня я научусь тому, чему не смогу завтра? Мама ничего не ответила. Только ласково провела рукой по его волосам — медленно, как в детстве, когда он ещё верил, что любое колдовство можно вылечить маминым прикосновением. — Мой упрямый чемпион, — прошептала она с улыбкой. Оуэн засмеялся. И на секунду боль в ногах стала не такой острой.

***

Шли годы. Коньки менялись. Сначала старые, потёртые, с затупленными лезвиями — те, что мама принесла с барахолки. Потом новые, подаренные на день рождения, с острыми лезвиями и мягкой внутренней отделкой. Потом ещё одни — профессиональные, лёгкие, идеально сидящие по ноге. Оуэн бережно хранил каждую пару, как напоминание о том, с чего всё начиналось. Но что бы он ни надевал — каждая пара оставляла следы. Оуэн просто научился с этим жить. Пластырь, бинт, пара дней боли — и снова на лёд. Он рос. Усердно учился, приносил из школы хорошие отметки, решал задачи быстрее одноклассников и всегда поднимал руку первым. Мама иногда удивлённо качала головой, глядя в его дневник — там никогда не было троек. Но главное было не в школе. Хоккей стал его жизнью. Он приходил на лёд раньше всех, а уходил позже всех. Оттачивал каждый бросок, каждый вираж, каждое движение до автоматизма. Тренеры быстро заметили его — не просто талантливого, а одержимого. Того, кто не умеет останавливаться. Он был лучшим. И он знал это. Но знал и другое — быть лучшим недостаточно. Нужно быть тем, кто никогда не сдаётся. На одном из юношеских турниров их команда проиграла со счётом 5:1. После финального свистка Оуэн ещё долго сидел на скамейке, не снимая шлема. Он впервые чувствовал себя бесполезным. Все уже ушли в раздевалку, а он продолжал смотреть на лёд. Смотрел на чужие ворота, в которые не смог забить. На свои — которые не смог защитить. На пустые трибуны, которые ещё час назад кричали. Тренер подошёл только спустя несколько минут. Сел рядом, не говоря ни слова. Долго молчал, глядя туда же, куда смотрел Оуэн. — Думаешь, сегодня проиграл ты один? — спросил он наконец. Оуэн молчал. — Нет, — продолжил тренер. — Сегодня проиграла команда. — Но я мог… — Мог. Тренер снова замолчал, потом повернулся к нему. — И будет ещё много таких “мог”. Это спорт. Здесь проигрывают даже лучшие. Даже великие. Даже те, кто потом становятся легендами. Оуэн медленно снял шлем. Волосы прилипли ко лбу, глаза покраснели — но в них горел тот самый огонь, который тренер видел в нём с первого дня. — Тогда я стану таким, чтобы проигрывать как можно реже, — сказал Оуэн тихо, но твёрдо. Без надрыва. Без пафоса. Просто как факт. Тренер усмехнулся. По-доброму, чуть хрипло. — Вот за это я тебя и ценю, — сказал он. — Не за то, как ты бросаешь. Не за скорость. А за это. Он хлопнул Оуэна по плечу, поднялся и направился к выходу. Оуэн остался сидеть ещё на минуту. Потом глубоко выдохнул, встал и пошёл в раздевалку. У него впереди было ещё много турниров. Много поражений. Много побед. Но в этот вечер он понял главное: даже когда ты проиграл — ты не имеешь права сдаваться.

***

К четырнадцати годам Оуэн был лучшим в своей команде. Лучший нападающий. Тот, на кого равнялись младшие. Он водил команду за собой, и соперники боялись его выхода на лёд. В один из дней тренировка прошла как обычно — интенсивно, до седьмого пота. Оуэн отрабатывал броски с неудобной руки, пока зал не опустел. Он уже стягивал шлем, когда услышал за спиной голос тренера: — Оуэн, задержись-ка на минутку. Он обернулся. Тренер стоял у борта, скрестив руки, в его взгляде было что-то необычное. Не строгость. Не привычное "ты ошибся, давай разбирать". Что-то другое. Оуэн положил клюшку и подошёл ближе. Сердце на секунду кольнуло — вдруг он что-то сделал не так? Но он быстро отогнал эту мысль. Он знал: он выкладывается на сто процентов. — Что-то случилось? — спросил он, стараясь держать голос ровным. Тренер помолчал, оглядывая его с ног до головы — оценивающе, но без осуждения. А потом медленно улыбнулся. — Садись. Разговор есть. И серьёзный. Оуэн опустился на скамейку, всё ещё сжимая в руках шлем. По спине пробежал холодок — он не привык, чтобы тренер начинал разговоры с такого тона. Тренер сел напротив. Он смотрел на Оуэна серьёзно, даже чуть хмуро, но в глазах мелькал странный огонёк — будто он держал в руках козырь, который ещё не решился показать. — Школа Людвига, — начал он, Оуэн почувствовал, как внутри всё сжалось. — В этом году они решили провести конкурс. Тебе поступило предложение об участии. Оуэн моргнул. — Мне? — Да. Твоя игра не осталась незамеченной, парень. Кто-то там следит за нашим чемпионатом, и твоё имя уже у них в списках, — тренер усмехнулся, но усмешка вышла короткой. — Если выиграешь - будешь учиться там. Расходы полностью покроют. Получишь спортивную стипендию.  Слова падали один за другим, а Оуэн всё ещё не мог до конца поверить. Школа Людвига. Это же… это же одно из лучших учебных заведений в городе. Он слышал о ней — отличная репутация, сильный хоккей, ребята, которые потом уходят в большие клубы. Но он никогда не думал, что однажды его назовут в числе кандидатов. — И это ещё не всё, — продолжил тренер, чуть подавшись вперёд. — Эмма тоже сможет учиться там с тобой. Вместе. У них при школе есть места для братьев и сестёр по льготной программе. На этих словах Оуэн замер. Он мог взять Эмму с собой. Она бы не осталась одна. Тренер заметил, как дрогнуло его лицо, и выдохнул: — У них при школе свой хоккейный клуб. Тренер хороший. Должен признать, даже лучше, чем я. Он сказал это с лёгкой горечью, но улыбнулся — тепло, по-отечески. Оуэн опустил взгляд на свои руки, сжимающие шлем.  — А если я проиграю? — тихо спросил он, поднимая глаза. Тренер пожал плечами: — Значит, останешься здесь. Со мной. Не самый плохой вариант, правда? — он хитро прищурился, пытаясь снять напряжение. — Но в тебя верят, Оуэн. Не только я. И я думаю... — он на секунду замолчал, собираясь с мыслями. — Я думаю, у тебя есть шанс. Большой шанс. После тренировки он бежал — через весь город, не замечая ни света фар, ни мокрых листьев под ногами, ни того, как тяжело дышит. В груди всё звенело, как шайба о борт. Он почти не чувствовал асфальта, ноги сами несли его домой, туда, где его ждали мама и Эмма. Он влетел в квартиру, хлопнув дверью так громко, что с полки упала какая-то книжка. — Мама! Эмма! — крикнул он, срывая с ног кеды и бросая их в коридоре — обычно мама его за это ругала, но сейчас было не до того. На его голос из кухни выглянула встревоженная мама, вытирая руки о фартук. Следом, словно маленькое эхо, выскочила Эмма. — Оуэн, что случилось? Ты… Он не дал ей договорить. Схватил маму за плечи, заглянул в глаза, и слова сами вырвались наружу, перебивая друг друга: — Тренер сказал, школа Людвига! Конкурс! Если выиграю, я там буду учиться! Расходы полностью покроют, стипендия, и Эмма тоже сможет со мной! И я выиграю, я обязательно выиграю, я всё для этого сделаю, ты слышишь? Мама моргнула, не сразу переваривая этот поток. Глаза её сначала расширились от удивления, потом наполнились тем самым теплом, которое Оуэн знал с детства. Она медленно перевела взгляд на Эмму, потом снова на него — и улыбнулась так, будто солнечный свет разлился по её лицу. — Школа Людвига? — переспросила она тихо. — Оуэн, это же… это же… — Да! — подтвердил он, часто кивая. — Это лучшая школа, там хоккей, всё серьёзно, я не подведу! Эмма подбежала к нему. — И я тоже смогу там учиться? Он потрепал её по волосам: — Вместе будем, слышишь? Пойдём туда вместе. Глаза у сестры загорелись. Она ещё не до конца понимала масштаб новости, но по его голосу и улыбке чувствовала — случилось что-то большое и хорошее. Мама подошла ближе, взяла его лицо в ладони и посмотрела в глаза. — Ты у меня такой, — сказала она тихо, с лёгкой дрожью в голосе. — Такой молодец… Оуэн обнял её, уткнувшись носом в плечо, как тогда, в детстве. И впервые за долгое время почувствовал, что всё может получиться. По-настоящему. Не в мечтах, не на бумажной клюшке. А взаправду. Конкурс назначили на конец мая. И с этого дня Оуэн будто перешёл на другую скорость. Он приходил на лёд затемно, когда на площадке ещё не было ни души. Он отрабатывал броски до тех пор, пока руки не начинали дрожать. Он гонял шайбу часами, пока тренер не выгонял его со словами «завтра тоже будет день». Дома он делал уроки и сразу же садился смотреть записи матчей — изучал движения, траектории, тактику. Он перестал замечать, как за окном темнеет, не слышал, как мама зовёт его ужинать. Он жил одной мыслью: "Я должен выиграть. Ради мамы. Ради Эммы. Ради себя, наконец." По ночам, засыпая, он всё ещё чувствовал под пальцами шершавый лёд, слышал свист шайбы и стук своего сердца.

***

Вечером, перед днём конкурса, Оуэн вышел на кухню попить воды. За окном уже было темно, в доме стояла привычная тишина — только холодильник тихо гудел да где-то за стеной посапывала Эмма. На столе лежали какие-то бумаги. Обычные, невзрачные, разложенные в беспорядке. Оуэн уже собирался пройти мимо, но случайно опустил взгляд. И замер. Это были квитанции. За квартиру. За электричество. За секцию. Рядом лежал раскрытый кошелёк. Внутри оставалось всего несколько купюр — мятых, потёртых, будто их пересчитывали много раз, пытаясь свести концы с концами. Оуэн застыл. Он никогда раньше не задумывался, сколько всего мама скрывает за своей улыбкой. Сколько раз она говорила «всё хорошо», когда на самом деле было тяжело. Сколько ночей она не спала, прикидывая, как дотянуть до зарплаты. В этот момент она вышла из комнаты. На ней был старый халат, волосы растрёпаны, лицо уставшее. Увидела бумаги. И сразу же накрыла их ладонью — резко, почти испуганно. — Не смотри на это. Оуэн поднял на неё глаза. Он хотел сказать что-то лёгкое, как всегда. Но слова застряли в горле. Он тихо спросил: — Мам… Тебе тяжело? Она улыбнулась. Как всегда. Той самой улыбкой, которая прятала всё. — Пока вы с Эммой улыбаетесь — нет, — сказала она тихо, и в голосе её не было ни жалобы, ни горечи. Только любовь. Самая обычная, материнская, от которой у Оуэна сжалось сердце. Оуэн опустил глаза. Он не знал, что ответить. Что можно сказать на такое? Спасибо? Он говорил ей спасибо каждый день. Извини? Он не был виноват. Но чувство вины всё равно разлилось внутри. Она убрала квитанции в ящик, подошла к нему, поправив его футболку. — Иди спать. Завтра важный день. Он кивнул. Пошёл в свою комнату, лёг, уставился в потолок. В тот вечер он долго не мог уснуть. Смотрел на лунный свет, пробивающийся сквозь занавески, и думал. Впервые он думал не о хоккее. Не о победах. Не о медалях. А о том, что однажды обязательно станет человеком, который сможет сказать маме: «Теперь отдыхай. Дальше — моя очередь.» Он закрыл глаза и пообещал себе это. Не как мечту. Как цель. Как самую важную в жизни.

***

Настал первый день конкурса. С утра Оуэна и остальных кандидатов собрали в большом спортивном зале школы Людвига. Просторное помещение, высокие потолки, блестящий паркет — даже воздух здесь казался другим, дорогим. Оуэн оглянулся: семь парней, все в спортивной форме, все с одинаково сосредоточенными лицами. Кто-то нервно переминался с ноги на ногу, кто-то шептался со своими товарищами. Оуэн стоял в стороне, разминая запястья. Первый тест — бег с препятствиями. Оуэн вышел на старт, согнул колени, приготовился. Свисток — и он сорвался с места, как шайба с клюшки. Резкий рывок, поворот, ещё один, прыжок через барьер — он чувствовал, как мышцы работают слаженно, как тело слушается его, как знакомый, родной ритм бега успокаивает. Он финишировал первым. С небольшим отрывом, но первым. Сзади кто-то выдохнул: — Быстрый, чёрт… Второе испытание дня — челночный бег с шайбой. Три отрезка, на каждом нужно было совершить рывок, резко затормозить и изменить направление. Оуэн отрабатывал это сотни раз на тренировках. Он сделал это идеально — чисто, мощно, без единой ошибки. Когда он закончил, тренер постарше, с сединой на висках, посмотрел на него и коротко сказал: — Хорошо. Очень хорошо. Оуэн кивнул, пряча улыбку. Вечером — «Битва на удержание». Каждый кандидат по очереди вставал в центр круга с шайбой, а остальные пытались её выбить. Кто дольше продержался — тот получал максимум баллов. Оуэн вышел в центр, сжимая клюшку. Напротив него встали пятеро — с разных сторон. Они смотрели на него с вызовом. Особенно один, Оуэн не видел его лицо полностью. Но видел холодный, пронзительный взгляд ярко-голубых глаз.  — Давай, покажи, на что способен, — усмехнулся он. Оуэн не ответил. Он просто ждал. Свисток — и они бросились на него. Но Оуэн был быстрее. Он уходил от каждого захвата, крутился юлой, прикрывая шайбу корпусом, резко менял направление, заставляя их сталкиваться друг с другом. Его лёгкость на льду казалась неестественной — будто он танцевал, а не боролся. Он продержался дольше всех. На целых двадцать секунд. Когда он вышел из круга, тяжело дыша, услышал смешок у борта. Повернул голову — и замер. Обладатель тех самых голубых глаз стоял, прислонившись к бортику, сняв шлем. Теперь Оуэн видел его лицо полностью: тёмные, чуть влажные от пота волосы, острые черты лица. На губах играла лёгкая, снисходительная усмешка. — Неплохо для новичка, — бросил он с пренебрежением. — Но это только начало. Оуэн ничего не сказал. Просто перевёл дыхание и отошёл к скамейке. Но внутри закипало раздражение.  «Для новичка.» Он запомнит это. Второй день конкурса начался с бросков по мишеням. Каждый кандидат должен был выполнить по десять бросков с разных точек — слева, справа, с центра. Оценивали точность и силу. Оуэн вышел на точку, сжимая клюшку. Он знал, что это его сильная сторона — он отрабатывал броски часами, до тупой боли в запястьях. Он сделал глубокий вдох, прицелился в верхний левый угол — и бросил. Вжик. Шайба влетела точно в цель. Второй бросок — в нижний правый. Третий — в перекладину. Четвёртый — снова точно. К седьмому броску он услышал, как соперники, смотря на него - перешёптывались.  — Он что, никогда не промахивается? — услышал он чей-то голос. — Видел его на турнирах. У него рука — пушка. Оуэн закончил все десять. Результат — девять точных попаданий из десяти. Лучший результат за день. Даже тренеры не сдержали уважительных кивков. Днём — главное событие. Контрольный матч 4×4. Кандидатов поделили на две команды. Играли против хоккеистов школы Людвига. Матч начался жёстко. Брюнет рванул вперёд сразу со старта, получил шайбу, обошёл одного, второго и забросил гол. Уже на первой минуте. Он проскользил мимо Оуэна, задев плечом чуть сильнее, чем нужно, и бросил коротко: — Добро пожаловать в большой спорт. Оуэн стиснул зубы. Но ничего не ответил. Он был терпеливым — с детства знал: сначала работа, потом слова. И он начал работать. Он прочитал Дэвида за первые пять минут. Понял его манеру — резкие рывки, любит идти в обводку слева, почти никогда не пасует, если есть шанс забить самому. Уверенный, быстрый, но предсказуемый. Оуэн выждал момент. Дэвид снова пошёл на него, пытаясь проскочить по левому краю. Оуэн подставил корпус, вынудив его сместиться, и в тот же миг выбил шайбу. Перехват. Рывок. Он мчался к чужим воротам, чувствуя за спиной ярость — слышал, как он пытается догнать. Оуэн ждал. Ждал, пока тот приблизится, наверняка думает, что сейчас выбьет, вытянет клюшку — и в этот момент резко затормозил. Дэвид пронёсся мимо, влетел плечом в борт, потеряв равновесие. Оуэн за это время спокойно вышел на вратаря, завёл его ложным замахом и закатил шайбу в пустой угол. Гол. Он не оглянулся. Просто поднял руки, принимая поздравления от команды. Но краем глаза видел, как брюнет поднимается со льда, сбивая крошку льда с формы, и как его лицо на секунду искажается — от унижения, от злости. — Эй, Дэвид, ты чё такой кислый? Лимон съел? — хохотнул какой-то парень. — Заткнись, Гэри — бросил Дэвид, не поворачиваясь. Оуэн уже собирался отъехать к своей скамейке, но краем уха услышал, как кто-то из парней Людвига тихо сказал другому: — Дэвид сегодня будет явно не в духе. Лучше не подходить к нему. «Дэвид.» Оуэн повторил это имя про себя, примеряя его к обладателю ледяных глаз. Оно звучало как вызов. Он мельком глянул в сторону тёмноволосого парня — тот уже разворачивался к выходу со льда.  Последний день конкурса. Финальный матч. Он был серьёзнее, чем вчера. Длился как настоящий — три полноценных периода по двадцать минут, без поблажек. Никаких тренировочных режимов. Никаких «адаптационных» правил. Только лёд, клюшки и желание победить. На кону стояло всё. Оуэн вышел на лёд, чувствуя, как воздух в ледовом дворце стал плотным, почти осязаемым. На трибунах собрались не только участники конкурса — пришли старшеклассники, тренеры, даже несколько представителей спонсоров школы. Всё по-настоящему. Счёт шёл 2:2 до третьего периода. Напряжение висело в воздухе, Оуэн чувствовал его каждой клеткой. Он видел, как Дэвид изменился — стал жёстче, агрессивнее. Он охотился за шайбой, как хищник, и каждый раз, когда Оуэн был рядом, он проверял его на прочность — толчками, корпусом, короткими ударами по голени, которые не замечали судьи. Но Оуэн держался. Он был выше этого. На 18-й минуте он получил шайбу у своей синей линии. Дэвид рванул за ним с дикой скоростью. Оуэн уже знал, что сделает. Затормозить. Перебросить. Уйти. Он ждал до последнего. Чувствовал, как клюшка Дэвида тянется к шайбе, как тень накрывает его с левой стороны. И в тот самый миг, когда лезвие почти коснулось шайбы, Оуэн резко затормозил. Дэвид проскочил мимо — по инерции, не успев среагировать. Он потерял равновесие, клюшка вылетела из рук, и с глухим грохотом он упал на лёд. Оуэн не обернулся, лишь подумал про себя: «Предсказуемо. Дэвид снова купился на тот же манёвр. Та же ловушка. Тот же результат.» Он уже мчался к чужим воротам, шайба лежала на крюке идеально. Вратарь сместился, пытаясь закрыть угол, но Оуэн не дал ему времени. Короткий замах — и шайба влетела точно под перекладину. ГОЛ! 3:2! Свисток. Конец матча. Победа. По льду пронеслось: — Ничего себе… он его просто уничтожил… — Дэвид будет в ярости. Оуэн поднял голову и посмотрел туда, где всё ещё сидел Дэвид. Тот медленно поднимался. Его лицо было спокойным, но глаза... глаза горели такой холодной яростью, что Оуэн на секунду почувствовал, как по спине пробежал озноб. Он отвёл взгляд и поехал к скамейке. Внутри засело странное чувство: он выиграл эту битву. Но война только начиналась. Вечером все кандидаты и студенты школы Людвига собрались в большом актовом зале. Высокие окна выходили на тёмное небо, люстры мягко светили, отражаясь в полированном паркете. Оуэн стоял среди других участников, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Рядом перешёптывались парни — кто-то нервно крутил в руках клюшку, кто-то смотрел в пол. Воздух был густым от напряжения. На сцену вышел главный тренер школы Людвига — высокий  мужчина с суровым, но уважаемым лицом. В руках он держал конверт.  — Спасибо всем участникам, — начал он, голос звучал мощно и чётко. — Вы показали достойный результат. Но победитель может быть только один. По залу прошёл лёгкий гул. Оуэн почувствовал на себе взгляды — оттуда, где стояли студенты Людвига. Среди них он заметил Дэвида. Тот стоял в стороне, скрестив руки, лицо спокойное, но Оуэн видел, как его челюсть слегка сжата. Тренер открыл конверт и медленно прочитал: — По итогам трёх дней испытаний, конкурсной комиссией принято решение — спортивную стипендию и место в школе Людвига получает... Он сделал паузу, в зале стало так тихо, что Оуэн слышал собственное сердцебиение. — Оуэн Сильверман. На секунду он перестал дышать. А потом его имя эхом разнеслось по залу, разбивая тишину. Кто-то зааплодировал, кто-то свистнул. Его команда по конкурсу хлопала его по плечам, что-то кричала, но он почти не слышал. Он смотрел в зал, пытаясь осознать, что это правда. А затем его взгляд встретился с Дэвидом. Тот стоял в прежней позе, но что-то изменилось в его лице. Усмешки не было. Спокойствия не было. Только холодный, острый взгляд, который говорил громче любых слов: «Тебе здесь не место». Рядом с Дэвидом стоял Гэри. Он склонился к нему и что-то тихо сказал. Дэвид не ответил. Только чуть усмехнулся — но эта усмешка была совсем не дружелюбной. Он развернулся и вышел из зала, даже не оглянувшись.

***

Как и в тот раз, когда он впервые узнал о конкурсе, ноги сами несли его по знакомым улицам. Но сейчас всё было иначе. Тогда он бежал с надеждой. Сейчас — с победой. Он влетел в подъезд, взлетел по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и толкнул дверь квартиры. Мама стояла на кухне, помешивая что-то в кастрюле. Эмма сидела за столом, раскрашивая рисунок. — Мама! — выдохнул Оуэн, останавливаясь в дверях, пытаясь отдышаться. Она обернулась. Увидела его лицо — раскрасневшееся, мокрое от пота, но сияющее — и выронила ложку. — Оуэн? Что случилось? Он подошёл к ней, положил руки на её плечи и посмотрел прямо в глаза. — Я выиграл. Тишина. Мама смотрела на него, не веря. — Я выиграл конкурс, — повторил он, и голос чуть дрогнул. — Я буду учиться в школе Людвига. Полная стипендия. Всё получилось. Мама прижала руку к губам, глаза наполнились слезами. Она молчала несколько секунд, а потом шагнула вперёд и обняла его так крепко, как будто боялась, что он исчезнет. — Мой чемпион, — прошептала она в его плечо. — Я всегда знала. Всегда верила. Эмма спрыгнула со стула, подбежала и вцепилась в его рубашку. — Я поеду с тобой? Правда? — Правда, — сказал он мягко. Эмма радостно вскрикнула и обхватила его за шею. Вечер они провели на кухне. Мама достала  коробку с конфетами, которые они берегли для особого случая. Оуэн посмотрел на неё и тихо улыбнулся. — Я не хочу, кушайте, мои дорогие, — произнёс он, передразнивая мамин голос. Она засмеялась, хлопнула его по плечу и пододвинула коробку к нему. — Сегодня ты первый, Оуэн. Угощайся. Поздно ночью, когда все уже спали, Оуэн стоял у окна и смотрел на ночной город. Где-то там, за крышами домов, ждала школа Людвига.  «Новый учебный год начнётся в новой школе». Он не знал, что принесёт этот год. Но он был готов. К новым испытаниям. К новым победам. И к Дэвиду Голдсмиту, который, как он чувствовал, станет самой большой головной болью в его жизни. Оуэн знал: этот парень не сдастся. Он будет ждать. Он будет охотиться.