Пепел и хвоя

*** Если бы не та толстая игла со стимулятором, которую спасенная докторша с размаху всадила ей прямо в здоровый участок бедра еще там, на месте стычки, русская выскочка точно бы сдохла. Сдохла бы от болевого шока или просто истекла кровью по дороге. Действие препарата притупило агонию, превратив ногу в тяжелое, пульсирующее свинцом полено, но тряска на наспех сколоченных носилках всё равно выбивала из груди хриплые вдохи. Каждый шаг несущих её повстанцев отдавался в бедре вспышкой ослепительно-белого света. Но куда сильнее пульсирующего в ноге свинца выбешивал тот, кто топал впереди отряда. Командир. «Малолетка?» — мысленно огрызнулась Юля, стискивая зубы от очередного толчка носилок. «А тебе самому-то сколько, батя? Сорок? Полтинник? Ну да, седина в волосах, морщины суровые, взгляд побитой жизнью собаки. И что теперь, в ножки тебе кланяться? У нас в Питере такие самоуверенные первыми в Обводном канале всплывали. Героиня... Да сдалось мне твое геройство! Голая математика, придурок: сдохла бы врачиха в той яме — кто бы нас дальше штопал? Ты, что ли, клоун ряженый, со своей инопланетной дурой наперевес? Подорожник бы мне к ране прикладывал?» И этот тон... Этот властный, не терпящий возражений лай надзирателя. Сквозь полуприкрытые веки, слизывая с прокушенной губы соленый пот, Юлия с жгучей, первобытной ненавистью сверлила его спину. Типичная форма Гражданской Обороны — темно-синяя, из плотной ткани с кевларовыми вставками, тяжелые черные берцы. На поясе болтался электродубинал — «демократизатор», от одного вида которого у русской дернулась щека. Кобура с табельным оружием, скорее всего это 9-мм пистолет Heckler & Koch USP Match. В руках он уверенно держал импульсную винтовку. А вместо безликой маски с противогазом — уставшее, заросшее темной щетиной лицо взрослого мужика. Глубокие морщины, жесткая линия челюсти и тяжелый, цепкий взгляд серо-зеленых глаз. «ГОшник. Мусор». — Зло пронеслось в голове питерской девчонки. «Обычный цепной пес Альянса. Сколько раз такие вот мрази в масках забивали людей парализующими дубинками насмерть? Просто так, за косой взгляд, за то, что не так встал, не туда пошел, не слишком радостно посмотрел на патруль. А этот черт откуда взялся? Снял маску, нацепил поверх формы повстанческую повязку и теперь строит из себя героя-освободителя? Какого хрена они вообще ему подчиняются? Лицемерный ублюдок». Шагающий Барни тем временем тоже был далек от внутреннего покоя. Адреналин после стычки с муравьиными львами медленно отпускал, оставляя после себя глухое, вязкое раздражение. Калхаун до хруста сжимал рукоять оружия, то и дело сканируя горизонт через прицел. Он всё ещё злился. Злился на себя за то, что недоглядел. Злился на эту беженку за её безрассудную, суицидальную наглость. «Идиотка, — мрачно думал он, машинально переступая через поваленный ствол и прислушиваясь к звукам пустоши. — Думает, это всё игры? Секундой позже — и я бы соскребал её потроха с песка вместе с доктором. Ненавижу, когда гражданские включают героев. Мне только мертвых девчонок на совести не хватало для полного счастья». — Калхаун, — поравнялся с ним один из бойцов, тяжело дыша. На плече у него болтался дробовик, а на лбу блестели капли пота. — Парни выдыхаются. Носилки тяжелые, а по этой грязи вообще как по болоту идем. Может, привал минут на десять? Миллер заодно раненную проверит, кровит она всё-таки прилично. Барни бросил короткий, настороженный взгляд на серое небо, затем обернулся, мазнув глазами по процессии. — Отставить привал, — жестко отрезал он, не сбавляя шага. — Мы на открытой местности. Если патруль накинет сюда сканнеры или, не дай бог, штурмовик — ляжем все, и никакие носилки уже не понадобятся. Терпите. — Понял, — кивнул повстанец, но не отстал. — Слушай, а она ведь молодец, а? — он мотнул головой назад, в сторону носилок. — Я уж думал, Миллер кранты, когда песок поехал. А девчонка-то как Стража обвела! Дезориентировала тварь в самый нужный момент. Если бы не она, мы бы этого бронированного урода еще хрен знает сколько мочили, весь боезапас бы всадили. Рисковая. Барни только мрачно хмыкнул, не сводя глаз с горизонта. Но в глубине души, сквозь пелену раздражения, он понимал: парень прав. Чуткие к малейшей вибрации муравьиные львы, а тем более Страж — это не те противники, на которых прут в лоб. Сунься Калхаун в тот овраг сам, со всем своим тяжелым железом — и Страж среагировал бы на грохот мгновенно. Эта махина просто нахлобучила бы его одним ударом с разбега, вкатала бы в песок. Сам Барни, возможно, и выжил бы — броня и старые рефлексы помогли бы пережить удар, — но доктора тварь убила бы следом, даже не заметив. Эта девчонка со своей суицидальной прытью действительно перевернула весь расклад. Но Калхаун тут же зло оборвал себя, безжалостно давя эту мысль. Какого черта он ищет ей оправдания? Если бы эта ненормальная не бросилась ему под руку там, наверху, если бы не заставила потерять драгоценные секунды на пререкания у края обрыва, он успел бы спуститься и выдернуть Миллер быстро и тихо! Всё закончилось бы нормально, без Стража, без этой чертовой мясорубки и пролитой крови, не устрой она этот цирк с неподчинением. — Рисковая, — сквозь зубы огрызнулся Барни, передернув плечами. Одобрения в его голосе не было ни на грамм. — Еще раз так рискнет — я её сам к дереву привяжу, чтобы под пули не лезла и других не подставляла. Ладно, хватит. Смотрите в оба. Через пару часов изматывающего марш-броска по серым пустошам отряд наконец устроил привал. Они укрылись в подвале наполовину обвалившейся водонапорной башни, надежно скрытом от глаз патрулей. В подвале было тесно, измученные беженцы ютились как могли. Кто-то из них смотрел на раненую девушку с искренним сочувствием, а кто-то из тертых повстанцев, сидевших у импровизированного костра, лишь тихо хмыкнул, оценивая её показную упертость — всю дорогу Юля не проронила ни звука. Ее аккуратно сгрузили на кучу старых матрасов в углу подвала. Лицо — бледное как полотно, по лбу катятся градины липкого пота, но взгляд всё такой же — колючий, готовый вцепиться в горло. Доктор тут же опустилась перед ней на колени, возвращая раненую в ногу девушку в реальность звяканьем походной аптечки. — Так, слушай меня, — тихо, но твердо сказала врач, разрезая штанину вокруг раны. — Жгут мы снимем. Кровотечение почти остановилось, но рана грязная. Придется чистить и шить. Морфина у нас мало, так что будет больно. Очень. Она протянула ей свернутый в тугой валик кусок плотного брезента. — Держи. Юлия молча вырвала его из рук женщины, сунула в зубы и отвернулась к стене, намертво вцепившись грязными, перепачканными в собственной крови пальцами в края матраса. Броня оставалась на месте, даже когда тело отказывалось подчиняться. Врач сработала быстро, но безжалостно. Сначала щедрая струя антисептика, от которой ногу словно окатило кипятком. Юля зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли красные круги. Затем лязгнул металл пинцета — доктор вытаскивала осколки камня и грязь из разорванного мяса. Когда игла с хрустом пробила кожу, стягивая края раны, русоволосая девчонка издала глухое, утробное рычание сквозь стиснутые зубы. Тело выгнулось дугой, пальцы до треска сжали ткань матраса, но она не закричала. Наконец, доктор затянула последний узел, щелкнула ножницами, отсекая нить, и устало вытерла лоб тыльной стороной ладони. — Всё, всё... Сейчас наложим повязку. Ты молодец. Очень сильная. В голосе женщины зазвучала та самая теплая, удушливая материнская жалость. Для питерской это было хуже любой боли. Она с силой выплюнула прокушенный, влажный от слюны брезент на грязный бетонный пол. — Док, — прохрипела она, тяжело дыша и пытаясь сглотнуть вязкую сухость во рту. — Убери эту жалость с лица. Сшила всё обратно — и отвали. Твое «молодец» на хлеб не намажешь. Врач осеклась, растерянно моргнув. Среди беженцев повисла неловкая тишина, кто-то в тени снова усмехнулся. Но Барни, сидевший у противоположной стены и слышавший всё от первого до последнего слова, терпеть этот цирк не стал. Бывший ГОшник тяжело поднялся. Закинув оружие на плечо он подошел к матрасу, на котором лежала не девушка, а казалось бы злобный взъерошенный енот. Юля внутренне подобралась, но на бледное, блестящее от пота лицо упрямо натянула кривую, вызывающую ухмылку. «Чего тебе надо, мусор?» — зло подумала она, снизу вверх глядя на его униформу ГО. — Чего уставился, командир? — выплюнула она. — Штраф за переход оврага в неположенном месте выпишешь, или... — Рот закрой, — оборвал её Барни. Его голос прозвучал без крика, настолько тихо и мертво, что слова действительно застряли у девушки в горле. Так не говорят в гневе — так говорят, когда хотят раздавить. Он навис над ней, одарив тяжелым, непроницаемым взглядом человека, который видел слишком много смертей, чтобы впечатляться чужими выебонами. — Ну и ну. Просто посмотрите на нее, — медленно, с ледяным презрением произнес он, не сводя глаз с ее подрагивающих губ. — Прямые приказы мы не слушаем. Строим из себя бессмертную героиню. Лучше всех всё знаем, да? И главное — скалимся на тех, кто тащит тебя на своем горбу через эту грязь. Юля инстинктивно дернулась, попытавшись приподняться на локтях, чтобы не казаться такой жалкой и уязвимой, но боль тут же прошила ногу раскаленным прутом, заставив ее со свистом втянуть воздух сквозь стиснутые зубы. Она со стуком откинулась обратно, тяжело дыша. «Да бля-я, ну что за пиздец… — задыхаясь от пульсирующего в бедре огня и накатившей слабости, в отчаянии подумала она. — Нарисовался дядя на мою голову, лекции он мне тут читает. Психолог, сука, выискался. Черт, как же не вовремя эта ебучая нога отказала…» Сквозь мутную пелену боли она метнула злой, затравленный взгляд на замерших поодаль повстанцев, а затем снова вперилась в своего мучителя. «Решил перед своими шестерками покрасоваться? Показать, кто тут альфа-самец в стае? Самоутверждаешься за мой счет, потому что я единственная, кто не заглядывает тебе в рот с щенячьем восторгом? Конечно, мусора только так и умеют. На публику-то мы играть мастера, особенно когда подранок встать не может и в рожу тебе харкнуть.» Барни даже не шелохнулся. Он чуть склонился, упираясь руками в колени, чтобы его лицо оказалось ближе к ней. — Я насмотрелся на таких, как ты, девочка. Выживальщицы-одиночки с огромным гонором, — процедил он, и в его голосе лязгнула безжалостная сталь. — Думаешь, ты тут самая хитрая? Думаешь, если нацепишь эту кривую ухмылку, будешь хамить напропалую и плеваться ядом во все стороны, то будешь выглядеть круто? И никто не увидит, как тебе на самом деле хреново? Он выдержал паузу, позволяя каждому слову впитаться. — Думаешь, никто не замечает, как тебя трясет от страха и боли? Твоя показная агрессия — это дешевый дворовый спектакль. И здесь он никого не впечатляет. Твои понты не делают тебя сильной. Они просто делают тебя проблемой, из-за которой в следующий раз могут погибнуть мои люди. Питерская набрала в грудь воздуха, чтобы выдать очередную колкость, но врач, на секунду оцепеневшая от такой безжалостной прямоты, резко вклинилась между ними, защищая свою пациентку. — Что вы делаете?! Оставьте ее в покое! — возмутилась женщина, попытавшись отстранить Барни. — Она же ранена! И если бы не она там, в овраге, Страж разорвал бы меня на куски! Но Барни даже не моргнул. Он смотрел сквозь доктора, намертво приковав взгляд к русоволосой девушке. — Раз тебе так нравится играть, девочка, давай доведем твою игру до конца. Он медленно, демонстративно опустил тяжелую ладонь на кобуру. В повисшей тишине сухой щелчок отстегнутого кожаного клапана прозвучал оглушительно громко. Врач ахнула и отшатнулась. Ни капли блефа. Никакой воспитательной театральности. Только тяжелая, мрачная решимость уставшего человека. — Я могу пустить тебе пулю в лоб прямо сейчас, и на этом все закончится, — его голос стал еще тише. — Спишем на несовместимые с жизнью ранения. Тебе больше не придется терпеть боль и корчить из себя героиню. А моим парням не придется надрывать спины, таща кусок мяса, который умеет только хамить и плевать им в лицо. Закопаем здесь и пойдем дальше налегке. Одна пуля — и никаких проблем для отряда. Он замер, не сводя с нее темного, жестокого взгляда, в котором сейчас отражалась вся беспощадность этого нового мира. — Ну что? Заканчиваем? Одно твое слово или кивок — и я нажму на спуск. «Выстрелит? Серьезно? — первая мысль по привычке ощетинилась ядовитым сарказмом. — Да ладно, пугач картонный. Повстанцам такие зверства по штатному расписанию не положены. Давай, жми, посмотрим. Погоди-ка. А если серьезно?» Ухмылка медленно сползла с лица Юли. Она всмотрелась в его глаза, и весь внутренний стёб вдруг осыпался трухой. Взгляд человека, который слишком долго носил униформу ГО и видел столько грязи, что грань между хорошим и плохим для него давно стерлась. В его глазах не было ни показушной злости, ни садистского азарта — только глухая, выгоревшая пустота. «А ведь шлепнет, — с пугающей, ледяной ясностью осознала питерская. — Для него это не убийство. Это устранение проблемы. Мы в пустошах. Раненый балласт, который треплет нервы медику и подрывает дисциплину — это прямая угроза выживанию группы. Ему действительно проще пустить мне пулю в лоб прямо сейчас». Она не боялась его до дрожи в коленях, нет. Но что-то в его спокойной, обыденной готовности нажать на курок насторожило ее настолько, что инстинкт самосохранения наконец-то переборол гордость. Питерская судорожно сглотнула пересохшим горлом. Пальцы, добела сжимавшие край матраса, чуть расслабились. Она промолчала, не смея отвести взгляд от его руки на оружии. Просто решила, что проверять его блеф сейчас — слишком тупая идея даже для неё. Барни выдержал паузу, позволяя давящей тишине сделать свое дело, затем убрал руку с оружия и коротко кивнул: — Вот так-то лучше. А теперь лежи тихо и дай доктору закончить работу. Он развернулся и, тяжело ступая по выщербленному бетону, направился обратно к своему месту у стены. Врач, всё ещё тяжело дыша от возмущения, бросила ему в спину испепеляющий взгляд. — Псих, — одними губами прошептала она, но вслух спорить не рискнула. Поправив сбившуюся прядь волос, женщина повернулась к пациентке, разматывая стерильный бинт. — Всё, девочка. Потерпи, сейчас забинтую. Юля лежала неподвижно, стиснув зубы. Сердце тяжело бухало о ребра, отдаваясь пульсацией в горле, а в ушах стоял гулкий шум собственной крови. Боль в растерзанной ноге никуда не делась, но теперь её приглушило ледяное, жестокое отрезвление. Она молча позволяла врачу туго перебинтовывать бедро, не дергаясь и не издав больше ни звука. Вся ее ядовитая энергия на время отступила, оставив после себя лишь звенящую, опустошающую усталость. Барни невозмутимо проверил затвор винтовки и прислонил ее к стене. Один из матерых повстанцев, сидевший у костра, молча протянул ему помятую металлическую флягу и едва заметно, одобрительно кивнул. Они оба прекрасно понимали, что сейчас произошло. Никто в здравом уме не стал бы тратить дефицитные патроны на девчонку, спасшую их единственного медика. Ей просто вправили мозги единственным доступным и понятным в этом дерьмовом мире способом — шоковой терапией. Бывший ГОшник сделал глоток теплой, отдающей металлом воды, вытер губы тыльной стороной ладони и бросил короткий, оценивающий взгляд в угол подвала. Русская больше не огрызалась. Когда доктор закончила работу и заботливо, как-то по-домашнему укрыла ее чьей-то потертой курткой, девчонка не стала ее скидывать или цедить сквозь зубы новые колкости. Она лишь обессиленно откинула голову на грязный матрас. Да, он её уделал. На какую-то долю секунды этот мрачный мужик заставил питерскую поверить, что сейчас пуля снесет ей половину головы, и всё действительно закончится прямо здесь. Заставил заткнуться и почувствовать себя тем, кем она сейчас и была — раненой, зависимой от других девчонкой на грязном матрасе. Но если этот самоуверенный американский черт с пушкой решил, что один щелчок кобуры заставит её сломаться и расплакаться от благодарности за сохраненную жизнь, то он крупно просчитался. Там, в стылых питерских парадных и промерзших подвалах сектора распределения, где каждый день был игрой в русскую рулетку с патрулями, она усвоила одно железное правило. Заткнуться и дать заднюю, когда тебе прямо в лоб смотрит заряженный ствол — это не трусость. Мертвые не кусаются. А вот проглотить такое унижение, внутренне согласиться с ролью покорной овцы — это уже слабость, за которой всегда следует смерть. И спускать этому ублюдку его спектакль с кобурой она не собиралась. Сквозь слипающиеся веки, тяжело и хрипло дыша через нос, Юлия сверлила фигуру Барни у противоположной стены. Ее взгляд был тяжелым, колючим, как битое бутылочное стекло. Она намертво, фотографически впечатывала в память каждую черту. Холодный разворот широких плеч, седеющую щетину, жесткий профиль и, главное, эту ненавистную, въевшуюся в печенки униформу ГО. Она выжигала его образ на подкорке. Запоминала не от страха. Питерская мысленно пообещала себе, что выживет хотя бы ради того, чтобы превратить жизнь этого ублюдка в сущий ад.