Пепел наших грехов

«А он меня ждёт дома. Он меня ждёт домой.» На кухне Череватого царила абсолютная идиллия—симбиоз тишины и спокойного, шелковистого голоса Олега. Вечер опустился на кухню тяжелыми шторами, погасив суету трудного дня. Только над плитой теплится оранжевый язычок конфорки, выхватывая из полумрака край чайника. Время здесь, в квартирке Влада, течёт, как мёд: медленно, тягуче, сладко. Перед их встречей Череватый припас одну бутылку полусухого красного вина, однако Олег вежливо отказал, поведав чернокнижнику один из своих  безусловно верных для него самого принципов: он пьёт что-то крепкое только в том случае, когда не выдерживает внешнего давления, собственных чувств, не редко сводящих с ума видений, бесконечных голосов мёртвых во время работы и ссор с кем-то очень близким. Влад с воодушевлением и любопытством слушал «исповедь» Олега, стараясь не упустить и слова, а сам по-тихоньку убрал вино в холодильник, вместо него предложив медиуму обыкновенный зелёный чай. —Ты всегда сахар добавляешь?—интересуется Олег, припоминая вкус чая от Владислава во время своих неловких попыток извиниться, и на кончике языка тут же явилась сладость того момента. Он осторожно облокотился о подоконник, прижимаясь спиной к батарее—её сухое, ровное тепло перетекало медиуму в плечи, и весь мир сжимался до размеров этого подоконника, маленькой кухни и стоящего рядом Влада, в чьих ресницах путается пар. Эти стены, цветы и даже сам Олег пропитались приятным запахом Влада, и этот аромат невозможно было уловить одним лишь обонянием. Он носил в себе сонные движения, долгожданный покой и тату чернокнижника на шее. —Ага,—Влад глядит на Олежку через плечо, разливая чай из заварочного чайника по двум кружкам.—А ты не любишь с сахаром? —Наоборот,—хмыкает Олег, осторожно касаясь пальцем лепестков роз, которые пока оставил на подоконнике. — Саша всегда делает несладкий чай. Такой безвкусный,—медиум невольно морщится, вспомнив привычку брата избавляться от всего, похожего на сладость в их доме, и от обычного белого сахара в том числе. Череватый усмехается, передав Олегу  керамическую кружку. Сам он чай пил постоянно, а вот кофе не переносил. И сейчас, как-то исподтишка, дабы не смутить, но при том совершенно открыто наблюдал за Шепсом. Тот бездумно прикрывал глаза, наслаждаясь обволакивающим горло и желудок теплом напитка. Пряди волос, окутанные мягким полумраком, спадали на глаза, и Олежка машинально убирал их за ухо. А Влад, замечая эти его привычки, только прятал в кружке нежную улыбку—заворожённый изящной и домашней одновременно красотой Олега. —Так смотришь, будто хочешь что-то спросить,—смекает Шепс, хитро сощурив глаза. —Любуюсь,—довольно хмыкает Влад, однако в следующий миг его взгляд странно посерьёзнел, и Олежку это немного напрягло.—Но я и правда хотел спросить,—чернокнижник обводит взглядом плечи Олега, на которые падает ламповый свет, его чуть растерянное лицо и поджатые губы. Смешной. По-милому забавный Олег.—Не знаю, уместно ли это сейчас, но ждать больше не могу. —Мне присесть, чтобы я не упал от шока?—нервно усмехнулся Олег, кивая на табуретку Влад смеётся, пряча руку в кармане штанов, и становится по-мальчишески уютным, невзирая на высокий рост. Ставит свою кружку на стол. —Хочешь—садись. И Олег садится, гнездится на табурете, с искрой интереса смотря на Череватого, который уселся напротив. —Что у вас с Димой за история?—Олег вскинул брови от неожиданности. Влад выглядел совершенно сосредоточенным, и впервые не было похоже, что он шутит.—Почему ты позволяешь ему всё это? Как я понял, случай в баре—не первый. Почему ещё не разбил ему ебало? Олег шумно вздыхает. Вопрос действительно сложный для объяснения, поэтому он залпом глотает остатки чая, а Влад где-то на подкорке сознания даже жалеет, что Шепс отказался от бокала вина. —Долго рассказывать, в общем... —Я никуда не спешу,—Влад взглянул на наручные часы на своём запястье.—У меня вся ночь впереди. Хочу понять, Олег,—последнюю фразу чернокнижник произносит на полтона ниже, лишь бы только не давить на Олежку с расспросами. А сам Шепс, казалось, вновь рассыпается на невидимые атомы этого тёплого света и фонарных столбов за окном от тихого и почти просящего—Алех. —Мы дружим уже года четыре. Когда только познакомились, Саша занимался не только спиритизмом, но и сложными шаманскими практиками. Знаешь же,—Олег складывает ладони на табурете меж коленей, глядя на Влада. Сейчас, посредь позднего вечера, лицо чернокнижника выглядит таким незнакомым, хотя Олежка видит его изо дня в день. Какой-то он более свой, что ли, родной. Или это Влад смотрит на него, как огородник на любимый цветок. —Жертвоприношения на живом теле, привязка верёвкой к дереву... Вся практика Марьяны, только жёстче. Саша хотел освоить что-то новое, считал, что его медиумические способности могли иссякнуть и узнал от какой-то бабки, что шаманские практики помогут силу удержать,—Олег вздыхает, приступая к самым тяжким и болезненным воспоминаниям.—Ближе к августу он поехал в лес, провёл очередной дикий обряд и подцепил там кого-то. Приехал бешеный, будто его собака укусила,—Влад хмыкнул; уголок губы дёрнулся, и он, разумеется, понимал, к чему Александра привели эти ритуалы в глухом лесу.—Он даже...—Олег нервно почесал бровь.—Мог меня ударить, обозвать или вовсе из дома выгнать. Это было ахуеть, как страшно, ведь он никогда не мог себе позволить ударить меня. Короче, терпение лопнуло, и я ушёл сам. Сашке нужен был экзорцист, это понимали все, хоть у Райдос спросить, вечно об одном твердила, что в моём брате бес. —Он, значит, правда под бесноватостью был, раз так себя вёл,—шепчет Влад, признавая все признаки, названные Олегом, на лицо. Но от этого рассказа становилось больно, и в первую очередь за Олежку. Череватый видел бесноватых людей чаще, чем родную мать, и как никто другой знал, насколько одержимые бесами и чертями становятся похожими на разъярённых зверей, которым необходима помощь. Им, но не бесам, облюбовавшим тело и разум. Видимо поэтому Саша не желал идти ни на какие чистки, а уж тем более к экзорцисту, нарекая всё это ересью. —Я не мог с ним жить. Это было невыносимо,—говорит Олег.—И тогда Дима предложил мне пожить у него. Весь год, что я пытался справиться с Сашей, направить его на сеанс, Дима буквально приютил меня. Потому что... —...Общаться с бесноватыми равносильно суициду,—справедливо заключает Влад, наклонив голову чуть вбок, и Олег солидарно кивает. —Я переживал за Сашу. Пиздец как. И Дима успокаивал меня,—Шепс как-то тоскливо усмехается, прожигая взглядом пальцы Влада, что иногда вздрагивали, а сам Череватый своего нервного тика не всегда замечал.—Кормил, одевал, всегда разговаривал, утешал. И мы так сильно сдружились, что я не представлял своей жизни без него. Пока он не стал выпивать. Сначала просто по вечерам, чтобы отдохнуть от этого всего. Но он просто шёл спать. А в один вечер... Не уснул. —Что?—сдавленно, надломленно доносится из уст Влада, и разум прошибает током противного осознания, а по горлу течёт ядовитая желчь. —Не думай так, я успел вырваться,—прошептал Олег, с силой сжимая пальцы. Короткие ногти впивались в ладонь, и слабая боль немного отрезвляла медиума, а вот Череватому стало совсем дурно, и в большей степени от того, что он вообще начал вытаскивать олежкиных скетелов из шкафа, однако, с другой стороны, если Шепс выговориться, ему ведь должно стать как-то легче? На это Владу оставалось надеяться. Да и вообще, об этом ни в коем случае нельзя умалчивать.—Я тогда уже уснул, а Дима не пошёл в свою кровать, лёг рядом со мной, начал...—Олег судорожно выдохнул, быстро смаргивая влажность на глазах, но эта глупая манипуляция не помогла ему избавиться от слезы, что увлажнила щёку. Влад не мог сдержать ни боли за Олега, ни гнева, просто невероятной злости, доходившей до слишком уж ярких и правдоподобных представлений о лице Матвеева, что с каждый ударом его кулака становится всё более походившим на мессиво; Череватый вскочил, безрассудно подойдя к Олегу и опустившись на корточки перед ним. —Сволочь он, блять,—Влад невольно сжал челюсть.—И что? Думаешь, ты у него в долгу? Кормил, одевал, да похуй, он же приставал к тебе, Олег! —Влад,—выдохнул Шепс, сглотнув слёзы. Он поднял на чернокнижника свои серые глаза, а те были на мокром месте, и Череватый всерьёз начал думать о том, чтобы поймать Дмитрия где-нибудь в удалённом от камер месте.—Да, я ему обязан. Реально. Он не плохой человек, пока в стакан не сунется, понимаешь? До этого никогда не доходило, и я, блять, понимаю, что такое нельзя терпеть! Да, мне было пиздец противно, неприятно,—Олега внутреннее передёрнуло, и он нервно облизнул губы, глядя на до боли в груди обеспокоенное, злое и сочувствующее выражение лица Влада: брови нахмурены, взгляд настолько говорящий, что кажется, вторит: «Одумайся, Олежка, дурачок». И медиум с самого начала знает, что глупит.—Но я не могу. Мне совесть не позволяет что-то сказать Диме. Он ведь вместе со мной этот ужас пережил. Саша неоднократно ломился к нему в дверь, зеркала у него разбивал, изрезался тогда весь. И это Дима нашёл ему экзорциста из своих знакомых. После сеанса всё прошло. Так что...—Олег отвёл глаза, не в силах выдержать гипнотический взгляд Влада и его позу. На корточках перед ним. Шепс хотел было сказать что-то ещё. Вроде типичного—«Всё в порядке, я сам с этим разберусь», но не успел вновь раскрыть рта, ведь Влад поднялся, опустив горячие сухие ладони на его плечи, и осторожно, как-то очень уж боязливо, прижал его к себе. Объятие. Тёплое, приятное, без какого-либо напора. Дыхание у уха—чуть сбитое, ведь Влад переживает, и медиум ощущает его волнение практически на тактильном уровне. Всё тело Олега становится обмякшей ватой—он устал настолько, что хочется ткнуться в грудь Влада лбом, услышать что-то хорошее из его уст, снова и снова слушать его голос, но Олежка только неловко поднимает руки на его сгорбленную спину. Но посредством своей же неловкости и неустойчивости, он случайно задирает край футболки Влада, опаляя кожу горячим прикосновением. Но они оба предпочтут не обратить на это внимание. Разве что Череватый зажмурится, перетерпевая желание прижать Олежку сильнее, а тот и не увидит его реакцию, но отчётливо проникнется ею. —Я хочу его убить,—буднично признаётся Влад, словно говорит о важности воды для живых существ, и не шутит, однако тон голоса сам выворачивает фразу таким образом, что Олег тихо смеётся, уткнувшись покрасневшим от слёз носом в плечо Влада. —Повремени с убийством,—бормочет Шепс. —Зануда ты,—хрипло отзывается Влад, находя этот редчайший момент их взаимоотношений идеальным для того, чтобы осторожно, как-то воровато приникнуть носом к волосам Олега, бесшумно вдохнуть их запах, а после быстро отстраниться, будто это вовсе не он стараялся угадать, прежний ли шампунь он использует. Но Олежка на то и медиум и очень внимательный к деталям парень, поэтому заметил и понял каждое прикосновение Влада, чувствуя блаженную окрылённость и благодарность. Словно бы никто не мог так бояться вызвать у Олега триггер или как-то навредить, как этого боялся Влад.                           

***

Всё оставшееся время до часу ночи стены, погрузившейся во тьму, что не вызывала никакого страха, с удовольствием шелестели от двух радостных голосов. Смех, шутки, безобидные подколы и несколько чашек чая с медовым печеньем, которое Олег очень любил, а у Влада оно просто завалялись в холодильнике после похода в магазин на голодный желудок,—вот их отдушина. Они разговаривали обо всём на свете, и свет взаимно откликался на их голоса, а бесовской мрак, ютившийся в уголках потолка, словно охранял этих двоих от невзгод. Там, за окном, совершенно другой мир, в который ни Влад ни Олег не хотели возвращаться ещё очень долго, пусть и не всегда признавались себе в этом. Они выкурили всю пачку владовских сигарет, ибо Олег так и не запасся табаком, вовсе позабыв о своей вредной привычке на короткое время, и на удивление ему это стало присуще — забывать о всём ранее волнующем рядом с человеком, излучавшим позитив. Пусть и за этим жизнерадостным настроем пряталась бесовщина, потирая рога — Олежке всегда было плевать. —Ну что,— Влад, стоя у подоконника, тряхнул в ладони почти пустую пачку с одной лишь оставшейся сигаретой.— Пополам? Олег смущённо ухмыльнулся, кивнул, как-то неловко принимая эту щедрость Череватого, который, с лаской глядя на него исподлобья, подозвал Шепса к себе, кивнув головой. Медиум, точно радостный беззаботный пацан, вскочил с табурета, подойдя к Владу. Тонкий огонёк зажигалки отразился в глазах чернокнижника ярким дрожащим колоском. А Олег, стоя вновь так близко к Череватому, поднял взгляд—в его вечно тоскливом цвете глаз огонь был пылающим, как и сердце. —Кто первый?— тихо спросил Влад, чувствуя олежкино дыхание на своём лице. —Ты,— уверенно заявил Шепс. —Я думал, ты брезгуешь,—усмехнулся Влад, наконец закурив.—На твоём месте Сашу бы давно вывернуло,— он затянулся, не отрываясь взгляд от ухмылки Олега. —Да уж. Часто кажется, что он готов ядом дышать, когда тебя видит, но на камеру делает вид, что проникся уважением,— Олежка вздыхает с прискорбием, повернув голову: Влад курил в приоткрытому окно, уткнув локоть в подоконник, и Шепс невольно завис, точно отключился, зачем-то сверля профиль Череватого взглядом. В этот момент его голову не заполняли никакие мысли, а Влад никак не реагировал на ненависть и лицемерие от старшего Шепса, привыкнув брать энергетическую подпитку от любых эмоций — даже от такой неприязни, которую к нему питал Александр. —На,—Влад передаёт Олегу сигарету, затянувшись всего два раза, и Олежка принимает её, встав совсем рядом с Череватым и так же устремив внимание куда-то на тёмные улицы с изредка проезжающими по дорогам машинами. Даже сквозь футболку и кофту сверху Шепс ощущал, чем фонит от Влада. Неясное для него тепло, почти шершавое, такое, которое хочется либо забрать с собой либо навсегда приникнуть, приклеиться к нему несдираемым скотчем. И от этих чувств в груди Олежки сильно сдавливает. Ведь он не знает, что его настолько привлекает в чернокнижнике, в его чёрных любопытных глазах, безудержном веселье и абсолютно диких с точки зрения магии способах наказывать людей, совершивших что-то ужасное. А, быть может, именно это и заставляет его переживать весь тот неизведанный абсурд. Олег сглотнул и облизнул губы прежде, чем затянуться. Влад, наблюдая за его действиями, усмехнулся: —Как непрямой поцелуй. —Придурок,— шикает на него Олег, когда Влад уже рассыпается в заливистом смехе. А сам Олежка лишь вновь вдохнул дым, закатив глаза, лишь бы не улыбнуться от предательского смущения. А после он потянулся за телефоном в карман джинс и не зря — на ярком экране высвечивается семь пропущенных звонков от контакта «Саша». Олег вспомнил, что по приходу к Владу поставил телефон на беззвучный режим. Просто потому, что было бы неловко отвлекаться на звонки в такой невероятно нервозной по началу ситуации, однако волнение постепенно сходило на нет, а включить звук Олежка так и забыл. —Мамочка домой зовёт?— с усмешкой догадывается Влад, и Олег кивает, докуривая сигарету до фильтра. —До сих пор, наверное, не спит,—с ноткой сожаления улыбнулся он, подняв взгляд на Череватого.—Я пойду. Спасибо тебе за это... Свидание. И за чай, за печенье. За сигареты тоже спасибо. Обещаю отблагодарить тебя походом в какой-нибудь ресторан,—Шепс опускает окурок в баночку, служившую пепельницей. —Вали уже,— шепчет Влад, неловко поведя плечом, и Олежке в голову почему-то пришла мысль о том, что ни сам чернокнижник, ни его нечисть, странно умолкшая на время, ни стены жилища Влада не хотят ухода медиума. Шепс тяжело вздыхает, замечая, как глаза Влада нервно бегают по полу, не зная, куда приткнуться. —Жаль, что,— начинает он издалека, совсем глухо, совсем хрипло.— Сигарета после твоих губ приятнее. Влад замирает, округлив глаза от немого изумления, что мощным током стрельнуло по всему телу, запустилось какой-то резкой пулей по крови, и чернокнижник не мог выдавить из себя ни слова. Потому и не помнил, как оказался в коридоре, как машинально включил свет, прислонившись плечом к косяку, и стал наблюдать за тем, как Шепс обувается, ибо в воспалённом разуме всё ещё крутились его на страх и риск вырвавшиеся слова. Влад не спросил, почему «жаль». Ему казалось, ответ слишком понятен для лишних уточнений. И когда Олег выпрямился, зашнуровав ботинки, Череватый не отвёл глаза; он глядел в упор, как если бы желал запомнить его лицо в живую, а не искать фотки по запросу «Олег Шепс» по ночам. Олежка как-то скомнанно отвёл взгляд — он всё ещё сам не верил в ту фразу, которую ляпнул на эмоциях, и хотел сказать что-то не такое опрометчивое, но Влад нарушил длительную тишину первым: —С тобой всё нормально, Олег,— и это не было вопросом. Неумолимо сильное утверждение — как солнечный свет, метеориты или теория эволюции. —Я знаю,— ответ медиума вышел глухим, неуверенным. Влад по-доброму хмыкнул, вынув одну руку из кармана, и осторожно, обдумывая и благоговейно мечтая об этом действии весь сегодняшний вечер, коснулся ладонью чёрных волос Олега, что рассыпались по задней части шеи. Провёл по ним с трепетом, приглаживая слабую взъерошенность. И Шепс, безусловно, оказался в ступоре, переведя взгляд на чернокнижника, который волновался не меньше него, но старался удержать ускользающее сквозь пальцы спокойствие. Олег думал, что его вновь кинет в дрожь. А после — в жар, затем — в холод. Так и случилось: по телу пробежал незримый раскат молнии в виде восхитительных мурашек, и он шумно вздохнул, добровольно падая в бездну чёрных глаз напротив. —Доброй ночи. Если что — пиши или звони, — тихо просит Влад, и убирает руку, никак не прокомментировав свои поглаживания на протяжении 40 секунд — Олег считал время про себя, дабы успокоить жаркий пыл внутри, дабы не броситься обнять Влад ещё раз, не уткнуться в его шею, мазнув губами по татуировке, и... В общем, не совершить трагическую, непростительную ошибку. Медиум неловко кивает и скрывается за дверью, быть может, только для того, чтобы унять дрожь в пальцах.                           *** Олег, стараясь очень тихо щёлкнуть ключом в дверном замке, заглянул в квартиру и вздрогнул от неожиданности: свет в коридоре был включён, а напротив, у стены, стоял Саша, привычно скрестив руки на груди. —Господи!—воскликнул Олежка, хватаясь за сердце.—Ты как призрак, Саш,—пробормотал он, ступая на порог и закрыв за собой дверь. —Да?— с напускным удивлением поинтересовался Александр. Его лицо выражало повседневную надменность и скрытое, но сильное беспокойство за брата.— Помнится мне, ты писал, что будешь дома до 12-ти,— Саша взял свой телефон с тумбы, уже желая предъявить младшему доказательства своих слов в виде их вечерней переписки. Но Олег, неспешно разуваясь и стягивая с плечей куртку, устало вздохнул: —Саш, мне не 15,— напомнил он, намекая на свои нынешние 24 года от роду. —Это позволяет тебе шляться по хатам чернокнижников? Причём, снова,— старший выгнул бровь, когда Олежка наконец перевёл на него взгляд. —Кто доложил?— впрочем, ответ был ясен.— Дима? —Зачем ты ходил к Владу?— всё не унимался Шепс, проигнорировав встречный вопрос брата. Он оглядел его лицо, и что-то в нём было странное. Вроде, те же серые глаза и тёмный туман синяков от частой бессоницы под ними, тонкая кожа, сквозь которую видны тонкие капилляры, тот же лоб, те же губы... Однако Саша всё же нашёл изменения и именно глаза его младшего брата стали нездорово блестеть, почти лихорадкой, и он мог надумать всё, что угодно.— Он, бля, реальный чернокнижник. Откуда ты знаешь, с какой целью он вызывает тебе такси, приглашает домой, да и вообще общается? Пока ты доверчиво уверуешь в какие-то хорошие отношения,— Александр показательно махнул рукой.— Он с удовольствием пиздит твою энергию, чтобы ты не взял синюю руку, Олег! Олежка прикрыл глаза, хрипло выдохнув зарождающийся в лёгких всплеск агрессии. Он хотел оставаться спокоен, невзирая на все эти бредовые слова старшего брата, которые резали по сердцу грубым враньём. Олег искренне негодовал от такого предвзятого отношения к Владу и был готов опровергнуть каждую фразу Саши. —Он вызвал такси, потому что мне было некомфортно оставаться с пьяными братом и другом, которые даже самих себя не осознавали от количества бухла,— эмоции Олега возрастали постепенно, и пока что у него даже получалось говорить более-менее спокойно, глядя в глаза старшего.— Он не приглашал меня именно к себе домой, я сам захотел, ясно?— Саша с изумлением раскрыл рот, желая перебить брата своим возмущением, но Олежка этого сделать не дал, развернувшись, дабы уйти в свою комнату.— И, к слову, это я пиздил у Влада энергию, когда мне было хуёво в готзале. Но он был не против. Уверен, ему было даже приятно,— и ушёл, захлопнув за собой дверь, оставляя Александра в абсолютном недоумении.                           *** Ссора была совершенно опрометчивой. Это Олег понял с утра, когда вместо будильника его разбудил звонок от Башарова. Ведущий сообщил, что сегодня состоятся съёмки незапланированного испытания, на которые обязаны поехать Саша, Марьяна и, собственно, сам Олег. —Боже,— Шепс, едва продрав глаза, задрал голову к потолку.— Что ж за хуйня такая... Но, впрочем, роптать на Высшие Силы и Вселенную он долго не стал. Поспешил в душ, после занимаясь уходовыми процедурами, пока в зеркале не повиднелся Александр, лениво почёсывающий плечо. —Тоже Башаров звонил?— спросил он, предпочтя на время испытания позабыть о вчерашней ссоре. Тем не менее они родные братья и их отношения были причудливыми с самого рождения Олега, когда Сашке было всего 11 лет. Они оба привыкли к тому, что могли поругаться, скажем, с утра, а днём спокойно уплетать обед, разговаривать о чём-то отвлечённом, и никому из них не были необходимы извинения другого. Этакие эмоциональные качели с завсегда единственным исходом. —Мгм,— кивнул Олег во время чистки зубов. —Родители порадуются нашему совместному прохождению,—Александр расцвёл в тоскливой улыбке, заставляя Олега погрустнеть. Они не виделись с родителями, стало быть, с первой и пока что последней его победы. А это было страсть как давно. Через минут пять душ занял Саша, а Олег, ожидая, когда волосы чуть подсохнут, стал бесцельно листать ленту новостей, и от столь неприглядного занятия его отвлекло сообщение, появившееся в верху экрана. Олег почти с замиранием зашёл в чат, увидев знакомую тёмную фотографию на аватарке. «Выспался? На испытание поедешь ведь?» — писал Влад, видимо, постеснявшись начать диалог с чего-то более интимного, вроде «Доброе утро, Олежек», хотя до безумия хотел написать именно так. Шепс сглотнул внезапный прилив радости, точно внутри него зажёгся свет, рассеивающий усталость и загруженность медиума в один миг. Он остолбенел, а после расплылся в довольной улыбке, печатая ответ: «Выспался. Конечно, поеду. С Сашей и Марьяной. Ты сам как спал?» «Отлично»,— во мгновение прилетает ответ от чернокнижника, и Олежка решает подколоть его с доброй иронией: «Бесы не мучали?» «Ты мучал.» «Каким это образом я мучал тебя?» «Из мыслей не выходил, зараза такая.» — Олег, видя это сообщение, прямо таки представил мягкую улыбку Череватого, а после — до отрадного исступления звонкий, искренний и неподдельный смех, идущий из самой груди, из самого сердца. И ведь из-за него, из-за Олежки. Для него. «Я ещё и виноват в твоей паранойе.»,— Олежка прикусывает губы, но улыбка расползается сама по себе. Он настолько проникся необъяснимой нежностью к Владу, что даже возмущался или ругался на него с глупой усмешкой на лице. «Конечно виноват, ангелок. А вообще, удачи тебе, Олег. Разъеби всех.» «Ну спасибо, дьявол.» Ангелок? Череватый нарёк Олежку таким образом из-за его пылкой жажды справедливости и честности, в которой сам Владислав давно перестал видеть правдивость, а после и смысл? Или ангелы, в его понимании, такие же грациозные, аристократичные существа, как Олег, искусные в том, чтобы соблазнять заблудших, порочных и грешных бунтарей вроде бесов и демонов? Насчёт прочего Влад не знал. Понимал только, что уже длительное время очарован Олегом, да так, что не редко глядел на него с обожанием,которое нехотя скрывал лишь за глухим кашлем или смехом.

***

Дорога в башкирское село Буганак уже не предвещала ничего хорошего. Никакого асфальта. Грунтовка разбита в хлам: глубокие промоины, торчащие корни и россыпь щебёнки. Микроавтобус идёт на первой-второй передаче, водитель вжимается в кресло, чтобы не вылететь, а экстрасенсы невольно считают каждую выбоину по удару подвески. Олег всё никак не мог избавиться от противного привкуса какой-то сырой чужеродной кожи во рту и всё ещё не понимал, для чего в сумку с основными атрибутами, средь которых не появлялось ничего нового, кроме обсидиановых зеркал, свечей и маленького кинжала, вдруг очутилась крепкая верёвка, больше походившая на канат. Он не знал, зачем так спонтанно вытащил её из залежей на балконе и потащил с собой на испытание. Тем не менее, мёртвые тени, пробегающие за олеговой спиной, были уверены, что эта вещица ой как понадобится. Марьяна, в отличие от братьев Шепсов, была не настолько подавлена. Она с бодростью отвечала на вопросы операторов и сопровождающей; из ведьмы так и рвался боевой настрой, заманивая в свои сети даже воздух в салоне. Остановились они на небольшом холме рядом с мостом, соединяющим два берега над рекой. Улица поклонялась ночи, занавесившей тусклый, неудачный день; воздух ревел прохладный и даже прояснял мутный время от времени,уставший разум. Но особенно отрезвляющим был обряд Марьяны, на который с охотой и интересом согласился Саша, а вот Олег отнёсся несколько спокойнее. Пощёчина разрезала звенящую тишину пустой местности. Камеры были направлены на рыжую чертовку— Марьяна, не жалея силы, одарила щёку Александра хлестким ударом ладонью, после — лицо Олега, а затем вся троица отвесила друг другу по пощёчине, после чего они разместились на земле, закрывая глаза пред ночным небом и глубоко дыша. Разумеется, обыкновенным людям, вроде окружавших экстрасенсов операторов, нельзя было в корне понять, что это за ритуал, для чего он и в чём его помощь, с какой стороны не погляди и не задай вопрос. Олег и сам не до конца внял суть, пока, лёжа на спине и вдыхая холод атмосферы всей грудью, не увидел перед собой мельтешащих вовсю мертвецов, что глядели на медиума пустыми глазницами, с болью потирая кривые шеи. Дыхание сбилось, но Олег не желал выйти из трансового состояния, вызванного наговорами Марьяны, прямо сейчас. Возможно, это поможет в испытании и упускать подобный шанс — кощунство? Покойники не выцветали, подобно старой высушенной бумаге — они были свежими, шелестели. Ни над одним из них Олег не заметил препивающего священника, а значат подобные видения одно: перед медиумом бежали, спотыкаясь о собственные грехи, самоубийцы. Их лица плыли и сверкали, будто кино под одрывом плёнки — кто-то застывал одним кадром, ковыряя сгнившую кожу на шее, кто-то хрипел, пытаясь донести какую-то свою историю Олегу. Его лицо бледнело, к горлу подкатывала тошнота, а в носу стоял металлический запах мёртвых людей. Покойные пролетали сквозь оцепеневшее тело Олега, словно прощаясь на время, или ласкали сердце медиума, сошедшее с ума на несчастную минуту, что сопроводила его в гипнотическое, а, быть может, астральное видение. Каким именно оно было, Олежка разобраться не успел: услышал грубое,словно первобытное дыхание в своей голове, а после Марьяна потушила костёр, и он в миг распахнул глаза, жадно вдыхая кислород. —Вы как?— обеспокоенно спросила Романова, присев на траву рядом с медиумами. —Что-то видели?— тут же вниклась сопровождающая, махая рукой операторам, мол, «снимайте сейчас». Александр хрипло закашлялся, поднимая нечитаемый взгляд к слепящим камерам. —Много покойников,— он помог Олегу встать с земли.— Порядок? Олежка кивнул, глядя на мир вокруг себя будто исподлобья, и окончательно вернуть его к здравому зрению и слуху смог возглас Марьяны, которая лениво перекатывала сгоревшие угольки в брёвнах веткой: —Хочу идти на испытание второй. —Окей,— Олег поднялся с земли вслед за Александром.— Я хочу идти после Саши. —Отлично,— одобрила Марьяна, поглядывая на братьев.—Тогда Сашка пойдёт первым. —Нихуя,— отрезал старший Шепс, позабыв о камерах. Всё равно при монтаже редакция вставит мимолётную цензуру, от чего тогда, собственно, стесняться?— Сашка первым не пойдёт. —Чего как ребёнок то? Упираться будешь?— брови Романовой взлетают вверх от недовольства. —Саш, пожалуйста,— Олег касается локтя Александра, потянув его за рукав чёрной шубы.— Хочу пойти после тебя. —Я вторая,— упрямо напомнила Марьяна, уловив тягучее напряжения между Шепсами. —Тебе так принципиально идти после меня? Ты знаешь, я ненавижу работать днём. Тем более, завтра жарко, солнце. Предлагаешь покойников в свет звать? —хмурился Саша, глядя в глаза брата, пропитанные тщетной надеждой. —Ты в любом случае зовёшь их в свет,—Олег настойчиво отстаивал своё желание, активно жестикулируя: указывал куда-то в небо, то тыкал ладонью за спину Саши.—Послушай меня хоть раз, не... —Олег,—Саша смеётся, понимая, что разговор заходит в тупик, и подходит ближе, обхватывая шею брата четырьмя пальцами обеих рук, а большие задержав на его скулах. —Саш, хоть один раз, блять, когда я... —Можно я тебя ещё раз ударю?—Александр глядит на Олега в упор; видит в его глазах твёрдую уверенность, эту вечную непоколебимость перед камерами и им самим, и совсем дальние, видные только человеку силы, отголоски растерянности. —Если тебе станет легче—бей. Саша хмыкнул. Убрал руки, отошёл поодаль, махнув рукой: —Всё равно Александр первым не пойдёт! —Но, Александр, редакция уже всё решила,—заявила сопровождающая, листая бумаги.—Вы идёте первым, Марьяна будет второй, ну а Олег пойдёт последним. Не расстраивайтесь, после всей ахинеи вас ожидает ещё и консилиум. —Да ну нахуй,—ядовито бросает Саша, сплюнув на сухую траву каплю крови—кажется, от нервов он сгрыз себе губу почти в мясо.                             *** Каждая улица, где когда-то жили и цвели молодые ребята, стала местом скорби. Каждое дерево хранило в себе память обвязанной вокруг шеи верёвки, а могучие ветки стенали, напоминая о том, как им приходилось держать то или иное тело. Деревня висельников. Что-то знакомое? Какой-нибудь неплохой хоррор, набравший высокий рейтинг за первые месяца выхода в кино. Но в Буганаке подобное «веселье» было режущей и страшной реальностью. Александр, глядя на примерно десять женщин — молодых девушек до старушек — и на единственного среди них мужчину — ведущего и менталиста Илью Ларионова — стал иронизировать и в принципе относился к испытанию с сарказмом по причине того, что его послали работать днём. Поглядев на людей, он чистой логикой предположил, что приехал в село чёрных вдов. Однако эта мысль резка перебивалась ноющей, тянущей болью в подъязычной кости и проплывающими силуэтами пока что живых мужей у нескольких женщин за спиной. —Не вдовы,—заключил медиум.—Тут муж, тут живой...—шептал он, глядя в глаза замужним девушкам.—Что же тут у вас тогда?..—он развернулся, почувствовав, как неприкаянный мертвец дёргает его за запястье, тащит вперёд. —Александр, что почувствовали?—засуетился Ларионов, побежав за Шепсом, и по дороге уточнял его ответы у участниц. У тех действительно оказались мужья—в абсолютном здравии, но с зачатками суицидальных мыслей.— Вот тебе и новости... —Тут парнишка повесился,— Саша остановился около ветхого домика, указывая загнутым внутрь кинжалом на дуб во дворе жилища.—Молодой совсем, ребёнок даже... Лет 14-15. —Ребёнок?— Илья округлил глаза от шока, а женщины напротив —зажмурились, дабы не дать жгучим слезам волю. —И тут... Везде висельники. 30-36...12 лет. 27 лет. Все подряд вешаются без разбору,—Александр начинал нервничать, тревожно бегая меж домами—он везде находил хотя бы одного покойного, на шее которого показывалась удавка. Страшное предчувствие становилось явью, и медиума заключил—Проклятье Иуды. Он ввёл людей в немой ужас, у Ильи было слишком много вопросов, однако пелена перед глазами и гнилая муть в разуме так и не позволили Саша объяснить, что это—Проклятье Иуды. Ясным было одно: проклятье это забирает жизни людей—от самых молодых до взрослых и вполне разумных парней и девушек, вдруг решивших оборвать свой день. Сегодня Марьяна решила повременить с новыми дикими практиками, ведь энергия места говорила сама за себя. Заговоры и вхождение в транс уже помогли Романовой определить, что людям, стоящим за спиной, от неё нужно. Она с закрытыми глазами бродила по деревне, шептав какие-то невнятные, шипящие слова, и приводила к домам, в которых видела отпечаток боли висельников. Но её видение, пришедшее ещё вчерашним вечером во время обряда, было совершенно иным, отличным от версии Шепсов. Как известно, ещё 80 лет назад в Буганаке бок об бок с простыми советскими людьми жили немцы, неумолимо порицаемые исконными жителями села. Марьяна поведала: в них кидались камнями, выдавали одинаковые одеяния, желали расстреливать и так далее и тому подобное. Проклятье, наведённое на деревню—это слова обозлённого немца, повесившегося на ближайшем деревне. По словам Романовой, именно он, этот безымянный, забирал воздух у жителей деревни, накидывая на их шеи верёвки и старые шарфы. Илья решил, что эта версия всецело имеет место быть, однако она была не столь убедительна, как, скажем, версия Олега, который прибыл на испытание уже более спокойным, чем вчера. —Олег, рад тебя видеть!—воскликнул Ларионов. Шепс улыбчиво кивнул, обведя прищуренным от знойного солнца взглядом женщин, которые были рады приходу Шепса младшего не меньше менталиста. Всё таки, даже если бы Саша и прибыл в Буганак последним, это не уберегло бы его от солнечных лучей, ласкающих олегово лицо. Он молча достал заготовленную заранее верёвку, и, как и ожидалось, именно за неё схватились покойники, потащив Олега по своим домам. Увидеть смерть висельника—проще простого для медиума. Понять, от чего именно сломаны кости его шеи—часто непостижимая задача, но Олег справлялся с ней мастерски. Он рассказывал о мыслях каждого из самоубийц—обсессии, зависимости, вроде алкоголизма или наркотиков, жуткие проблемы в семье и личных отношениях, отсутствие работы и, следовательно, любых денег, психозы, весь этот невероятный букет человеческих слабостей сводили родных этих женщин в могилы. Как ни странно, каждая из них была абсолютно согласна с Олегом, только успевая стирать слёзы от небольшой весточки любимых с того света. —То есть, у каждого из них была своя причина уйти таким способом?—разъяснял Илья. —Верно,—кивнул Олег, скидывая скрученную в круг верёвку со своего плеча. —Что ж, спасибо, Олег. Тогда ждём консилиума. Мне интересно, какую же в итоге версию вы соберёте с Сашей и Марьяной. Даст Бог—не разругаетесь,—с сарказмом рассуждал Ларионов, заставив Олега усмехнуться.                            *** Как обычно, у Ильи была своя правда: на консилиуме начался настоящий сыр-бор, абсурд, в который вошли истерика Александра, попытки перетянуть всё внимание на себя и раздражение, доводившее мышцы на спине до скрипучего натяжения, подобно металлической леске. Разные версии, какое-то Проклятье Иуды, померший в этих местах немец— это взрывало Олегу мозги настолько, что, казалось, они вот-вот разлетятся по крестам на кладбище, куда они пришли, находясь под низменным мороком безудержного крика Александра о том, что Иуда затягивает каждого в землю, и всякий житель Буганака находится в опасности. Олег следовал за всей съёмочной группой и Сашей в том числе, сжимая пальцы от невообразимой ереси, происходящей сплошь и рядом, где был его брат. Марьяна же была в каком-то своём процессе, не обращая внимание на суету, разведённую истериком медиумом. Вероятно, именно она была здесь как минимум адекватна. Раздражённый ужасающими концепциями разум Александра поддался невероятному страху. Стоило подойти к ещё неизвестномк кресту—он видел удушье и склизкие руки Проклятья, что всё ближе подбиралось не только к жителям села, но и к нему самому. Ледяной страх перекрывал дыхание, и Саша громким, охрипшим голосом подозвал к себе Олега, затягивая его в лесную гущу подальше от лишних глаз и жучков камер. —Ты что творишь?—сорванно прошептал Олег, глядя на Сашу—на его состояние—глазами, полными ужаса.—Ты всех запугал. Они, блять, от страха трясутся. Что с тобой?—он наклонился, пытаясь заглянуть в глаза Саши. —Ты не понимаешь, что я видел!—Шепс вторил свою версию, не желая даже слушать успокаивающий тон голоса младшего брата.—Как они умирают?! Мотаются над землёй минут 20,не могут выбраться, удавка на шее затягивается сама!—дрожащими пальцами Александр коснулся своего кадыка. —Я не знаю, что ты увидел,—вздохнул Олег, положив ладони на сашины плечи в жесте успокоения.—Тебе нужно быть рассудительным. Саша, прошу, хотя бы дыши. —Как ты, сука, мог не увидеть этого?! —Я увидел то, что увидел: у этих людей,— Олег кивнул на кресты за спиной.— были свои причины умереть. Да, это ужасно,— тут же опешил Шепс, видя безмолный испуг в выражении лица брата.— Но это так. Их утягивает не Иуда, а стакан и, мать его, психические проблемы. —Хочешь сказать, я долбоёб? Это нужно убирать! Они все помрут, если я не уберу Проклятье, Олег, сука, поверь ты мне!—Саша не унимался и тряс Олега за плечи. —Успокойся, Саша...—прошептал тот почти жалобно с ускользающей надеждой. —Да хуй бы с этим спокойствием! Мне реально страшно за людей, понял?! И ты должен мне помочь, Олег! —Ладно. Делай, что должен. Заставь их уверовать в Проклятье и не верь в страх за свою задницу,—Олег слабо вырвал руки из хватки брата.—Я не намерен больше учавствовать в твоей всемирной истерии и потакать ей. —Уходишь? Ну и чёрт с тобой!—Александр сморщился, крича в спину Олега.—Мне будет стыдно, когда родители посмотрят выпуск. Олег судорожно выдохнул, сглатывая горячий, обжигающий стенки горла ком слёз. Благо, этой слабости Саша не узрел.                          

***

Поездку домой сопроводило гробовое молчание, будто принесённое с могил Буганака, создавая раскалённое напряжение в воздухе. Съёмки в готзале редакция заботливо отложила на завтра, понимая, что после всего случившегося на испытании и Олегу и Марьяне, а в большей степени Александру нужна была передышка. Олег до смерти испугался за Александра. Он видел, как его зрачки крошечными точками сузились от света, а потом резко раздались в стороны, когда Саша понял, что бежать от собственного страха быть загребённым в руки нечисти некуда — белки налились красными прожилками, и он смотрел на Олега с таким усилием, будто хотел вытолкнуть его из своего поля зрения или наоборот—притянуть к себе железными оковами, лишь бы унять накатывающий тошнотой ужас. Конечно, ни того, ни другого Саша не сделал. А скандал, начавшийся средь дубов и утихший в микроавтобусе всего на полчаса, снова вспых уже на пороге их квартиры. —Как можно было отказаться помочь родному брату в таком деле?—сквозь зубы грубо шептал Саша, снимая с плеч шубу.—Просто позорище... —Да потому что я не хочу пускать людям пыль в глаза и устраивать шоу ради якобы ненужных оценок, как это любит великий Александр Шепс!—не выдержал Олег, небрежно оставив ботинки у входной двери. —Если бы я не снял это Проклятье, в Буганаке всё было бы по прежнему!—старший резко обернулся.—Я помог им, я! Не ты, не Марьяна, а именно я! —О, конечно!—Олежка хлопнул в ладоши, что тут же стали гореть от силы удара.—Только ты всех спасаешь. А мы с Марьяной так, подсобка. Хуйня, одним словом. Боже, когда ты начнёшь воспринимать людей вокруг себя всерьёз?— Олегу становилось жарко в куртке, но он позабыл о том, чтобы  снять её.—Ты весь из себя мудрый и справедливый! Считаешь, что родителям будет стыдно за мою разумность? Я думаю, мама с папой увидят достаточно и поймут, что их старший сын испугался нечисти, которую узрел в видениях. Зачем согласился на обряд Марьяны? Надеялся, тебя это спасёт от бесовщины, которая уже однажды чуть не свела с ума?—младший срывался, точно с его уст слетала цепь, стягивающая кожу на лице. Он хотел, наконец, высказаться, жаждал, чтобы его выслушали, и Саша, на удивление, слушал, с силой прикусывая губу от злости.—Знаешь, что я думаю? Не бесов надо бояться. Нужно бояться того, что с твоим похуистическим отношением к людям, которые тебя искренне любят и ценят, ты можешь остаться один. А это—страшнее всякого чёрта. Слова Олега были чёрствым хлыстом для Александра. Он выпрямил спину, на которую посыпались камни нелицеприятной правды, которую он принять не мог. Как это—сам Александр Шепс, живая легенда, расхваживающая по улицам, и один на всю жизнь из-за своего истеричного нрава и лицемерия? Стыдно. Саша сжимал руки, скрещённые на груди, из которой по-тихоньку вырывалось сердце, падая куда-то в желудок. —Да,—разочарованно хмыкнул он.—Действительно позор для родителей. Лучше бы ты не рождался. Теперь кнут был ответно направлен в лицо Олега. В коридоре стало слишком тихо. Олежка слышал, как тикает будильник на тумбочке — звук, который они слушали в детстве, когда прятались под одеялом с фонариками. А сейчас этот звук резал уши. Олег открыл рот, дабы сказать: «Ты же пошутил, Саш?», но горло свело спазмом. Он вновь не узнавал этого человека, однако знал его слишком хорошо и это—точно его слова, его голос, его равнодушное лицо. Самое страшное, что осознал младший в эту секунду, погрязшую в молчании—Саша ждал, чтобы сказать это много лет. И вся любовь к нему в эту секунду стала просто глупой ошибкой. —Да?—глухо, почти неслышно выдавил из себя Олег. Но ответа не ждал. Он сунул ноги в ботинки, даже не завязывая шнурки, и выбежал из квартиры. Дверь захлопнулась за спиной не как удар, а как выстрел, оставляя после себя звонкую, гулкую тишину в ушах. Лестничная клетка встретила Олега запахом сырости и чужого табака. Он механически переставлял ноги, но внутри, под ребрами, будто оборвалась нить, что держала его здесь, рядом с Сашей. Руки дрожали от  звенящей пустоты, которую оставили после себя крики и тихий, отчаянный вопрос. Олег сжал ключи в кулаке так сильно, что железо впилось в ладонь, пытаясь болью заменить разрывающую грудную клетку тоску. Шаги гулко разносились по пустому подъезду, и каждый звук казался ему насмешкой. Обида душила медиума, комком застревая в горле, но он не мог ее проглотить — она была слишком острой, слишком соленой. Выбежав на улицу, Олег почувствовал удар холодного ветра, что был слишком осязаем, в лицо. Даже тут Саша соврал—под вечер погода стала куда строже, холоднее, чем днём. Весь возмутительный сумбур мыслей Шепса сводился к единому—хотелось напиться и забыться. А рядом с его домом буквально через дорогу был бар. Быть рядом с местом, где всё ещё был Саша, Олегу было почти противно, но сил идти куда-то дальше совершенно не было. Олег зашёл в густой лабиринт красных огней без какого-либо документа: местный охранник Витя знал младшего из Шепсов не просто, как знаменитость, а как обычного селянина, который посещает их заведение в очень крайних случаях. Пробираясь между танцующих людей, медиум безвольно чувствовал легкомыслие и безбожную беззаботность этого места, и ощущения эти совершенно не совпадали с его собственными—подавленность и груз безнадёги на плечах. Бармен, Евгений, был невообразимо удивлён, увидев Олега, ибо не видал экстрасенса с прошлого года. —Какие люди,—заулыбался Женька, потирая высокий бокал и привлекая к себе взгляд Олега, невзирая на громкую музыку. Шепс плюхнулся на барный стул, устало подперев голову ладонью. —Налей коньяка, Жень,—попросил он хрипло. —У-у-у,—протянул Женя, достав из-под стойки довольно дорогой коньяк от элитной, известной марки.—Если коньяк, значит точно кто-то умер. —Не-а,—коротко качнул головой медиум, выпивая налитый в широкий стакан алкоголь залпом, не брезгуя и обжигающей гортань горечи. Женька хмыкнул, но доставать с распросами не стал. Олег, сметая коньяк на голодный желудок, начал пьянеть куда быстрее, чем ожидал. В голове стоял музыкальный гул, заебавший его ещё с самого входа, от виску ко лбу развивалась боль, мерзоть от сашиных слов, Шепсу было то жарко, то невыносимо холодно, а последней каплей стал неаккуратный удар в плечо. Мужчина сильно крупнее Олега прошёл мимо, задев его мощным плечом, и обернулся, кажется, будучи ещё трезвым, что странно. Шепс развернулся, едва ли ощущая координацию движений. Пространство в его глазах стало сплошной мутью, какой-то дурью, и Олег не был уверен, что вообще разглядел лицо мужика. Ну, разве что рыжая длинная борода. —Сорян, мужик, я по случайности,—легкомысленно бросил бородач, ожидая, что такой «хлипенький» на первый взгляд паренёк, ещё и пьяный, просто скомканно кивнёт и сядет обратно. Но Олег уже встал. Схватив мужика за плечо, ударившее его секунду назад. Он даже не дал себе время. Просто неуклюже качнулся, ведь в его липких ощущениях пол поехал вправо, и вмазал. Кулак ушел куда-то в шею, скользнул, ударив по ключице. Удар был жидким, без хруста, без плотности — только боль отдалась в собственном запястье, обожгла сухожилия. «Нельзя», — пронеслось в голове Олега отрезвляющей волной. — Остановись, сука, что ты творишь?!» Олег не верил, что он может вот так запроста ударить человека. Даже если он и лез в драку — то только трезвым и бил за дело, а сейчас за какой-то нелепое, случайное прикосновения ныне изумлённого незнакомца, который даже извинился перед ним? Ну, или создал некую безучастную иллюзию извинений. Олежка хотел услышать даже эту чёртову иллюзию, но из других уст. Останавливаться было поздно. Он вцепился в чужую куртку, дёрнул на себя, пытаясь ударить головой, но лоб проехался по виску противника, оставляя мокрый след от пота. Драка шла в пол-оборота, без координации. Шепс заносил ногу для удара в колено, но нога была ватной, и он просто грузно наступил на стопу незнакомца, припечатав его к полу. Мужик, матерясь, начал молотить его куда попало. Один удар пришелся в челюсть — и перед глазами поплыли белые пятна. Другой — в плечо, выбив дыхание. И самое страшное: Олег почти не защищался. Он ловил эти удары, как алкоголик ловит кайф. Каждый удар был глотком воздуха. Гнев, переполнявший его, рвался наружу не ловкостью, а количеством. Он махал руками, и каждый промах выжигал из него лишнюю эмоцию. —ОЛЕГ!— истошно закричал Женя, выбежав из-за стойки, и навалился на Олежку, став разнимать мужчин. Люди умолкли, средь них — тишина, нарушаемая судорожными вздохами, звенящими ударами и непрекращающимся басом музыки где-то в полу; кто-то тянулся за телефоном, узнав в зачинщике драки Олега Шепса. —Нехуй снимать!—на крики прибежал охранник Витя, с силой оттаскивая Олега от мужика, которому он благополучно расхуярил весь нос и бил его с бешеной агрессией, на которую и сам не верил, что способен.—Хоть кто-то камеру достанет или куда что выложит—сам нахуй убью! Женька, держи уёбка,— Витёк кивнул на задыхающегося бородача, а сам поднял Олега, словно ушедшего в какой-то транс, став трясти его за плечи.— В себя то приходи! Господи, весь в крови... По итогу, Витя отвёл Олега на улицу, посчитав, что свежий воздух поможет медиуму прийти в себя. Охранник задавал какие-то слишком сложные для нынешнего состояния мозга Олега вопросы, и он просто свалился на приступок, зачем-то потянувшись за телефоном, который не брал в руки с самого испытания. —Ну,— кашлянул Витя.— Никто ничего не успел снять, если что... —Спасибо, Вить,— отозвался Олег, всё ещё неровно дыша.— Извините меня за это. Сам не знаю, что нашло. —Да ладно,— Витёк махнул большой ладонью.— Береги себя, Олег. Парень ты хороший, не связывайся с отребьем по типу этого рыжего. Он у нас вообще дебошир ещё тот, просто набухаться не успел,— хмыкнул он, скрываясь в дверях бара. А Олег, апатично листая контакты, не находил никого, к кому можно было напроситься хоть на одну ночь. Ехать к Диме стало бы слишком опрометчивым решением, да и до тошноты не хотелось; с Райдос у Олега отношения так себе, да и тем более её ревнивец муженёк вряд ли пустит даже на порог, а об остальных Шепс и думать забыл. Кроме одного человека, который ждал его и днём и в такую промозглую ночь, что окутывала тревогой, и в стужу и в жаркий летний день, ждал его целым, ждал избитым, ждал всегда, любым. Палец Олега завис над контактом Влада. Оказалось, тот писал ему после испытания, много чего спрашивал: «Ты как, в норме?» «Олег, у тебя голова случаем не болела?» «Съёмок в готзале не будет, слышал?» «Олег, ты на Сашу внимание только не обращай.» Шепса вновь захлестнули злые слёзы. Среди всех этих контактов —Костя, Лина, Вика, Башаров — никто не удосужился хотя бы уточнить, как Олег? В норме ли? Нет, съёмки в готзале отменили благодаря Александру и его, о Боги, неутолимой усталости. Олежка гневался сам на себя. Ему становилось плевать на недавнюю драку и капающую на сообщения Череватого кровь с подбородка, которую он тут же стирал пальцем. Он злился, ведь не ответил Владу. Невольно оставил его волнение непрочитанным, но совсем того не хотел, и глядеть на эти СМС-ки приносило невыносимую, непривычную боль Олегу, граничущую с теплом — Влад переживал за него. Олег вскочил, не понимая, что чувствует, не запоминая далее, как поймает такси, неловко усядется на заднее сиденье и назовёт водителю заученный адрес. Там, где его ждут.                            *** Опираясь о стену и стараясь не шататься, как пьяный пёс, Олег несколько раз постучался в дверь. Череватый открыл спустя минуты две: его беспокойный сон нарушил шум олеговых стуков, и он отворил дверь, жмурясь от по инерции включённой лампочки в коридоре. Чернокнижник был заспанным, весь какой-то растрёпанный — короткие взъерошенные волосы глядели кто куда; на нём была помятая чёрная футболка и той же расцветки боксеры. Он непонимающе моргал, резко почёсывая голое предплечье. —Олег?— Влад округлил сонные глаза и был невероятно ошеломлён, видя пьяного избитого Шепса на пороге квартиры.— Что с тобой?—он осторожно потянул Шепса в коридор, и тот буквально обмяк в руках Влада, навалившись на него уставшим, побитым телом. Казалось, недавно упавшее в вязкую дрёму сердце Череватого забилось мощным мотором, заставляя его мигом отойти ото сна. Он кое-как закрыл дверь, мягко подхватывая Олега за талию, и потащил в зал, где усадил на диван. Влад пришёл в дичайший ужас: бровь Олега были рассечена неумелыми ударами, на подбородке красовались синяк и мелкая ссадина, а рядом с привычными серыми синяками под его глазами образовался новый, ярко-алый след. —Что, ёб вашу мать, случилось, Олег? Какая тварь тебя так...?—Влад не успел договорить: Олег резко зажал рот рукой, пытаясь сдержать рвотный позыв.— Тошнит?—Череватый обвёл побледневшее лицо Шепса до ужаса взволнованным взглядом, и это было ещё легко сказано: зрачки расширились так, что карие глаза стали почти чёрными, будто в них провалилась бездна. Влад с предельной аккуратностью поднял податливого,слабого Олега, закинув его руку на своё плечо, и повёл к туалету. Стоило Шепсу наклониться над «белоснежным другом», из него вывернуло, наверное, не только весь выпитый коньяк, но ещё и желудок. Влад сжал челюсть, тут же понимая, кто стал посредником к такому состоянию Олега, и сгорбил спину, наклоняясь, дабы собрать рассыпающиеся по его лицу пряди волос в пальцы. Резинки у Влада не наблюдалось, а вот испортить причёску медиум гарантировал однозначно. Впрочем, это последнее, о чём задумывался его придурковатый на тот момент мозг, однако Влад понимал, что блевать с мешающимися локонами как минимум ещё более противно. —Сука,— судорожно выдохнул Олег, прислонившись спиной к стене, когда этот маленький ад был окончен, и Влад с сожалением свёл брови к переносице, услышав в олеговом голосе слишком много слабости, обиды и сломленности. Шепс не мог бороться со стыдом даже в таком виде, поэтому сдавленно прошептал какие-то совершенно не нужные Владу извинения, попытавшись встать. —Стой, ради Бога,— Череватый поймал Олежку за руку, оставаясь на коленях, и бережно стёр с его рта всю оставшуюся дрянь влажной салфеткой. Первым к Шепсу возвратилось зрение и осязание. Он сфокусировал взгляд на чернокнижнике — на его заботливых касаниях, пальцах, что без какой-либо боли держали за запястье, и попытался успокоить сбитое дыхание, ибо внутри стало расцветать иное тепло — не от горячего алкоголя, а от ласковых рук на теле. Олег слабо содрагался всем телом с необъяснимым благоговением и нежностью, понимая, что на этот раз сдержать слёзы не получится. Ведь рядом Влад: вот он помогает ему помыть руки и умыться прохладной водой, вот он ведёт его, вялого и лишённого сил, к своей двухспальной кровати, где были упругие подушки и одеяло. Вот Череватый укладывает его, невесомо придерживая за затылок, и не спешит сыпать Олежку вопросами, хоть дыхание и срывается, обдав шею медиума трепетным, согревающим дуновением. Мысли Олега разбредаются в лихорадке. Потолок пред глазами тут же поплыл влево, словно его сдвинули невидимой рукой, тело утонуло в матрасе; пальцы сами собой вцепились в край подушки, чтобы не скатиться в эту бесконечную темноту обеспокоенных глаз Череватого, горящих немыми вопросом. Чернокнижник твёрдо решил: раны Олега необходимо обработать. Ему было важно, где и от кого он их получил, и было ясно, как день, что их с Сашей ссора обернулась чем-то ужасным, раз Олег так напился. Сердце билось где-то в горле — глухо, с тягучими паузами, и каждый толчок отдавался в затылок звонкой болью несправедливости, которую Влад узрел сегодня на экране во время просмотра этого омерзительного испытания. Он сидел рядом с Олежкой, осторожно поглаживая его по безвольно лежащей на простыни ладони. —Надо найти перекись хотя бы,—озвучил Влад, тяжело сглотнув: Олег, глядя на него из-под влажных ресниц, податливо сплетает их пальцы, и сердце Череватого переживает очередной за эту ночь кульбит, который оказался слишком громким ударом в тишине квартиры. —Уйдёшь?— хриплый бархат голоса медиума доносится до ушей Влада,и ему хочется вгрызться в него, только бы не отпускать. Олег облизывает пересохшие губы, зачем-то проведя пальцами по предплечью Влада. Всё же, в подобном состоянии были свою преимущества: к примеру, Олежка мог без угрызений совести касаться горячей кожи Влада, пылким взглядом рассматривая каждую родинку на ней. —Прости, что не ответил на СМС-ки, —попросил Олег, словно бы это что-то действительно важное сейчас.— Не уходи. Он дёргает Череватого за руку. Тот прерывисто выдыхает, утыкаясь ладонями в подушку с обеих сторон от головы Шепса. Колени упираются в матрас, охватывая олеговы ноги. Влад бы никогда не смог передать своих чувств. Жарко. Сердце замерло перед очередной судорогой, пальцы задрожали, и ему казалось, что он умрёт, сгинет в блеске глаз Олега добровольно, без права на воскрешение. А Олег не чувствует себя грязным, хоть и успел протереть все стены в квартире спиной. Видеть Влада перед собой, рядом с собой, над собой —он бы счёл это настоящим, истинным счастьем, быть может, единой на свете радостью. Олежка всё ещё не понимал, отчего этот чернокнижник так добр с ним. Почему, к примеру, родной брат не был рад его рождению, а у Влада не стало бы причин жить, не будь рядом этого раскалённого комка сдерживаемых эмоций под именем «Олег». —Олег,— всё так же зовёт Влад, как можно быстрее стирая с глаз эту предательскую влажность.— Тебе нужно раны обработать. Хуёво ведь,— просит он сдавленно, готовый рвать кожу на том, кто поднял на Олега руку. И всё ещё изнывающий от чувства безысходности. —Хуёво,когда тебя нет,— прошептал медиум, вновь проведя пальцами по рукам Влада и остановив ладони на его плечах.— Знаешь, я не как Саша. Я ничего не забываю после пьянки,—его губы дрожат, а Влад не совсем понимает, о чём он говорит. Либо понимает настолько хорошо, что становится страшно. Влад мягко касается лица Олега, словно получив какой-то мысленный его посыл — «Можно. Тебе безусловно можно всё, моё чудо». Дотрагивается до бровей, до усталых век, впалых щёк, изучает, нарушает грань, осторожничает. Заботится. А Олег перестаёт что-либо соображать, расслабляет плечи, приоткрывает губы, из которых вырывается сдавленный вздох: —И если ты поцелуешь меня, я не забуду об этом на утро. Влад впервые за это напряжённое время мягко усмехается. И усмешка эта ещё долгие годы будет преследовать Олега в мученических снах, словно отражение самой ночи, что обволакивает изнемождённое тело. —Тебе это всё перестало быть противным?— Влад, наблюдая за тонкими каплями олеговых слёз, что стремительно текут к ушам, наклоняет голову, целомудренно, совершенно невесомо, точно прикосновения мельтешащего мотылька, целует мокрые глаза Олега, а тот готов рассыпаться под этими успокаивающими губами и согревающим дыханием. —С тобой всё так...— Олежка дрожит крупной дрожью, судорожно задирая край футболки Влада, и боязно, но жадно проводит ладонью по его спине. От пояснице к лопаткам. И Череватый молится о собственной выдержке, покрываясь мурашками удовольствия. —Необычно. Мне всегда было страшно. Полюбить мужчину. Не знаю, почему эта фобия досталась именно мне, но твоих губ я хочу. Твои руки для меня красивые, а не просто «мужские».Твой запах я люблю. Твоя улыбка сводит меня с ума. В твоих глазах я хотел бы умереть. Ты весь такой... Мой. Влад,— хриплые признания лились из уст медиума, подобно ещё одной, новой исповеди, о которой Олег и боялся подумать, а ныне уличал в этих мыслях сам себя, и на удивление потерял всякий страх. Губы Влада расцветают в сияющей улыбке, что грозит достать до ушей от счастья. Однако теперь в волосы Олега, ибо целует в макушку, заставляя замереть не только его, но и себя самого. От чувств он готов был бежать. Но сейчас — он держал любовь за талию, с благоговением путался пальцами в любимых волосах, он смотрел на любовь с обожанием и понимал, что губы этой любви —Олега — были для него самыми желанными и сладкими всё то время, потраченное на тщетные попытки бегства от самого себя. — Алех, я сейчас из кожи вон полезу,— признаётся Влад, утыкаясь носом в изгиб шеи Олега, пока медиум ласково гладил его по короткому ёжику всклоченных волос. — Если реально не поцелую тебя. И больше слов не понадобилось. Череватый коснулся его губ первым — неловко, почти по-юношески. Раздался короткий, сухой звук. На одно мгновение мир сжался до точки соприкосновения: мягкая, чуть потрескавшаяся нижняя губа об колючую щетину над верхней. От Олега пахло коньяком и свежей водой. Он замер, чувствуя, как сердце немеет от близости дыхания чернокнижника. Отстраниться? Осмыслить содеянное? Но вместо этого глотка воздуха последовал новый захват. Рука на загривке дернула Влада на себя, будто бросая в прорубь их личных грехов, один из которых ударами молота бьётся в висках прямо сейчас. Поцелуй медленно терял целомудрие. Дыхания смешивались в сплошной влажный, вязкий шёпот и жадное скольжение губ. Олег цеплялся за плечи Влада, притягивая его всё ближе, впускал горячий, нежный, но при том голодный язык к себе, в себя, тем самым закручивая внутри невыносимо тягучий узел удовольствия, что стремительно упал, растворяясь в низу живота. Шепс вытянул язык, позволяя ненасытному желанию Влада провести по нему своим, околдовать, приворожить вязкой, мокрой, трепетной любовью, от которой Олег начинал скулить, выгибаясь в пояснице. — Господи, прости мою душу грешную,— хрипло смеялся Череватый, проведя языком по напряжённой жилке на шее Олега. Так, как мечтал.— Но какой же ты... Влад не договорил, какой именно. Ведь Олег, начиная задыхаться от ощущений, судорожно простонал, обхватывая поясницу Череватого ногами, стоило почувствовать, как он почти методично втягивает кожу его шеи губами, оставляя на тонкой кости красивый, ярко-алый засос, походивший на цветущую, расплывшуюся по молочной коже розу или неровное пятно. А Череватый самодовольно усмехнулся, наслаждаясь первыми, долгожданными стонами Олежки, которые оказались слишком страстными и липкими. —Вла-а-ад,— Олег схватился за плечи чернокнижника, видимо, неосознанно желая расцарапать его спину ногтями, чему препятствовала футболка.— Следы останутся, придурок. —Наденешь мою водолазку? Как раз горло высокое, — ухмыльнулся Влад, ласково зализывая свою же проделку, затем мягко переходя на олеговы губы, терзая их с невероятным обожанием, словно неопытный парнишка впервые касался чего-то запретного.—Нравится? —Ты нравишься,Влад,— Олег, будучи до предела взбудораженным и чувствуя себя столь же желанным, спускаяет руки со спины Череватого к его боксерам, тут же ощутив неимоверно приятную для него влажность сквозь чёрную ткань. Влад сдавленно прошипел сквозь зубы, едва ли не закатив глаза. Олегу нельзя было его трогать — ибо чернокнижник словно наэлектризированный провод взрывается от олеговых касаний, даёт сбой в работе, искрится. —Олег,— он судорожно перехватил руку Шепса, заглядывая в его блестящие ласковым желанием и азартом глаза. Олежка вздрогнул от неожиданности, переведя взгляд на Череватого. И эти смущённые глаза сотворяли в чернокнижнике немыслимые эмоции безудержной нежности и желании высадить из душевных поломок Олега небольшой садик с великолепными цветами извечной страсти, о которой принято молчать. —Я не буду делать этого сейчас,—прохрипел Влад, вводя Олега в ступор. Он и правда успел где-то налажать? —Почему? —Ты пьяный. Даже если мы потрахаемся, я хочу, чтобы ты был трезв и осознавал каждое прикосновение,—Влад ткнулся лбом в нервно вздымающуюся грудь Олега, всё ещё не сдержавшись в последний раз—провёл языком по коже, закатывая глаза от её сладости.—Чтобы ты действительно запомнил меня. И никогда не забывал. Пожалуйста. —Влад,— Олег притянул Череватого за руку, впечатываясь в его губы как-то скучающе, до тяготы нежно, мокро. Это отчаяние, наполнявшее тихое «Пожалуйста» из уст Влада, вывело его из колеи, заставило мелко дрожать, затыкая ему рот поцелуем. И только после он смог прошептать,— Ты не тот человек, которого вообще возможно забыть. Шепс принял решение Влада со спокойствием. Они не знали, с какими проблемами проснутся, с какими трудностями столкнуться завтра, не могли поверить во всё происходящее—оно было сущим бредом, непостижимой для них ранее фантастикой. Но сейчас Влад лежал совсем рядом с Олегом, не беспокоясь о несчастных миллиметрах меж своей грудью и его спиной, ведь это расстояния почти отсутствует. Он обнимает Олега, тянет к себе, чуть успокаивается, но иногда дышит как-то гортанно, а сглатывает —громко. А Олег и вовсе не может прийти в себя, чему виной является сам Влад со своей манией оставить безболезненный укус на задней части его шеи, покрывая кожу мелкими следами крепких зубов и безудержной любви. —М-м...— Олег выгибался, с нежной ухмылкой упираясь в член Влада задницей.— Ты же сказал, что не будем, но сам продолжаешь это делать. —Без намёков,— искренне отвечает Влад, бережно целуя места своих укусов.— Просто хочу тебя съесть. —Каннибал, блять,— ругается Олежка, пряча лицо в пышной подушке, дабы скрыть внезапный прилив крови к лицу.— Лучше ложись спать, пока я сам не передумал. —Ладно, Алех, родненький,—улыбается Влад, с милым озорством закинув ногу на бедро Шепса. Он с чистой радостью тискал его в своих руках,точно не веря всему происходящему или опасаясь,что Олег вдруг испарится. Влад вновь заставил Олега расплыться в улыбке влюблённого парнишки, который впервые ощутил любовь на собственной шкуре. Однако он замолкает, сверля взглядом плечо Шепса. В охваченном пламенем размуе царила настоящая вакханалия, о которой Череватый хотел бы забыть до утра, но никак не мог. И Олег, словно случайно уловив мыслительную волну Влада, неожиданно прошептал: —Я обязательно всё тебе расскажу. Только обещай не называть меня конченным долбоёбом с самого утра после всего, что выяснилось. —Клянусь,— кивнул Влад, усмехнувшись.— А ты обещаешь любить меня? —Спи давай,— глухо отозвался Олег, шутливо ткнув чернокнижника локтем в ребро, от чего тот поморщился в забавной имитации боли: охнул, затем рассмеявшись. Да, быть может, Олежке и не нужно было рождаться. Ведь при подобном раскладе, Влад не засыпал бы с такой свободой и ликованием, а его несчастье — основная цель недругов. Впрочем, кто и о чём помышляет стало очень далёким и неважным подобием былой жизни. Ведь они здесь: в прохладной комнатке, дышат друг другом и впервые не бояться убивающих рассудок, но желанных, своих грехов. вот такая вышла глава, надеюсь, вам было интересно следить за развитием событий. спасибо за прочтение, оставайтесь с «Пеплом», чтобы прочесть много чего интересного уже в скором времени 🫂