Соперники. Партнёры. Нечто большее.

Детство Дэвида проходило в роскоши. Огромный дом в престижном районе, дорогие машины, путешествия. У него была любая игрушка, какую он только захочет. Дэвид никогда не знал, что такое «последняя конфета на столе» — у него всегда было больше, чем он мог съесть. Чего ещё можно желать?  Его отец — успешный бизнесмен, вечно занятой, вечно в командировках. Он появлялся в доме урывками, пахло от него дорогим парфюмом и холодом. Сын для него был проектом — им нужно было гордиться, его нужно было показывать партнёрам, но обнимать, спрашивать о делах, играть? Нет. На это не было времени. Зато была мама. Она отличалась от отца во всём. Мягкая, теплая, она так сильно любила Дэвида. Всегда и во всём его поддерживала. Когда ему было грустно — она садилась рядом, обнимала и молчала, давая ему просто быть. Дэвид тоже любил её. Может быть, только её. Любил, как она читала ему сказки перед сном. Любил, как она смотрела на него — с такой теплотой, будто он был центром её вселенной. Она была единственной, рядом с кем он мог быть просто собой, а не наследником Голдсмитов.  Между родителями вечно бушевали ссоры. Тихие, холодные, без криков. Они резали друг друга словами за ужином, разговаривая сквозь зубы, пока Дэвид сидел между ними и делал вид, что ничего не слышит. Дэвид мечтал о счастливой семье. О той, которую показывали в старых фильмах, где отец смеётся, мать печёт пироги, а по вечерам они собираются вместе у камина.  Он отчётливо запомнил один осенний вечер. Ему было пять. Они сидели за ужином — втроём, как всегда. Отец молчал, мать смотрела в тарелку. Дэвид чувствовал это напряжение — оно висело в воздухе, тяжёлое, липкое. Мама вдруг достала рисунок, его нарисовал Дэвид, на нём была изображена вся его семья, где они держатся за руки. — Дэвид сегодня выиграл конкурс за лучший рисунок, — сказала она, протягивая его отцу. Отец медленно поднял глаза. Взял рисунок двумя пальцами, как будто это была не детская работа, а какой-то ненужный документ.  — Хорошо, — ответил отец, не поднимая глаз. — Но все эти рисунки - это не серьёзно.  Он взял рисунок за края. Дэвид смотрел, как пальцы отца сжимают бумагу, внутри уже всё сжалось от предчувствия. А потом он резко, с сухим треском, разорвал рисунок пополам. — Будешь хвастаться, когда сделаешь что-то действительно достойное. Встав со стола, он ушёл в свой кабинет. Дэвид еле сдерживал слёзы, он так старался. Он рисовал этот рисунок целый вечер, выводил каждую деталь, каждую улыбку на лицах. Ему казалось, что если он нарисует их счастливыми — они станут такими по-настоящему. Но все его старания лежали кусочками на столе. Мать проводила отца взглядом, потом посмотрела на Дэвида.  — Не обращай внимания, — тихо сказала она. — Ты у меня молодец. Я горжусь тобой. Она аккуратно собрала кусочки рисунка со стола и сложила их в карман своего кардигана. — Однажды, — сказала она, гладя его по голове, — Ты сделаешь что-то настолько большое, что даже он не сможет этого отрицать. И я буду рядом. Всегда. — Обещаешь?  — Обещаю. В тот же вечер Дэвид услышал шум в кабинете отца. Родители снова ссорились. Он сидел на лестнице, прижав колени к груди, смотря на светлую полоску под дверью. Голоса доносились приглушённо, но каждое слово врезалось в тишину дома. — Дэвид просто ребёнок, как ты не понимаешь? — голос матери дрожал. — Ребёнок, который должен расти с пониманием, что такое настоящие достижения, — холодно ответил отец. — А не рисовать картинки и ждать похвалы. Ты его портишь своей слабостью. — Слабостью?! Я учу его любить! Я учу его тому, что он важен не потому, что он Голдсмит, а потому что он — мой сын. А ты учишь его только тому, что он должен быть идеальным. — Ты думаешь, что жизнь — это про любовь? — голос отца стал тише, но от этого только страшнее. — Жизнь - это про результат. И когда он вырастет, никто не спросит, сколько раз его обнимали. Спросят, сколько он заработал, какую машину купил, насколько он лучше других. Я готовлю его к реальности. А ты — к разочарованию. Дэвид зажмурился. Глаза жгло, но он не плакал. Он убежал в свою комнату, захлопнул дверь и забился в угол кровати, натянув одеяло до самого подбородка. Ему хотелось исчезнуть. Стать маленьким, невидимым, чтобы никто его не трогал. Чтобы никто не говорил ему, что он недостаточно хорош. Он не слышал, как мать плакала в кабинете. И не слышал, как отец звонил адвокату. Он просто сидел в темноте, глядя в одну точку, пока слёзы наконец не потекли сами.  Утро пришло слишком быстро. Дэвид проснулся, от пробивающихся лучей солнца. Он лежал на кровати, глядя в потолок. А потом в дверь вошёл отец.  — Вставай, — сказал он ровно. — Нам нужно поговорить. Дэвид сел на кровати, всё ещё не до конца проснувшись. Внутри уже зашевелилось тревожное предчувствие. Отец вошёл в комнату, закрыл за собой дверь. Не сел рядом. Остался стоять, сложив руки за спиной. — Мы с твоей матерью разводимся, — сказал он без предисловий. — Ты больше не увидишься с ней. Дэвид замер. Слова ударили его в грудь. Он перестал дышать. — Что? — прошептал он. — Ты остаёшься жить со мной, — продолжил отец, не меняя тона. — Это лучший вариант для твоего будущего. Она не сможет дать тебе того, что смогу я. — Нет, — вырвалось у него. Голос дрогнул, но он попытался собраться. — Я хочу к маме. Отец посмотрел на него сверху вниз — тем самым взглядом, от которого у Дэвида всегда холодело внутри. — Ты не понимаешь, что тебе нужно. Ты ребёнок. И ты останешься здесь. Это не обсуждается. — Нет-нет-нет, я хочу к маме.  Дэвид сорвался, выбежал из комнаты. Ноги сами несли его вниз по лестнице, он перепрыгивал через ступеньки, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле. Он нашёл маму на первом этаже. Рядом с ней уже стоял собранный чемодан. — Мама, — выдохнул он, подбегая к ней. — Он сказал, что я больше не увижу тебя. Это неправда, да? Скажи, что неправда. Мать опустилась перед ним на колени, взяла его лицо в ладони. В глазах блестели слёзы, но она держалась. Дрожали только губы. — Я сделаю всё, чтобы видеть тебя, — прошептала она. — Обещаю. Я буду бороться за тебя. Даже если это будет трудно. Даже если долго.  — Ты обещала всегда быть рядом. — Дэвид уже рыдал. Слёзы текли по щекам, он не мог их остановить, не мог сдержаться. — Ты обещала! Она обняла его, прижала к себе, Дэвид почувствовал её дрожь. Он старался запомнить её запах, её духи, которыми она всегда пользовалась. Он понял, что это, возможно, последний раз, когда он чувствует их так близко. — Я знаю, милый, прости меня, — прошептала она, её голос сорвался. — Помни, будь всегда добр, умей любить. — её голос перешёл на шёпот. — Занимайся тем, что тебе действительно понравится. Никого не слушай. Обещай мне. — Обещаю, — выдохнул Дэвид, вцепившись в её плечи так крепко, как только мог. По лестнице спустился отец. Он шёл медленно, спокойно. Подойдя ближе, он вырвал Дэвида из объятий матери. Дэвид рванулся, закричал, но хватка отца была железной. Он держал его крепко, чтобы тот не вырвался. — Тебе пора. — хладнокровно сказал он. Мать поднялась на ноги. Последний раз взглянула на Дэвида. Её глаза были мокрыми, но она улыбалась. Она подхватила чемодан, открыла входную дверь — и ушла.

***

Отец был непреклонен. Никаких встреч, никаких звонков, никаких писем. Он сказал, что так будет лучше для воспитания. Что мать — слабое звено, которое тянет его вниз. Что Дэвид должен забыть её, как плохой сон и двигаться дальше. В первые недели Дэвид каждое утро спускался к окну в холле. Там было тихо. Свет едва пробивался сквозь высокие шторы, и в этом сером утреннем полумраке Дэвид чувствовал себя невидимым. Он садился на широкий подоконник, прижимая колени к груди, и смотрел на ворота. Холод от стекла проникал сквозь пижаму, но он не замечал. Каждый раз, когда мимо дома проезжала машина, сердце начинало биться быстрее. «Может, мама…» Может, она приехала. Может, отец передумал. Может, она просто ждала, когда можно будет забрать его. Но машина проезжала дальше. И Дэвид оставался сидеть, глядя на пустые ворота. Через месяц он перестал бегать к окну. Он всё ещё просыпался рано, но теперь просто лежал в кровати, глядя в потолок. Слушал, как дом просыпается без него. Как прислуга гремит посудой на кухне. Как отец спускается вниз, даже не взглянув на его закрытую дверь. Через два — перестал спрашивать у отца, можно ли ей позвонить. Потому что ответ был всегда одинаковым. Холодным. Не терпящим возражений. — Она выбрала уйти, Дэвид. Она выбрала оставить тебя. Ты хочешь звонить человеку, который тебя бросил? — отец даже не поднимал глаз от документов. — Она не сможет дать тебе того, что нужно для настоящей жизни. Только я знаю, как воспитать мужчину. Не трать время на пустые надежды. Займись делом. Дэвид стоял в дверях, сжав кулаки. Он хотел закричать, что мама не бросала его. Что она хотела остаться. Что отец сам всё разрушил. Но он молчал. Потому что знал: спорить бесполезно.

***

В рождественское утро Дэвид проснулся раньше всех. В доме ещё было тихо — прислуга только начинала хлопотать на кухне, а отец, скорее всего, ещё спал. Дэвид выскочил из кровати, босиком пробежал по холодному полу и вылетел в гостиную. Он с детства любил это утро. Даже теперь, когда мамы не было рядом, внутри ещё теплилась та самая детская искра. Он подбежал к камину. Праздничные носки висели над ним, как и каждый год. Пустые. Дэвид всё равно заглянул в первый, во второй — на всякий случай, просто по привычке. И замер. В третьем носке, аккуратно сложенный, лежал белый конверт. Без марки. Без обратного адреса. Кто-то подложил его — возможно, горничная, которой заплатили, возможно, кто-то из старых друзей матери, рискнувший помочь. Он сел на пол прямо перед камином и развернул конверт. «Мой дорогой мальчик…» Он успел прочитать только первую строчку. Сверху, с лестницы, раздались шаги. Медленные, тяжёлые. Дэвид узнал их сразу и почувствовал, как внутри всё оборвалось. Он попытался спрятать письмо за спину, но было поздно. Отец спустился в гостиную, ещё в халате, но уже с тем самым холодным взглядом. Его взгляд сразу упал на сына. На конверт в его руках. — Что это у тебя? — спросил он. — Покажи. Дэвид сжал письмо в кулаке, спрятал за спину. — Ничего. Отец шагнул вперёд, медленно, как хищник, почуявший добычу. Он не повышал голоса — это было страшнее крика. Он просто протянул руку. — Дэвид. Я сказал — покажи. Дэвид не хотел отдавать. Впервые за долгое время он почувствовал, что может сопротивляться. Он сжал челюсть, глядя на отца снизу вверх и не двинулся с места. — Это моё. — сказал он тихо, но твёрдо. Отец не стал повторять. Он просто наклонился, вырвал письмо из рук сына — быстро, без труда, как будто Дэвид ничего не весил. И быстро пробежался глазами по тексту. На его лице не дрогнул ни один мускул. — Я же говорил ей не вмешиваться, — произнёс он холодно.  Он сложил письмо пополам. Потом ещё раз. — Пожалуйста! — Дэвид рванулся вперёд, схватив отца за рукав. — Это же мама, она просто хотела… — Она хотела ослабить тебя, — оборвал его отец, выдергивая руку. И не глядя на сына, он шагнул к камину. — Нет! Дэвид бросился за ним, но было поздно. Отец одним движением бросил письмо в огонь. Бумага вспыхнула почти мгновенно. Дэвид упал на колени перед камином, глядя, как пламя пожирает слова, которые мама писала ему с такой любовью. «Мой дорогой мальчик…».  Всё, что она хотела ему сказать, всё, что она прятала в этом письме, — превратилось в пепел за несколько секунд. Он протянул руку к огню, будто надеясь выхватить хоть кусочек, но отец перехватил его запястье. — Не смей. Он отпустил руку Дэвида, развернулся и молча ушёл в кабинет. Дэвид остался сидеть перед камином. Глядел, как догорают последние уголки бумаги. Он ещё долго сидел перед огнём. Словно надеялся, что среди пепла останется хоть одно слово. Но пепел был пуст. С того утра Дэвид перестал верить в рождественские чудеса. И больше никогда не бегал к камину искать подарки.

***

Когда ему было шесть, отец взял его на матч — деловая встреча с партнёрами, где нужно было показать «наследника». Дэвид сидел в ложе, сжимая в руках стакан с соком, и смотрел, как на льду мелькают фигуры. Его отец что-то обсуждал с партнёрами, смеялся, никто не обращал внимания на Дэвида. Но он не отрывал взгляда от льда. Он увидел игрока — быстрого, резкого, который в одиночку обвёл троих и забил гол. Толпа взорвалась. Дэвид почувствовал, как мурашки побежали по спине. Впервые в жизни он захотел чего-то по-настоящему. — Я хочу играть в хоккей, — сказал он отцу в машине по дороге домой. Отец поднял бровь, усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то новое — одобрение, смешанное с расчётом. — Хоккей? — переспросил он. — Это серьёзно. Это мужской спорт. Не то что твои рисунки. Дэвид сжал кулаки, но промолчал. — Хорошо, — сказал отец. — Я переведу тебя в школу Людвига. Там сильный хоккейный клуб. Лучшие тренеры в городе. Если ты хочешь быть лучшим — тебе нужно быть там. Он усмехнулся ещё раз, холодно и снисходительно. — Посмотрим, на что ты способен. Через неделю Дэвид впервые стоял на льду школы Людвига.  Он смотрел на высокие трибуны, на блестящий лёд, на ребят в синей форме, которые носились по площадке быстрее ветра. И внутри загорелось что-то новое — не просто желание. Цель. Он решил: он станет лучшим здесь.  Отец не приходил на его тренировки. Он был слишком занят. Слишком далёк от всего, что не приносило денег. Но однажды, когда Дэвиду было восемь — он пришёл. Впервые. Стоял у борта, скрестив руки, в дорогом пальто, и молча наблюдал за тем, как его сын носится по льду. Он ничего не говорил. Не хвалил. Просто смотрел. А после, когда Дэвид вышел с площадки, он сказал всего одну фразу: — Неплохо. Дэвид замер. Это было первое слово одобрения, которое он услышал от отца за последние годы. Уже через неделю школа Людвига получила крупное пожертвование на развитие хоккейного клуба. Новая экипировка, обновлённый спортивный инвентарь. Новый контракт с лучшим тренером в штате. Отец сам рассказал об этом Дэвиду за ужином. — Я решил стать спонсором хоккейного клуба твоей школы, — сказал он буднично, как о какой-то мелкой покупке. — Теперь у клуба будут ресурсы, которых раньше не хватало. Он сделал паузу и посмотрел на Дэвида сверху вниз. — Это вложение в твоё будущее, Дэвид. Не подведи. Дэвид смотрел на отца. Он хотел сказать «спасибо». Но слова застряли в горле, потому что он вдруг понял: отец видит в нём не сына. Проект. Инвестицию. Он кивнул и ничего не ответил. В тот вечер он долго сидел в своей комнате, глядя на потолок. Он должен был чувствовать себя особенным — отец впервые заметил его, впервые вложил деньги в его увлечение. Но внутри был только холод. И с каждым днём становилось всё холоднее.

***

Дэвид рос. И с каждым годом становился лучше. Тренеры ставили его в пример, младшие игроки смотрели на него снизу вверх, а соперники нехотя выходили на лёд против него. Его имя шептали по коридорам школы Людвига: он был не просто игроком — он был тем, кого боялись. Он играл резко. Быстро. Жёстко. Без жалости. Каждое его движение на льду было выверенным до миллиметра, каждый бросок — смертельным. Он не давал соперникам ни секунды на раздумья, не оставлял им пространства для манёвра. Он давил, ломал, выигрывал. Он был лучшим.  Но не для отца. Он приходил на матчи редко, но когда приходил, Дэвид чувствовал его взгляд на себе. Холодный, оценивающий, ждущий ошибки. И после игры, когда Дэвид выходил с площадки, мокрый от пота и счастливый от победы, отец смотрел на него и говорил: — Хорошо. Но можно лучше. Дэвид кивал, сжимал зубы и шёл тренироваться снова. — Ты пропустил тот бросок в третьем периоде. — говорил отец за ужином. — На следующей неделе отработай его сто раз. — Ты слишком медленно разворачиваешься на левом краю. Ты должен быть быстрее. — говорил он наутро. — Хорошо, но ты мог сделать больше. — говорил он после каждой победы. Дэвид привык. Сначала это ранило. Потом — перестало. Он просто делал. Бегал, отжимался, отрабатывал броски до судорог в руках. Он не искал похвалы — он искал идеала. Того самого, которого требовал отец. Год за годом он забывал о том, что обещал матери. О том, что хотел быть добрым. О том, что хотел любить. Всё это осталось где-то в прошлом — вместе с рисунком, который разорвали, вместе с письмом, которое сгорело в камине. Он становился жёстче. Холоднее. На льду — беспощадным, не терпящим ошибок. Он перестал замечать, как внутри него замерзает всё, что когда-то было тёплым. Он хотел побеждать. И он побеждал.

***

Это случилось, когда ему было двенадцать. Впервые за долгое время Дэвид проиграл. Финальный свисток застал его врасплох. Он стоял на льду, тяжело дыша, и смотрел на табло, которое горело чужими цифрами. Соперники кричали от радости, обнимались, праздновали. Его команда молча стягивала шлемы и уходила в раздевалку. Дэвид остался стоять. Он чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, почти болезненное. Не боль от поражения. Злость. На себя. На то, что позволил этому случиться. Он вышел со льда последним. В раздевалке было тихо — никто не решался подойти к нему. Он сел на скамейку, не снимая шлема, и смотрел в одну точку, пока сокомандники перешёптывались в углу. Отец ждал его у выхода. Дэвид увидел его сразу — тот стоял у машины, скрестив руки, в своём неизменном дорогом пальто. Лицо было спокойным. Но Дэвид знал это спокойствие. Оно было страшнее крика. — Ты проиграл, — сказал отец, даже не спрашивая. Дэвид опустил взгляд. — Мог бы выиграть, — продолжил он. — Ты был лучше. Но ты допустил ошибку. Ты расслабился. Подумал, что победа уже в кармане. И упустил её. — Я знаю, — выдавил Дэвид. — Если ты знаешь — зачем допустил? Дэвид молчал. Что он мог ответить? Что устал? Что давление стало слишком большим? Что внутри пусто, и иногда эта пустота мешает думать? Он не сказал ничего. Отец открыл дверь машины. — Поехали. Завтра тренировка в шесть утра. Отработаешь эту ошибку, пока не перестанешь ошибаться. Дэвид сел в машину и уставился в окно. Всю дорогу он молчал. Внутри не было злости. Не было боли. Только тишина, которая с каждым годом становилась всё глубже. Он не плакал в ту ночь. Он просто лежал в кровати и смотрел в потолок. И думал: отец прав. Он должен был выиграть. Он должен выигрывать всегда. С тех пор поражений стало меньше. Дэвид не давал себе права на ошибку. Он тренировался до изнеможения, анализировал каждую свою игру, каждое движение, каждое решение. Он перестал проигрывать. Он стал идеальным. Но в ту ночь, когда он впервые проиграл, внутри него умерла последняя частица, которая ещё надеялась на тёплое слово.

***

Объявление о конкурсе Дэвид встретил с лёгкой усмешкой. Отец за ужином, как ни в чём не бывало, сообщил: — Я предложил школе и тренерскому составу провести конкурс на место в клубе и школе Людвига. Спортивная стипендия, полное покрытие расходов, обучение. Поднимем престиж, привлечём талантливую молодежь. Дэвид поднял бровь, но промолчал. Он знал отца: тот никогда ничего не делал просто так. Это был не жест доброты. Это был вклад в репутацию школы. И, возможно, способ найти нового игрока, который будет отрабатывать каждую копейку на льду. — Отец просто играет в благотворительность, — усмехнулся он позже на тренировке. — Найдут какого-нибудь талантливого бедняка, который будет до смерти благодарен за шанс. — Ну, может, хоть кто-то достойный попадётся, — пожал плечами Гэри. — Да вряд ли, — бросил Дэвид и отправился на лёд. Ему было всё равно. Но Дэвид ещё не знал, что «талантливый бедняк» навсегда перевернёт его жизнь. Начался первый день конкурса. Дэвид не собирался следить за ним. Но в раздевалке, потом на трибунах, потом у бортика — он то и дело ловил обрывки разговоров. — Ты видел этого парня?  — Говорят, он на тренировках до крови стирает ноги. Фанатик. — Он сегодня всех разнёс на тестах. Первый везде. Дэвид усмехнулся про себя. «Наверняка преувеличивают». Он слышал такие истории десятки раз. Каждый новичок сначала кажется звёздой, а потом выходит на лёд против настоящих игроков — и сдувается. — Слышал, там какой-то парень в пух и прах разносит всех, — сказал Гэри, подходя к нему. — Говорят, реально талантливый. — Все талантливые, пока не встретят настоящего соперника, — холодно ответил Дэвид. Но любопытство взяло верх. Объявили «Битву на удержание». Дэвид не собирался участвовать. Ему было плевать на этих новичков. Но он подошёл к бортику — просто посмотреть, из-за кого столько шума. И увидел его. Парень стоял в центре круга, сжимая клюшку, весь мокрый от пота, с таким выражением лица, будто только начал разогреваться. Дэвид смотрел на его движения. На то, как он держит шайбу. И вышел на лёд. Не по приказу. Не по просьбе. Просто, чтобы проверить самому. Он встал напротив этого новичка, игнорируя остальных участников. В его голове была только одна цель: этот парень. Они встретились взглядами. Зелёные глаза — яркие, с вызовом. Без страха. Без дрожи. — Давай, покажи, на что способен, — усмехнулся Дэвид. Парень ничего не ответил. Свисток — и они бросились на него. Но он был быстрее. Он уходил от каждого захвата, крутился юлой, заставлял их сталкиваться друг с другом. Его лёгкость на льду казалась неестественной. Он продержался дольше всех. Но Дэвид лишь сказал:  — Неплохо для новичка. — и усмехнулся. — Но это только начало. Он развернулся и ушёл. Внутри закипало что-то странное. Раздражение. Любопытство. Что-то ещё, чему он не мог дать имя. Он понял: этот парень — проблема. На второй день Дэвид сам пришёл на конкурс. Не для того, чтобы наблюдать за всеми. Он пришёл оценить его. Того самого парня с зелёными глазами. Ему нужно было убедиться, что вчерашнее — не случайность. Он встал у бортика и наблюдал за бросками по мишеням. Каждый кандидат выходил на точку и бросал. Кто-то попадал, кто-то мазал. Дэвид смотрел на всех одинаково равнодушно — пока на лёд не вышел он.  Он сделал глубокий вдох, прицелился в верхний левый угол — и бросил. Шайба влетела точно в цель. Второй бросок — в нижний правый. Третий — в перекладину. Четвёртый — снова точно. К концу упражнения у него было девять точных попаданий из десяти. Дэвид сжал челюсть. Это был лучший результат дня. Он не хотел признавать, но этот парень действительно был хорош. Очень хорош. «Посмотрим, как он проявит себя в настоящей игре», — подумал брюнет. Днём начался матч 4×4. Дэвид вышел на лёд с холодной решимостью. Он собирался показать этому новичку его место. Прямо здесь. Прямо сейчас. Чтобы тот запомнил: школа Людвига — его территория. И чужакам здесь не рады. Матч начался жёстко. Дэвид рванул вперёд сразу со старта, получил шайбу, обошёл одного, второго и забросил гол. Уже на первой минуте. Он проскользил мимо парня, задев плечом чуть сильнее, чем нужно, и бросил коротко: — Добро пожаловать в большой спорт. Он ждал реакции. Ждал, что этот парень дрогнет, разозлится, ошибётся. Но Оуэн даже не посмотрел на него. Просто развернулся и поехал к центру, будто ничего не произошло. Дэвид стиснул зубы. Это раздражало больше, чем если бы тот огрызнулся. Он продолжил давить. Играл жёстко, на грани. Корпус, толчки, короткие удары по голени — всё, чтобы выбить этого парня из колеи. Но тот держался. Словно его не пробить. Словно он из другого теста. «Ничего, — подумал Дэвид. — Сейчас я всё ему покажу». Он снова рванул в атаку. Ему нужна была ещё одна шайба. Ещё один гол. Унизить его. Раздавить. Но в тот момент, когда он уже почти выходил на бросок, обладатель зелёных глаз возник перед ним из ниоткуда. Он подставил корпус, вынудил Дэвида сместиться, и в тот же миг выбил шайбу из-под его клюшки. Перехват. Дэвид развернулся и погнался за ним. Он чувствовал, как внутри закипает злость. Он отобрал у него шайбу! Дэвид сжал клюшку крепче, вложив всю ярость в погоню. Он догонит. Он выбьет. Он не проиграет мальчишке с улицы. Не здесь. Не сейчас. Но Оуэн был быстрее. Или хитрее. Он мчался к чужим воротам, а Дэвид был прямо за ним, почти касаясь клюшкой его шайбы. Ещё секунда — и он выбьет. А затем Оуэн резко затормозил. Дэвид пронёсся мимо — по инерции, не успев среагировать. Он потерял равновесие, клюшка вылетела из рук, и с глухим грохотом он влетел плечом в борт. Ледяная крошка взметнулась в воздух, оседая на форме. Где-то на трибунах ахнули. Дэвид сидел у борта, чувствуя, как лёд холодит сквозь форму, и смотрел перед собой невидящим взглядом. В голове гремела одна мысль: «Он меня обыграл?» Он поднял голову. Тот уже мчался к чужим воротам. Короткий замах — и шайба влетела точно под перекладину. Гол. «Я проиграл? Я, Дэвид Голдсмит, проиграл мальчишке, который, возможно, никогда не держал в руках хороших коньков до этого года?» Он смотрел на спину Оуэна, который уезжал от ворот с поднятой головой, спокойный, как будто ничего особенного не произошло. Как будто он делал это всю жизнь. И впервые за долгое время Дэвид почувствовал то, чего не чувствовал никогда: он встретил равного. Или почти равного. Того, кто не сломается под его напором. Того, кто не испугается. К нему подъехал Гэри, хохотнув: — Эй, Дэвид, ты чё такой кислый? Лимон съел? — Заткнись, Гэри, — бросил Дэвид, не поворачиваясь. Голос звучал ровно, но внутри всё горело. Он смотрел на Оуэна, который уже присоединился к своей команде. В голове пронеслось:  «Если он выиграет конкурс, у меня появится серьёзный соперник. Не просто ещё один игрок. Настоящий противник». Он сжал клюшку крепче. Третий день. На финальный матч Дэвид вышел на лёд с одной мыслью — отомстить. Вчерашнее унижение всё ещё горело под кожей. Он не мог забыть, как влетел в борт. Как этот мальчишка с улицы обвёл его, как стоячего. Как забил гол, даже не обернувшись. Всю ночь Дэвид прокручивал этот момент в голове — и с каждым разом злость становилась только сильнее. Матч начался жёстко. Дэвид играл агрессивно, на грани, иногда за гранью. Он не оставлял Оуэну ни сантиметра свободного пространства. Он хотел сломать его. Заставить ошибиться. Но Оуэн держался. Он не дрожал. Не злился. Просто делал своё дело — и это бесило Дэвида больше всего. Счёт шёл 2:2 до третьего периода. Напряжение висело в воздухе. Дэвид чувствовал его каждой клеткой. Он охотился за шайбой, как хищник, и каждый раз, когда Оуэн был рядом, он проверял его на прочность. — Держись подальше от меня, — процедил он сквозь зубы при очередном столкновении. Оуэн даже не посмотрел на него. Дэвид стиснул зубы. Он снова рванул вперёд, перехватил шайбу, обошёл одного, второго — и уже готовился к броску, когда Оуэн возник перед ним. Снова. Как тень. — Ну, давай, — прошептал Дэвид, вкладывая в этот шёпот всю свою ярость. — Давай, попробуй ещё раз. «Не надейся, что я снова клюну, — подумал Дэвид. — Ты думаешь, я настолько глуп?» Он знал, что Оуэн хочет затормозить, пропустить его вперёд, как в прошлый раз. Дэвид приготовился: он не поведётся. Он перехитрит его. Он просчитает момент и перехватит шайбу. Но Оуэн сделал всё то же самое. Затормозил. Резко. Идеально. Будто и не думал менять тактику. Будто был уверен, что Дэвид снова попадётся. И Дэвид... попался. Он слишком поздно понял, что уже начал смещаться в ту же сторону, что и вчера. Тело среагировало быстрее головы — и он не сумел затормозить. Он не удержал равновесие, пытаясь дотянуться до шайбы, и снова пролетел мимо. Грохот. Ледяная крошка. Тишина на секунду — и шум с трибун. — Ничего себе… он его просто уничтожил… — Дэвид будет в ярости. Он сидел на льду, сбивая крошку с формы, и внутри него всё закипало. Ярость. Ненависть. Унижение. Он смотрел, как Оуэн мчится к чужим воротам, слышал, как шайба влетает под перекладину — и зал взрывается аплодисментами.  «Этот мальчишка… Он снова меня уделал. Ненавижу. Ненавижу его.». Дэвид медленно поднялся. Сжал клюшку так, что побелели костяшки. Внутри него разливается холодная, острая ненависть. «Он будет здесь. В моей школе. На моём льду. Если он выиграет этот дурацкий конкурс…» Мысль оборвалась. Он понял: Оуэн выиграет. Он слишком хорош. И от этого внутри всё сжалось в холодный, тугой узел. «Это только начало, — сказал он себе. — Я ему ещё покажу. Я уничтожу его. Не сегодня. Но я уничтожу». Вечером все кандидаты и студенты школы Людвига собрались в актовом зале. Дэвид стоял в стороне, скрестив руки, с каменным лицом. Он не смотрел на сцену. Не слушал, что говорил тренер. Он смотрел в пол и считал секунды до того момента, когда всё это закончится. Он уже знал, кто победит. Видел это на льду. Чувствовал это внутри. Этот мальчишка был лучше. Вчера — случайно. Сегодня — нет. Главный тренер открыл конверт и медленно прочитал: — По итогам трёх дней испытаний, конкурсной комиссией принято решение — спортивную стипендию и место в школе Людвига получает… Пауза. — Оуэн Сильверман. Зал взорвался аплодисментами. Кто-то свистел, кто-то кричал. Дэвид не пошевелился. Он поднял глаза и посмотрел туда, где стоял Оуэн. Он просто стоял в толпе других участников, скромно, с лёгкой улыбкой на губах, когда его команда хлопала его по плечам. Он не рвался вперёд. Не ловил внимание. Просто принял это спокойно, как должное. Внутри Дэвида всё горело. Ненависть. Злость. И странное чувство. Возможно, это был страх. Возможно — осознание того, что в его мире появился кто-то, кто мог его превзойти. Гэри склонился к нему и тихо сказал: — Кажется, он будет здесь. Каждый день. Готов? Дэвид не ответил. Он просто смотрел на Оуэна, в голове была только одна мысль: «Добро пожаловать, Сильверман. Теперь ты мой». Он развернулся и вышел из зала, даже не оглянувшись.

***

По возвращению домой, отец ждал его в кабинете. Дэвид зашёл, даже не постучав. Он знал, что разговора не избежать. Отец сидел за столом, как всегда, в идеально выглаженном костюме. Наверняка ему уже доложили обо всех результатах. Дэвид остановился у двери, не подходя ближе. — Я знаю, — сказал он первым, чтобы опередить вопросы. — Ты хочешь поговорить о конкурсе. Отец поднял на него взгляд. В нём не было гнева. Не было разочарования. Только холодная, оценивающая сталь, которую Дэвид привык видеть за последние годы. — Да, — ответил отец спокойно. — Мне доложили. Ты проиграл мальчишке, который никогда не держал профессиональной клюшки до этого. Дэвид сжал челюсть. — Он лучше тебя, — сказал отец буднично, как констатировал факт. — Играл чище. Хладнокровнее. Умнее. Ты позволил эмоциям взять верх и проиграл. — Я не проиграл, — выдавил Дэвид. — Один матч ничего не решает. Губы отца тронула холодная усмешка. — Он забил тебе вчера. Он забил тебе сегодня. Он обвёл тебя дважды одним и тем же приёмом, потому что ты не умеешь учиться на ошибках. И это — один матч? Дэвид молчал. Слова отца вонзались в него, как лезвия. — Наверное, его родители им гордятся, — продолжил отец, откидываясь на спинку кресла. — Он пришёл с улицы, без денег, без связей, без имени и уделал моего сына на глазах у всей школы. Представляешь, как они гордятся им? Он сделал паузу, посмотрел на Дэвида. — Вот был бы он моим сыном. Эти слова прозвучали тихо. Почти без интонации. Но они ударили Дэвида сильнее, чем любой крик. Внутри всё оборвалось. Не боль. Что-то другое. Холодное, острое, как лёд, который раскололся у него внутри много лет назад — и теперь треснул окончательно. «Он лучше тебя. Вот был бы он моим сыном». Дэвид стоял неподвижно, глядя на отца. Он не ответил. Не стал оправдываться. Не показал, что эти слова ранили. Он просто развернулся и вышел из кабинета. Ночью он лежал в кровати, глядя в потолок, и внутри него всё кипело. Ненависть. Не к отцу. Нет. К Оуэну Сильверману. К этому мальчишке с улицы, который появился из ниоткуда и разрушил всё, что Дэвид строил годами. Он закрыл глаза и представил его лицо. Спокойное. Сосредоточенное. С этими зелёными глазами, которые смотрели на Дэвида без страха. «Ты думаешь, что победил, Сильверман? — подумал он. — Ты даже не представляешь, что тебя ждёт». Он повернулся на бок и прошептал в темноту: — Новый учебный год начнётся с этим выскочкой в школе. Но я не позволю тебе дышать спокойно. Я сделаю так, чтобы ты каждую минуту помнил: ты здесь никто. И здесь ты будешь страдать. Дэвид сжал кулаки под одеялом. «Я уничтожу тебя, Сильверман. Ты вылетишь из этой школы. Клянусь».