Никогда не раскаюсь в тебе

— А-Хуань, мне всё время кажется, что это не реально. Что на самом деле ты ушёл, а я напился вусмерть и брежу о тебе. — Я здесь, дагэ, прикоснись. Я больше не уйду. Даже если снова прогонишь — не уйду. Пиршественная зала Нечистой Юдоли шумела так, как умели только здесь. Внимание Не Минцзуэ принадлежало всем собравшимся, но не Лань Сиченю лично. К тому же, Цинхэ Не не то место, где будут развлекать пустыми разговорами только из вежливости. Потому юный Глава своего клана мог предаваться любым размышлениям за фасадом безупречной улыбки, но, как ни странно, не пропускал ни одного тоста, старательно поддерживая иллюзию присутствия. Их отношения с дагэ… Они всегда были особенными, но недавно Лань Сичень понял, что его чувства переросли братские и стали ближе к какой-то болезненной зависимости, а впрочем, недавно ли? У Не Минцзуэ не было ровесников среди детей больших кланов. Когда однажды весной он приехал в Облачные Глубины, совсем один, Лань Цижень решил, что, хоть его племянник и намного младше, они могли бы учиться вместе. Все же, будущие главы Великих кланов, и их дружба стала бы залогом мира на годы вперёд. И дружба случилась, но Лань Цижень не раз пожалел о своем решении. Первый Нефрит банным листом прилип к новому другу. Грубоватого и неприветливого «южного варвара» нужно было наставлять в литературе, истории и каллиграфии, в музыке бесполезно. В ответ Лань Сичень узнал, что можно сражаться без оружия, прикасаться к кому-то, кроме малыша Ванцзы, и что радость от нарушения некоторых правил с лихвой оправдывает наказание. Они вдвоем пропадали в горах, за неимением в Гусу монстров выслеживая дичь, а после рядом стояли на коленях на площади перед Залом Безмятежности, вполне довольные собой и друг другом. Летом Не Минцзуэ ненадолго уехал домой, проведать родных, но больше в Облачные Глубины не вернулся. Его отец, Глава Не, получил на охоте смертельную рану, и скоро угрюмый мальчишка занял его место. Следующие годы они почти что и не виделись. Лань Сичень слишком молод для политики, Не Минцзуэ слишком занят для забав. Разве вот однажды, на ночной охоте, Первый Нефрит был так неосмотрителен, что не поделил добычу с адептами Цишань Вэнь, которые благородно уступили ему право одному сражаться с явно превосходящим по силам монстром. Пришлось выпустить сигнал о помощи. И явился, внезапно, Глава Не, в силу своего новообретённого статуса в охоте не участвовавший. Тогда Лань Сичень впервые назвал его старшим братом. Война… Война отдалила и сблизила их. После сожжения Облачных Глубин юный Глава Лань бежал, бежал долгими и опасными дорогами — бежал в Цинхэ Не, чтобы спасти хоть что-то, что ещё оставалось ценного. Они стали двумя генералами на разных фронтах. Вечно связаны сигнальными артефактами, короткими встречами на военных советах и изматывающим страхом, что второй не вернётся из очередного боя. Когда Лань Сичень узнал о пленении дагэ, его сердце остановилось и забилось снова, лишь когда в самом центре Безночного города над трупом Вэнь Жоханя, израненный и обессиленный, едва дышащий, но всё-таки живой, Не Минцзуэ рухнул на руки брату, шипя что-то яростное в сторону Мэн Яо. Да, а ещё дагэ научил младшего брата пить. Точнее, сначала Лань Сичень выяснил, что алкоголь не просто так запрещен в Облачных Глубинах. Когда первый раз попробовал вино из рук Не Минцзуэ и проснулся лишь утром в собственной постели, полностью утратив память о прошедшем между этими событиями времени. Совершенно отказаться от алкоголя не позволял политический этикет. Н евозможно же заниматься какой бы то ни было политикой, если на утро не вспомнишь и слова из сделанных договоренностей. И тогда старший брат показал технику, как можно пить не пьянея за счёт заклинательских сил. Освоить ее было не так легко, несколько тренировок с главой Не оканчивались тем же — провалом в памяти в десяток часов. Разве что получилось удлинить время между принятием на грудь и отказом сознания. Но сегодня Лань Сичень справится. Потому что ему необходимо, совершенно необходимо сохранить трезвое сознание для очень важного разговора. Такого важного, что насухую и не решиться. Их отношения с дагэ… Юный Глава Лань не мог понять, что происходит с ним, откуда эта ревность к любому собеседнику, и тоска, и тянущее чувство одиночества, стоит брату отвести взгляд, и неуместное желание прикасаться… Как такое могло произойти, что его чувства к другу, брату, другому мужчине так похожи на то, что поэты называют любовью? Осознать такое о себе в девятнадцать лет было… Больше, чем Лань Сичень мог осмыслить. Но это невозможно дольше оставлять без внимания. Невозможно тренироваться вместе, просто находиться рядом. Любое касание, будь то даже соприкосновение клинков, порождает в груди болезненный жар. И было бы просто остановить все, вернуться домой, в холод родных гор, чтобы забыть, вернуть контроль… Если бы, если бы это касалось его одного. Но в спокойном, строгом и внимательном взгляде брата юный Лань видел горечь, а значит, бежать поздно. Нет, никак нельзя обидеть дагэ побегом без объяснений, такого предательства он точно не заслужил. Но как будут звучать эти самые объяснения? Как вообще можно такое объяснить?! Лань Сичень не знал, как поведет разговор и что именно, собственно, должен сказать, чтобы сохранить лицо перед братом. Сохранить отношения… Какими бы они могли быть после такого признания? В лучшем случае Не Минцзуэ рассмеётся, в худшем же… Оставалось только положиться на импровизацию и свои природные дипломатические таланты. Прежде они Главу Лань не подводили. Впрочем, прежде не подводило его и тело. Глава Не поднялся, обозначая конец застолья. Гул благодарностей и пожеланий доброй ночи вырвал Лань Сиченя из пучины мыслей. Высокий гость отвлёкся на приличествующий церемониал, идеально выверенный, но требующий полного внимания. — Пойдём, эрди, — коротко кивнул Не Минцзуэ. Вечер принадлежит только им, недоигранная партия в Го ждёт в гостевой комнате. Зима в этом году выдалась снежной, даже здесь, на юге, сугробы тщательно укрыли дворец и город. И этого им казалось мало. Крупные как бабочки снежинки падали с укутанного облаками тёмного неба. Где-то в вершинах гор поднимался ветер и тянул белые шлейфы метели к человеческому жилью. Между пиршественной залой и гостевым крылом вел открытый переход, достаточно короткий, чтобы не замёрзнуть без меховых плащей, достаточно длинный, чтобы ощутить объятия зимы. — Эй, ты не слушаешь, — деланно возмутился дагэ, слегка толкнув брата в плечо. — Моего гостя что-то тревожит? — Прости, отвлёкся на пейзаж… Генерал хмыкнул. Юный Глава Лань сделал ещё несколько шагов вперёд, прежде чем понял, что остался в галерее один. Ответом на немой вопрос откуда-то сверху прилетел снежок. Лань Сичень уклонился на одних инстинктах, но через мгновение уже сам оказался на соседней крыше со снежным шариком в руках. Не Минцзуэ неосмотрительно маячил над самым коньком и тут же получил белый снаряд ровно в середину груди. Поймав полный азарта взгляд дагэ, Цзэу Цзюнь тут же пожалел о своей меткости. Несколько длинных прыжков по крышам, уклонение от града снежных снарядов. Белая тень, скользившая в небе, будто рождённая птицей, была проворнее тёмной и не отвлекалась на сбор боеприпасов. Но и не отрывалась непоправимо, намеренно дразня. Задор преследования согрел кровь, немудрёная игра становилась азартнее, только лабиринты зданий дворца оказались не настолько знакомы гостю. И вот с высокого конька очевидного пути нет. Сомнение, секундное промедление, и преследователь мягко приземлился на другой конец крыши. Тёмная фигура, едва освещённая оранжевыми дворцовыми фонарями снизу. На мгновенье они вспыхнули алыми огнями ночной битвы. Он шёл вперёд уверенно и неумолимо, как бог войны. Как завоеватель. Как обречённый. Неотвратимо приближаясь. Делая порывистый шаг навстречу, Лань Сичень не задумывался о том, что видел перед собой Чифэн Цзюнь, не заметил, как из внезапно ослабевшей руки выпал снежный снаряд. Они сошлись ближе расстояния атаки, ближе дистанции вежливой беседы, ближе… — Попался, — громким шёпотом выдохнул Не Минцзуэ, приобнимая брата за талию. Но юный Лань плавным пируэтом уклонился, с хитрой улыбкой выскальзывая из рук. Что он себе возомнил?! Глава Не любил бороться в рукопашную и противостоять ему было сложно даже на земле, а уж на тонком заледенелом бревне в семи чжанах над ней… А впрочем, только это и давало преимущество лёгкому и ловкому юноше и хоть какую-то надежду на успех сопротивления. И пару атак он выдержал, но — безнадёжно — после спорной успешности приёма бойцы, сцепившись, кубарем скатились по пологой крыше, едва не рухнув в далёкий двор. Лёжа на спине на самом краю на заснеженной черепице и прижимая к себе пойманного беглеца, Чифэн Цзюнь от души хохотал. Крепкая рука лежала на талии, по-братски невинно прижимая мужчин бедро к бедру. Но юному Главе Лань отчего-то смешно не было. В гостевых покоях тёплый воздух пах хвойным углём и горьким чаем. Не Минцзуэ, ни секунды не медля, сбросил промокшее верхнее одеяние на ширму у жаровни. Нижнее ханьфу отправилось следом, оставив лишь тонкую рубашку прикрывать могучий торс. — Что застыл? Снимай мокрое, — продолжал веселиться хозяин, проходя дальше в комнату. — Славно потренировались, жаль, на пейзаж с высоты посмотреть забыли. Забившийся за шиворот снег щекотно стекал по спине, но ёжился юноша не от этого. Он медленно снял верхнее ханьфу и зачем-то принялся аккуратно его складывать. — Вина? — бросил Чифэн Цзюнь через плечо. Он уже звенел посудой у стола. — Нет, благодарю дагэ. — Уши и щёки и так горели, даже если смотреть в пол. — Согреешься, чего уже терять? — благодушно хмыкнул Глава Не, но, обернувшись, резко сменил тон: — Так! Ясно, прикажу согреть воды. Хозяин вернулся к замершему у порога юноше, отобрал и бросил туда же, на ширму, мокрое ханьфу. — Нет, пожалуйста, не зови никого. — Почему? — нахмурился старший брат. — Мне нужно поговорить с тобой… — промямлил Лань Сичень, позорно пряча взгляд. Как же он ненавидел себя в этот миг. — Утром поговорим, — отмахнулся Глава Не, но взгляд его стал свинцово-тяжелым. Оставив гостя у дверей, он снова прошёл в глубь комнаты. — Нет, дагэ… Сейчас! — Цзэу Цзюнь… да какой там?! Мальчишка бросился вперёд, как в пропасть. Но замер, не посмев обнять. — Сейчас не лучший момент, — мягко повторил Не Минцзуэ, накидывая на плечи так удачно подошедшего ближе младшего брата тёплое покрывало. — О чем таком важном стоит говорить, если на утро ты ничего не вспомнишь? — Я не пьян! — выпалил юный Лань, не поднимая глаз. — Не заметно. — Я не пьян, — упрямо повторил юноша. — Я использовал… твою технику… — А что тогда с лицом? — Старший брат взял Лань Сиченя за подбородок грубыми натруженными пальцами и развернул к себе. Щёки зарделись сильнее, стоило взгляду скользнуть в распахнутый ворот тонкой нижней рубашки. Но ещё хуже было посмотреть в глаза. Долго выдержать испытующий взгляд дагэ младший не смог. Всё шло неправильно, безнадёжно и непоправимо неправильно. Нельзя бежать, нельзя приблизиться. А теплые пальцы касались так приятно, неожиданно нежно… Юноша с вызовом дёрнул головой, освобождаясь из захвата. Злость на себя смешалась со жгучим стыдом. — А если я так сделаю?! Если я прикоснусь к тебе? — выпалил Лань Сичень, отталкивая руку от лица и упираясь раскрытой ладонью в грудь мужчины. Покрывало немедленно сползло на пол. А Чифэн Цзюнь внезапно накрыл руку брата своей и прижал крепче. — Как всегда, эрди может делать всё, что пожелает, — мягко сказал он и невозмутимо продолжил: — Но, раз сегодня ты не пьян, и я могу больше не сдерживать себя. — Подожди-подожди, а прежде, когда был пьян… я что? Я что-то делал? — Ооооо-да, — Не Минцзуе потянулся, как огромный сытый кот. Юный Глава ощутил движение его мышц под прижатой ладонью. — И я хотел только одного — чтобы ты не останавливался. Лань Сичень подскочил на месте и мигом оказался в трёх чи от мужчины. — А… а ты? — промямлил юноша. Чифэн Цзюнь наклонился, чтобы поднять покрывало, и снизу вверх хитро посмотрел на брата. Если бы щёки юного Ланя могли пылать ещё чуть ярче, они начали бы отбрасывать блики. — Я не делал ничего, чего не могу повторить в присутствии учителя Ланя. Но, Небеса! Все мои заклинательские практики едва подготовили меня к такому самоконтролю. — И я ничего не помню… — И этот разговор забудешь. Таково твоё благословение, — вздохнул Глава Не, поднимаясь, — и проклятье… — а потом вздохнул ещё раз: — и моё тоже. — То есть, я уже обнимал тебя? И забыл об этом? — голос юноши дрожал. — Ты позволял мне прикасаться? Ты этого хотел?.. — Хотел. И хочу, — сказал Не Минцзуэ. Он стоял на месте, не отходил и не приближался, просто стоял. — А ты, хочешь ли, Глава Лань? — Я и подумать не смел, что ты можешь мне ответить… — Ты хочешь меня, Лань Хуань? — прервал невнятное лепетание мужчина. — Я люблю тебя! — выпалил Лань Сичень, будто эти слова давно жгли его изнутри. Хотя почему «будто»? Выпалил и стало так легко. — Это я знаю. И давно. — Будто снегом в лицо. Свинцовый взгляд давил на едва расправившиеся плечи. — Спрашиваю я о другом: хочешь ли ты меня? Готов ли нарушить свои правила, людские законы, наши клятвы, забыть долг? Сможешь ли ты так жить, безупречный Цзэу Цзюнь? — Я… — только и смог выдавить драгоценный Нефрит Гусу Лань, снова ощутив всю тяжесть своих преступных желаний. — Тебе лучше уйти. Время позднее. — Почему ты так жесток? — вовсе позабыв о достоинстве, всхлипнул Лань Сичень. — Почему сваливаешь решение на меня? — Потому что свое я уже принял. В Нечистой Юдоли не запрещено любить. Доброй ночи, эрди. Юный Глава Лань попятился, не в силах вынести ни секунды более, бросился к дверям и, захлопнув их за собой, тяжело привалился спиной к хрупкой створке. Сердце бешено колотилось за ключицами, болью отдаваясь в сдавленных лентой висках. Горло перехватил спазм, и юноша сполз на пол, ватные ноги не держали. Но слёз не было. Просто всё кончено. Решено. Разве не этого он хотел? Не этого ждал, раскрывая себя? Дагэ совершенно прав. Глупые мечты, так и не успев обрести форму, осыпались на пол серым пеплом. Каким ещё мог быть итог? Если забыл долг — тебе напомнят. Тренированное тело само, без участия хозяина, прекрасно знало, что делать с паникой. Несколько кругов правильного дыхания и сердце падает на место, в гулкую пустоту, замедляясь почти до остановки. Знакомый холод поднимается по позвоночнику, эмоций больше нет, можно сражаться. Но с кем? Сколько желаний и чувств можно похоронить в себе, оставаясь при этом живым? Убивать себя так привычно и удобно… Из-за двери раздалось сдавленное ругательство, ему последовал тяжёлый удар, будто кулаком в старое дерево. Было замершее сердце дёрнулось в такт. Когда Лань Сичень вернулся в комнату, захлопнув за собой двери, Глава Не сидел на полу, но сразу поднялся навстречу. — Я решил. — За пару отрывистых резких шагов Глава Лань пересёк комнату, находу снимая с головы клановую ленту. — Не Минцзуэ, примешь ли… — Не смей! Даже не думай! — Мужчина перехватил протянутую ему руку с тонкой полосой белой ткани за запястье и заставил опустить её. — Твоя клятая лента достанется госпоже Лань и никому другому. А тому, что происходит между нами — не может быть оправдания. — Я не ищу оправданий. Я выбрал тебя. Больше ничто не важно. — Стальная хватка на запястье ослабла. Белая лента упала на пол, выскользнув из разжавшихся пальцев. В повисшей тишине, казалось, можно было услышать шелест утекающих секунд. Терять их было расточительством. Старший брат потянулся было вперёд, но наткнулся на выставленную ладонь и непреклонный ореховый взгляд: — Я жду… — Чего? — Ответного признания. — Неужели словами? — ухмыльнулся Глава Не. — Но я же не умею читать мысли. В отличие от тебя. Если ты так давно все понял, почему тогда молчал? Как долго?.. — Потому что я люблю тебя, Лань Хуань, достопочтенный Цзэу Цзюнь, мой нефритовый небожитель, я не мог торопить тебя. Если ты не станешь моим ни сегодня, ни завтра, ни через год, вообще никогда — моя любовь к тебе не изменится. Твой бой слишком сложен, и это твой бой, Глава Лань. — Я проиграл, Чифэн Цзюнь. Я проиграл, я сдаюсь. — Лань Сичень сделал шаг вперёд, переступая лежащую на полу ленту, чтобы упасть в объятия брата, нет, совсем не такие, как приветствия при их прежних встречах, не такие, как после поединков, не такие, как, сегодня на крыше — и не брата вовсе, объятия любимого мужчины, крепкие и жаркие. — Прими мою капитуляцию. И дай мне… мою награду… И Не Минцуэ обнял, мягко, но непреклонно. Сухие шершавые губы почти целомудренно коснулись лба. Юноша требовательно потянулся вверх, вставая на цыпочки, пытаясь сравняться в росте. Могучие руки, с одной стороны, дали опору, но в то же время задержали. — Ты хорошо подумал? Назад пути не будет. — Не о чем думать. Возьми меня. Я хочу испытать это с тобой. — Прямо уж так уж и возьми? — хмыкнул Чифэн Цзюнь, едва не облизываясь, как огромный хищный зверь. — Ты издеваешься… — слабо выдохнул юный Глава. — Нет. Но посмотрим, что у нас получится. Некуда спешить. Теперь некуда. Огромные ладони с внезапной силой надавили на спину, лишая равновесия, подталкивая вверх, и мягкие дрожащие губы трепетно коснулись чужой довольной улыбки. Первый поцелуй вышел солёным. Прикосновение обветренных губ, такое щекотное и лёгкое, становилось настойчивее и горячее, пока к ласке не присоединился язык, принеся терпкий привкус крепкого вина. Лань Сичень мог только покорно принимать, выдерживая давление, не давая опрокинуть себя. Узкие ладони заблудились на могучих плечах, запутались в волосах. Напряжение, сковывавшее горло и виски, медленно таяло, отступало, оставляя после себя тёплую пустоту и шум спешащей крови. От облегчения хотелось плакать, но нельзя, нельзя-нельзя-нельзя, отвлечь, испортить момент. Видимо, заметив что-то: изменение дыхания, бесконтрольно сжавшиеся пальцы, дрожь в ногах — Глава Не замер и ослабил объятия, давая отстраниться. Только юный Лань останавливаться не собирался. Теперь уже он сам исступлённо целовал жёсткие губы, цепляясь за шею и плечи, едва удерживаясь на самых мысочках, как будто только так мог дышать. Старший мягко отстранил его за плечи, чтобы посмотреть в розовеющее, уже вовсе не пунцовое лицо. Лань Сичень встретил взгляд, потемневший от желания, но тем не менее внимательный и трезвый. — Ничего не спрашивай. Ничего не говори. Просто продолжай! — выпалил юноша, поражаясь своей смелости, и снова потянулся вверх. — Не спеши. — Не Минцзуэ держал крепко. — И никогда, слышишь, никогда не притворяйся. Как бы ни были благи твои намеренья. — Я даже и не… — благородный Нефрит вспыхнул и отвернулся. Упрёк был обоснован: он и не заметил, как попытался солгать. В такой момент. Но мужчина не дал укрыться в тени опущенных ресниц, взял его лицо в ладони, снова развернул в себе, нежно поцеловал увлажнившиеся уголки глаз. Извиняясь, юный Лань накрыл его руку своей, прижался, ласкаясь. Но вдруг почувствовал под пальцами что-то влажное. Отведя чужую ладонь от щеки, младший брат увидел кровь на сбитых костяшках пальцев. — Ерунда, — отмахнулся Глава Не. Но сколько же боли и отчаяния он вложил в тот удар?.. — Нужно обработать раны, — тон юного целителя не терпел возражений, но из лекарств в гостевой комнате можно было рассчитывать разве что на крепкое вино. — Иначе испачкаешь мне одежду, — наигранно возмутился драгоценный Нефрит. — Тогда придётся её снять, — совершенно обезоруживающе улыбнулся Не Минцзуэ, но всё же позволил отвести себя к столу и протереть пострадавшую руку тщательно смоченной в алкоголе тканью. Кувшин хозяин старательно отставил в дальний угол, даже не приложившись, а вместо него пододвинул к краю масляную лампу. Едва заметный хвойный аромат поплыл в воздухе из-под поднятой крышечки, хотя зажигать огонь никто не собирался. В комнате и так было излишне светло. В голове целителя крутилась глупая детская присказка, будто поцелуй облегчает боль, но это было бы крайне… нелепо? Что предполагать, будто бы такого воина как Чифэн Цзюнь беспокоит царапина, что думать, что лишние прикосновения, даже губами, полезны для ран. В итоге юноша надолго замер, не выпуская из пальцев чужую кисть и не поднимая глаз на ее хозяина. Как же глупо… Не Минцзуэ тоже не спешил отнимать руку. — Дагэ, ты так и будешь смотреть? — наконец пробурчал юный Лань, ища поддержки. Взгляд, как расплавленный свинец, тяжёлый и обжигающий, давил, обволакивая, буквально не давал двигаться. Именно взгляд брата, вовсе не сковавшая тело удушливая робость. — Не могу оторваться. Боюсь, моргну — и ты исчезнешь. — Голос Главы Не, низкий и глухой, заставил вздрогнуть. Он же не смеётся? — Но, может быть, ты покажешь мне больше? У меня есть кое-что ещё, кроме руки. — У дагэ болит что-то ещё? — прищурился Лань Сичень, принимая вызов. — Так мне разрешено… — Как я уже говорил, эрди может делать всё, что ему годно. Только не испытывай меня слишком жестоко, я ведь в отличие от тебя не святой. — Разве я святой? — Ловкие пальцы быстро распустили завязки на нижней рубашке и невесомо чертили по горячей коже, по старым и новым шрамам и рельефу тугих мышц на животе и груди. — Скажи, дагэ, я делал так раньше? А так? — Подначка придала дерзости, и юноша коснулся губами высокой скулы, спустился ниже, на шею, обжигая шёпотом и одновременно сдёргивая рубашку с широких плеч. — И всё ещё святой? — Да… — глухо отозвался Не Минцзуэ, отвечая не понятно на который вопрос, но с полной и решительной убеждённостью, и, окончательно выпутавшись из рубашки, предоставил любопытству эрди весь могучий торс. Касаться едва заживших шрамов пальцами и губами, одновременно благоговейно и жадно, чувствовать, как стальные мышцы отзываются легкой дрожью, было настолько упоительно, настолько необычно и ново, что юный Глава почти потерял счет времени. Доверие, оказанное ему… Вдруг мир содрогнулся и потолок метнулся вниз, а стены поменялись местами. Лань Сичень пропустил внезапный приём и оказался прижатым к полу всей тяжестью накрывшего его полуобнажённого тела. — Надеюсь, так ты раньше не делал, — смущённо засмеялся младший, плавясь в желанных объятиях. — От чего же? — Но ты ведь сказал, что не позволял себе ничего такого! — Разве прежде я не валял тебя по земле в присутствии досточтимого учителя Ланя? — Не так… — выдохнул поверженный, неожиданно ярко ощущая давление колена, оказавшегося зажатым у него между бёдер. — Ты… просто не замечал, — сдавленно хмыкнул победитель, отводя взгляд. Но через мгновенье отстранился сам и помог подняться юноше. — Ты слишком… одет для этой позы. Что же, выходит, дагэ в юности крал прикосновения, не зная, как попросить о них?! Неужели Лань Сичень всё это время был настолько слеп? Хорошо, хоть сейчас старший брат не стеснялся, осторожно развязывая и откладывая в сторону, на циновку, аккуратно, по очереди: широкий пояс, ханьфу и нижнюю рубашку за ним. Медленно, почти благоговейно. Избавляясь от одежды, юный Лань чувствовал только больше и больше жара, как будто вместе с шершавыми пальцами обнажённой кожи касался не прохладный воздух, а бурлящий кипяток. Юноша закрыл глаза, силой воли заставляя себя отпустить дыхание. Не хотелось ничего контролировать, только быть ещё ближе, чувствовать больше, таять от касаний, каких не мог даже вообразить прежде. От каждого легкого поцелуя, каждого прикосновения будто бы струйка раскалённого металла стекала под кожей, собираясь, тяжёлая и вязкая, в чаше таза. Смущённое незнакомыми ощущениями, потерянное и запутавшееся тело молило о медитации, привычном, единственном, способе сбросить напряжение, но жаждало не её, жаждало, наконец, другого исхода. Глава Лань резко распахнул глаза. Прикосновение через два слоя ткани ощущалось… просто прикосновением, но откровенность картины кипящей краской бросилась в лицо, отнимая остатки дыхания. Огромные ладони Не Минцзюэ сжимали талию эрди, спускаясь ниже, забираясь под завязки штанов, обнажая острые тазовые кости, а губы сквозь ткань, едва касаясь, целовали его бесстыдно восставшее достоинство. Было ли в этом хоть что-то достойное? Определённо, нет, но и назвать тугой горб под натянутым хлопком «недостатком» тоже было бы несправедливо. В недостатке было только терпение… — Ты готов продолжать? — низкий шёпот прошил насквозь, дрожью навылет. Лань Сичень опустился перед уже стоящим на коленях братом, взял его лицо в ладони и выдержал свинцовый взгляд, всё такой же тяжёлый, всё более горячий. Чифэн Цзюнь медленно притянул возлюбленного к себе, поцеловав пунцовую мочку уха. — Если бы ты только мог вообразить, как я желаю тебя… Как сильно, невыносимо, как… Но я ничего не сделаю, пока ты… — Не хочу ничего воображать, — перебил младший, касаясь губами чужого уха в ответ, почти в отместку. И это чужое ухо, кто бы мог подумать, пылало так же, как его собственные. — Покажи мне. Я хочу знать точно. Покажи мне прямо сейчас, что значат твои слова. Ответом был поцелуй, резкий, жадный, почти грубый. Но Лань Сичень не собирался уступать. Ведь не его одного здесь желали, сублимируя чувства годами. Это совершенно новое ощущение взаимности, совпадения, дурманило даже сильнее телесных реакций. Вдруг стало можно касаться, сжимать в объятиях, зарыться пальцами в густые волосы, притягивая к себе, отбирая инициативу. Не Минцзуэ поддался, опуская руки, покорно позволяя языку брата неловко хозяйничать у себя во рту. Запах хвои стал вязким и почти навязчивым, будто кто-то уронил лампу и масло разлилось. И тут Главе Лань пришлось вспомнить, почему именно Чифэн Цзюнь слыл лучшим стратегом Поднебесной, точнее, ему совершенно бесцеремонно напомнили. За отвлекающим манёвром Цзэу Цзюнь, как мальчишка, зелёный юнец, пропустил настоящую атаку. Штаны юноши оказались коварно спущены, а самое ценное захвачено в плен. Широкая ладонь, покрытая ароматным маслом, прошлась вдоль, мягко сжимая возбуждённую плоть. Лань Сичень не успел отступить, выдыхая дрожащий стон прямо в самодовольную улыбку дагэ и непроизвольно сжимая пальцы в чужих волосах. Не Минцзуэ продолжал медленно ласкать свой трофей, используя обе руки, не спеша, растягивая удовольствие. Нефрит уронил голову ему на плечо, выдыхая быстро и прерывисто, но не спешил признать поражение. Ведь пока брат был занят, он мог предпринять контратаку. Цзэу Цзюнь толкнулся вперёд, отстраняя чужие руки, прижимаясь и пачкая маслом и без того влажные штаны генерала. Тот довольно хмыкнул, перемещая скользкие ладони на ягодицы и позволяя пленнику двигаться в своих объятиях, извиваться и тереться, ища более плотный контакт. — Ты хочешь так? — протянул Глава Не так же медленно, как только что водил руками. Его ласка истинно слышалась бы так, будь она звуком. — Хочу только сравнять шансы, — с неожиданной дразняще-приторной интонацией ответил юноша, зеркальным жестом пробираясь под штаны и сжимая стальные мышцы ниже поясницы. Эта ткань была лишней, совершенно не нужной здесь. Она легко соскользнула, освобождая жаркое желание Чифэн Цзюня. Мечи скрестились. Нет, они действительно были похожи на оружие своих хозяев. Изящный длинный Шоюэ и широкая тяжелая Бася. — Прикоснёшься? — заговорщически подмигнул Не Минцзуэ, отстраняя младшего так, чтобы пространства между ними хватило лицезреть пикантную картину. — Так ты точно ещё не делал. Рука Нефрита дрогнула, приближаясь к чужой плоти, в почти священном трепете. Осторожно, будто бабочку, пальцы накрыли и сдвинули складки кожи, обнажая широкую головку, чуть скользкую и невозможно горячую, и мягко надавили, спускаясь ниже по стволу. Старший глухо и одобрительно выдохнул, прикрывая глаза. Лань Сичень двигал рукой, внимательно как на чудо глядя в любимое лицо: как вздрагивали ресницы, как тихие вздохи вытекали сквозь закушенные губы. Пока снова не обжёгся о расплавленный взгляд. — Ты слишком нежен, — прошептал генерал, отстраняя непослушную кисть. Повернув ее ладонью вверх, налил на кожу прохладное масло и принялся растирать, согревая. А потом, подвинувшись ближе, опустил скользкую руку сразу на оба скрестившихся орудия, прижимая их друг к другу. Одной ладонью не обхватить, а вот двумя в самый раз. И двинулся вниз, увлекая чужую руку, задавая давление и ритм. Тело юного Главы ощущалось будто посторонним, не принадлежащим ему, слишком лёгким, очень горячим. Как будто форму хрупкой скорлупы поддерживал лишь огонь, пылавший между их ладонями. Воздух на вдохе вспыхивал, выгорал, не достигая лёгких. Трение, жар и дрожь низких глухих стонов, выдыхаемых в шею, таких похожих. Как эхо. На двоих. В миг волна огня поднялась по позвоночнику, сжигая тело, как пустую оболочку, оставляя только что-то невесомое и обнаженное, пульсирующее в чужой ладони. Что-то невозможно яркое. Бесконечно прекрасное лицо, закрытые глаза, тяжёлое дыхание. Крепкие объятия, в которых можно было провести вечность. Колени не держали, держала только опора на другого. Но вот опора пришла в движение, отстраняясь. Не Минцзуэ мягко коснулся большим пальцем высохших губ младшего брата, бегло поцеловал в нос. Юноша улыбнулся, ещё не полностью вернувшись к себе. Старший заботливо передал ему хлопковую салфетку, а сам пропал из необычно сузившегося круга внимания, чтобы принести воду от жаровни и приготовить чай. Тело ощущалось чужим и ватным, прикосновение ткани — неприятно жестким. Но лёгкий аромат жасмина, разбавивший навязший запах хвои, звон посуды и журчание воды возвращали в реальность. Дагэ сидел у стола, развалившись, перед ним парили две наполненные пиалы. Будто на пробу, Лань Сичень повёл плечами, заново присваивая собственное тело, перебрался ближе к столу, находу натягивая полуспущенные штаны. Но обычная строгая поза для сидения оказалась чем-то невыполнимым, противоестественным. Старший брат поманил к себе, и юноша опустился рядом, недопустимо близко, услышал лёгкий смешок, и сильная рука притянула в объятия, обхватив за талию. Ощутив спиной и боком тепло чужого тела, младший понял, что только так и было правильно, только так и было возможно существовать. — Попей, — велел брат, строго и мягко одновременно. Нефрит с благодарностью принял напиток, терпкая жидкость приятно обожгла нёбо, возвращая возможность чувствовать привычное, именно то, что требовалось сейчас. Глава Не заботливо наполнил пиалу снова. Они сидели кожа к коже. Лань Сичень ощущал гулкое сердцебиение, пульс спешил и спотыкался, а не тёк, как его собственный. Дыхание брата всё ещё было тяжёлым. Прикосновение ладони, накрывшей солнечное сплетение, обжигало, не дарило покой, а пробуждало новый азарт. — Дагэ не удовлетворён? — Вполне. — Я имею в виду, твоё тело… — неловкие слова крошились на зубах. — Не думай об этом, — отмахнулся генерал, крепче прижимая к себе. — Мне достаточно. — Сам велел не притворяться. — Прости. Тебе достаточно. — Как ты можешь это знать? — Юноша снова вывернулся из объятий, оборачиваясь и заглядывая в лицо. — Это ведь не всё, что могут делать друг с другом… двое… — Мелодичный голос окреп. — Нет, этого недостаточно. Я хочу испытать с тобой… больше. Старший воспользовался маневром, чтобы запечатлеть быстрый поцелуй на губах, ведущих столь дерзновенные речи. — Ты хочешь? — протянул, будто пробуя на вкус, не горчит ли сомнением? — Вот уж не думал, что мой небожитель окажется так ненасытен. — Ну повтори ещё раз, что ты сыт, — с вызовом бросил младший, скользя руками по груди и талии, вжимаясь коленом в без сомнений напряжённый пах. Он не должен оставить это так, не должен принимать, не давая. — Я не лучший партнёр для первого раза, — проговорил Глава Не, но не спешил останавливать чужие руки. — Предлагаешь найти другого? — Ореховые глаза резко блеснули. — Я не хочу навредить тебе. — Это тело выдержит, — уверенность граничила с обидой. — Я знаю, что ты не боишься. — Мужчина примирительно погладил тяжёлый шёлк волос, алебастровую щёку, острую линию скулы. — Но это не то, что нужно выдерживать. — Кажется, это ты боишься, — бросил Лань Сичень прежде, чем успел подумать. А подумал бы, прикусил бы язык. В былое время, стоило этой фразе прозвучать, раз за разом, упрямый мальчишка хмуро смотрел исподлобья и немедленно доказывал, что не боится вообще ничего. Юный Лань бросил эти провокации ещё в детстве. Подло пользоваться слабостью ближнего, даже когда она единственная. Угли зрачков не стали холоднее, но мужчина спокойно ответил: — Боюсь. — И после секундной паузы: — Боюсь, что ты просто исчезнешь, растворишься в воздухе. Боюсь, что передумаешь, завтра не пожелаешь и смотреть на меня. Больше всего боюсь, что ты не сможешь жить с этим решением, будешь молчать и ломать себя изнутри… Его спокойная, почти усталая откровенность как будто обнажала горло для удара. — Ни в одном своём решении я ещё не был так уверен, как в этом. Я с самого начала, с нашего знакомства, хотел именно этого, просто не знал, как назвать… Только сейчас чувствую себя целым. Только с тобой. Я никогда не раскаюсь в тебе. «И ты не раскаешься, обещаю». Нефрит положил ладонь на один из свежих шрамов и проследил его от основания шеи вниз к сердцу. Пальцы дрожали, впитывая ответную дрожь. Поцелуй, как способ подтвердить, закрепить обещание, на какое-то время вновь растворил реальность в мягкой нежности тягучих прикосновений. Сильные руки всё более властно хозяйничали на обнажённой спине, постепенно сдвигаясь ниже, но резко остановились на границе пояса. А уже не сухие губы растянулись в коварной улыбке, прерывая ласку. Не Минцзуэ отстранился, заглядывая в затуманившиеся ореховые омуты. — Тогда эрди придётся кое-что сделать для меня… — Да. Что именно? Старший коварно поманил к себе и вверх, предлагая привстать. Юноша доверчиво потянулся, на мгновение становясь выше, глядя на опасно подобравшегося возлюбленного сверху вниз. Атака последовала ожидаемо. Глава Не подхватил брата под колени, укладывая на плечо, и легко поднялся со своей ношей. Но Лань Сичень не пожелал исполнять роль мешка, ну или похищаемой девицы, не повис безвольно вдоль спины, а наоборот, потянулся вверх, удерживая спину и раскинув руки, как заправский гимнаст, едва не уперевшись головой в балку потолка. Генералу хватило сил удержать равновесие, но он резко ослабил хватку, позволяя акробату соскользнуть вниз, в его объятия, и поднял на руки уже совершенно недвусмысленно, держа под спину и под колени. — Ты дурачишься, — пробурчал недовольно. — Я? А кто гонялся за мной по крышам, кидаясь снежками? — хихикнул юный Глава куда-то в обнажённое плечо, барахтаясь в могучих объятиях. — А кто попал? — резонно возразил Не Минцзуэ, крепче прижимая к себе, блокируя возню. А через несколько шагов бережно ссадил свою ношу на кровать, укрытую от дверей расписной ширмой. Драгоценный Нефрит замер, ощущая неловкость, пока старший возвращался к столу за маслом, по дороге погасив лампы, освещавшие комнату, кроме одной — у изножья. Мужчина опустился на постель чуть поодаль, не касаясь. — Что дагэ хотел, чтобы я сделал для него? Лань Сичень не поднял взгляда. В фантазии крутились варианты, один другого возмутительнее, но младший убежал себя, что готов… Он должен сделать для брата то, чего тот хотел. Всё что угодно. — Никто ведь не касался эрди… сзади… даже он сам? — Не… что? — Даже не думал об этом, — констатировал Глава Не. — Мужское тело не приспособлено для проникновений. Его нужно готовить. Твои пальцы нежнее и тоньше моих. — Ты хочешь, чтобы я… сам… А что будешь делать ты?! — Я буду смотреть, как самый красивый мужчина Поднебесной готовит себя для меня. Эрди сделает мне такой подарок? С трудом сглотнув, Лань Сичень кивнул. Они с дагэ сидели на застеленной кровати друг против друга, не прикасаясь, обнажённые по пояс — одетые по пояс, и предполагалось, что сейчас… А собственно, что? Разве он не доверял брату? Тогда почему так сложно двинуться, и тело будто чужое… Он должен… Непослушными руками младший взял, схватился за, чужую ладонь, поднёс к губам и невесомо поцеловал. Она предсказуемо пахла хвоей. — Ч… что нужно делать? — голос прозвучал сдавленно, едва слышно. Когда подушечки пальцев коснулись мягких губ, те впустили, с удивлённым выдохом, нежно обхватывая, принимая глубже. — Вот так… — пальцы двинулись по кругу, — и так, — аккуратно, но заметно надавили на язык, проводя вперёд-назад… — О Небо, эрди… — Рука, будто утратив волю, скользнула вниз. — Дагэ так нравится то, что он видит? Или он всё ещё сомневается в реальности? Юноша поднялся, чтобы избавиться ото всей оставшейся одежды, будто через силу заставляя стынущее тело двигаться, и бросил быстрый взгляд через плечо. — Это реальность, — покачал головой генерал, не отводя глаз, не упуская ни единого движения, едва удерживая руки при себе. — Я никогда не посмел бы вообразить тебя таким. — Таким бесстыдным? — Таким свободным… Лань Сичень сам бы не посмел. Никогда и не думал обнажённым опуститься на подушки перед дагэ, совсем позабыв стыд, развести колени, полностью открываясь обжигающему взгляду. Старший брат заботливо протянул масло и небрежно, будто случайно, забыл ладонь на остром колене. Неужели такое может быть красиво? Перед глазами мгновенно всплыли дрожащие ресницы и закушенные губы брата — воистину самое прекрасное, что Нефрит мог сейчас вообразить. Он должен сделать всё, чтобы дагэ понравилось. Прохладные от масла пальцы скользнули по промежности, обводя тугое колечко мышц. Странно. Кажется, даже фаланга не войдёт. Пальцы закружили по нежным складочкам. Странно. Внутренний приказ расслабиться дал эффект не сразу. Палец скользнул вглубь, робко преодолевая сопротивление. Внутри было жарко, шёлковая слизистая за мягкой манжетой мышцы поддавалась прикосновению. Обоюдная чувствительность дурманила, путая ощущения. Странно. Не больно, не противно, но и не естественно. Юноша провёл свободной рукой по своей груди и шее, сжимая пальцы на загривке, и толкнулся внутрь. Невыносимо странно. Зажмурил глаза, выгибая шею. Начал круговое движение, потом вперёд и назад, надавливая вверх, как было показано. Чуть смелее, добавил второй палец. Странно. Но дагэ должно понравиться. Чужой глухой стон пронзил напряжённое тело. Горячая ладонь сжалась на колене, но тут же исчезла, оставив будто ожог. Нефрит приоткрыл глаза, с трудом фокусируя расплывающийся взгляд. Генерал наблюдал. Внимательно, напряженно, выпивая, впитывая не только темным тяжёлым взглядом, но, казалось, всей кожей. Ладони лежали на бедрах, в напряжённом бездействии. Лань Сичень приподнялся на локте, чтобы лучше рассмотреть безумно притягательную картину. В этот момент оставленные без внимания пальцы, всё смелее кружившие внутри, задели что-то. Тело будто скрутило изнутри. Юноша непроизвольно дернулся, глухо выдыхая спазм. — Божественно… — сорвалось с шершавых губ. — Ты не хочешь… — Лань Сичень сел, не вынимая пальцев, и застонал в голос, снова задев что-то внутри, — присоединиться? — Не выходи, — прошептал старший, порывисто меняя позу, обнимая за талию, притягивая к себе. Его палец, обжигающий, третий, скользнул внутрь, ниже пальцев эрди, плотнее, сразу глубже, прижимая подушечки к верхней стенке, к самому чувствительному месту. Юный Глава завозился, выстанывая каждый вдох, не в силах вынести ощущения. — Ты всё прекрасно сделал. Теперь просто расслабься, ты слишком напряжён. Чужое движение внутри чувствовалось совсем иначе: ярче, острее. Освободив руки, Лань Сичень снова откинулся на покрывало, отдаваясь во власть дагэ. Как хотел. Как мечтал, даже не догадываясь об этом… Просто ощущать прикосновения, снаружи, внутри, всюду, силу его рук, жар кожи… Младший выгнулся всем телом, насаживаясь глубже. Но этого мало… мало… мало… недостаточно! — Дагэ… — слово с трудом сложилось из двух стонов. — Да? — глухо прозвучало в ответ, движения внутри терпеливо замерли, позволяя вздохнуть. Но вдыхать было решительно не куда, внутренности плескались раскалённой жидкостью. — Пожалуйста… Я хочу тебя… Долгий выдох: — Не спеши. Но пальцы стали активнее, требовательнее, решительнее. А дыхание громче, медленнее, будто под счёт, будто и в могучей груди генерала тоже не осталось место для воздуха, но ему было нужно, зачем-то было нужно сохранять контроль. К демонам подземным контроль! — Дагэ… — Откуда только что взялось? Как уместилось в двух слогах желание, нетерпение, обещание, почти мольба, почти приказ… Нефрит протянул руку, чтобы невесомо коснуться скулы, бегло провести вниз по шее, груди и прессу, вниз, чтобы поймать в ладонь горячее естество. Чужие прикосновения не похожи на свои. Крупный член был влажным и скользким. Юноша сложил пальцы кольцом и несколько раз провёл вдоль, заметно сжимая. Ритм дыхания оборвался стоном. — Повернись. — Лань Сиченю понадобилось несколько секунд, чтобы скоординировать движения перегруженного ощущениями тела. Но когда он сумел перекатиться на бок и встать на четвереньки, поза получилась чётко выверенной, как гимнастическое упражнение. Юноша развёл бёдра, чего уж точно не предусматривала гимнастика. Но генерал неожиданно надавил атлету на крестец и потянул за плечо, усаживая на колени. — Всё ещё слишком напряжён, — прошептал в шею, прижимаясь сзади, притягивая к себе. Идеальная осанка была больше, чем рефлексом. Она была единственно возможной формой существования. Даже сейчас. Особенно сейчас. Он должен… Старший вынул шпильку и осторожно снял гуань юного Главы. Пальцы углубились в шёлк волос, освобождая пряди и массируя кожу. Небеса, Глава Лань давно перестал замечать, как тянула и сковывала вечно идеальная причёска. С тихим стоном он позволил себе опустить голову к груди, расслабив плечи. Не Минцзуэ откинул освобождённые чёрные волны со спины возлюбленного, обнажая её для поцелуев. — Ты не должен. Если не хочешь, я остановлюсь. — Горячее дыхание на позвоночнике заставляло дрожать. Тяжёлое возбуждение упиралось в поясницу, сковывая предвкушением. — Примешь меня? Просто выдох, честное: — Да. Должен лишь одно — быть честным. Младший немного подался вперёд, приподнимаясь, открываясь. Брат притёрся крупной головкой ко входу, крепко обнял, прижимаясь сверху, и с лёгким давлением вошёл. Ощущения ослепили вспышкой молнии. Лань Сичень будто издалека услышал глухой стон, не зная, кому он принадлежал. Обоим? Хотел было толкнуться навстречу, чтобы ускорить нестерпимо медленное проникновение, но брат держал крепко и двигался неспешно, как горный ледник, неумолимо заполняя собой всё. Когда напряжение стало нестерпимо, он отступил, так же медленно, и вернулся. Снова. Каждое неспешное движение чуть меняло направление, будто исследуя, заставляло расплавленные внутренности плескаться от таза к горлу, едва не заливая утративший реальность мозг. Юноша выгнулся в руках брата как тугой лук, в плотном контакте снизу, цепляясь за плечи, шею, ища губы, чтобы больше не гадать. На поцелуй дагэ ответил, прерываясь на короткие низкие стоны, каждый раз потоком искр сбегавшие по позвоночнику. Ледник таял и, наконец, пришёл в движение, срываясь лавиной. Ритм ускорился до безумия, короткие толчки все без исключения достигали цели. Старший обхватил член эрди, не двигая рукой, лишь позволял вбиваться в свой кулак с тем же жёстким ритмом. Этого было достаточно. Этого было слишком много. Раскалённый океан внутри перевернулся и хлынул вверх, снося сознание. В кулаке стало горячо и липко. Через пару глубоких толчков в заходящееся судорогами обжигающее нутро Не Минцзуэ резко вышел, заливая спину любовника перламутровыми вязкими каплями. Едва отдышавшись, Лань Сичень потянулся за прерванным поцелуем. Главе Не снова понадобилось все самообладание опытного заклинателя, чтобы не поддаться на бесхитростную провокацию. Он мягко остановил младшего, чтобы стёреть следы их страсти, и устроившись на боку и прижав к себе вяло сопротивляющегося возлюбленного, укрыл обоих одеялом. Время исчезло. Больше всего на свете юный Глава Лань желал, чтобы так оставалось вечно. Тепло чужого — родного тела, бесконечная нега могучих объятий. Самое желанное на свете ощущение. Но мысли, едва к телу вернулась возможность их производить, неумолимо и тревожно побежали в будущее. Наконец, юноша выбрался из кольца утративших бдительность рук, сел на кровати, наощупь пытаясь найти то ли гуань, то ли штаны. Забытая лента так и валялась посреди комнаты. — Куда? — вяло потянулся брат. — Нам нужно принять омовение и разойтись по своим спальням. Нельзя получить всё сразу. Сегодня они и так взяли у судьбы больше, чем могли надеяться когда-либо получить. Нужно позаботиться о репутации. Теперь этот меч будет вечно занесён над ними. — Неплохая идея. На утро. — Не Минцзуэ безапелляционно сгрёб брата обратно, в тепло смятой постели. — Нет, даже не думай уйти. Сегодня ты проснёшься в моих объятиях. А то вдруг опять решишь чего-нибудь забыть.