Пепел и хвоя

*** Юлия была осторожна, но её репутация всё равно копилась в архивах Альянса. Она не была террористкой, но в её цеху постоянно ломались камеры, а пайки таинственным образом распределялись в обход надсмотрщиков. Никаких прямых улик, только косвенные. Местный куратор ГО решил не возиться с «проблемным элементом», который постоянно ходит по краю, но не дает повода для расстрела. Ей просто выписали билет в один конец — административный перевод в Сити-17. Там, под боком у Цитадели, дисциплина была железной. Поезд лязгнул пневматическими тормозами, и вагоны содрогнулись. Металлический голос из хрипящих динамиков объявил о прибытии. Питерская девчонка подхватила свой тощий стандартный чемоданчик, в котором не было ничего, кроме запасной робы гражданина, куска мыла и нескольких пайков. На перроне пахло сыростью и пугающей стерильностью. Огромный экран над вокзальной площадью транслировал приторно-вежливое лицо доктора Брина: «Добро пожаловать. Добро пожаловать в Сити-17…» Юля криво усмехнулась, привычно проведя языком по пустой лунке на месте выбитого зуба. — Ага. Самое безопасное место на Земле. Как же, — прошептала она себе под нос. Здесь всё было иначе. Если в её старом промышленном секторе патрульные ГО были просто жестокими, фрустрированными садистами, с которыми она привыкла огрызаться, то в Сити-17 они казались бездушными механизмами. Их белые маски-противогазы холодно блестели в тусклом свете вокзала, а движения были выверенными и механическими. Жужжащий визор-сканнер спикировал прямо ей в лицо, ослепив резкой белой вспышкой. Русская даже не отшатнулась — только процедила сквозь зубы привычный мат, прищурилась и покрепче перехватила ручку чемодана. — Гражданка, продолжайте движение. Задержка потока карается штрафными очками, — искаженно произнес патрульный, преграждая путь искрящейся электродубинкой. — Уже бегу, командир. Аж пятки сверкают, — сухо бросила она, опустив взгляд ровно настолько, чтобы не спровоцировать удар, но и не выглядеть покорной, после чего слилась с серой толпой переселенцев. У турникета путь ей преградил рослый сотрудник ГО. Рядом с ним на полу лежала пустая алюминиевая банка. — Подними банку, — искаженным механическим голосом скомандовал ГОшник. Обычный гражданин покорно бы поднял. Дурак-повстанец кинул бы банку в маску и получил бы дубинкой по лицу. Юлия не относилась ни к тем, ни к другим. Она знала границы. Она остановилась, смерила ГОшника фирменным, тяжелым взглядом. Вздохнула с такой показательной усталостью, будто ей поручили передвинуть гору. Медленно наклонилась, подняла банку двумя пальцами, словно это была дохлая крыса. Подошла к мусорке и аккуратно поставила банку на самый край урны. Одно дуновение ветра — и она упадет обратно. — Чистота — залог здоровья, командир, — бросила она тихо, с ядовитой полуулыбкой, и, не дожидаясь реакции, скользнула через турникет. Банка с легким звяканьем упала на асфальт под ноги опешившему ГОшнику. Патрульный дернулся к ней, но питерская уже затерялась в толпе граждан в синих робах. Они думали, что сослали ее сюда, чтобы сломать. Но они не знали, что ломать больше нечего. Здесь, в сердце Альянса, среди тотального контроля, она будет делать то, что умеет лучше всего. Выживать. Саботировать. И портить им кровь. Когда она вышла из здания вокзала на площадь, у неё перехватило дыхание. Цитадель возвышалась над городом, уходя в самые свинцовые облака. Это было чудовищное, подавляющее сооружение. Девчонка смотрела на эту черную монолитную башню, и внутри у неё всё сжалось от холодного, липкого осознания. Здесь, под самым носом у Администратора и элиты Альянса, дисциплина действительно была железной. Её привычные фокусы здесь не пройдут. В Сити-17 за такое не бьют по лицу. За такое отправляют в Нова Проспект, откуда люди возвращаются сталкерами — изуродованными киборгами-рабами. Ей предстояло заново выстраивать свою жизнь. Получить назначение в жилблок, найти работу на новых заводах, вычислить, кто из соседей стукач, а с кем можно вести бартер. И главное — её золотое правило оставалось в силе. Никаких привязанностей. Никаких слабостей. В тени Цитадели доверие было непозволительной роскошью, которая убивала быстрее, чем пуля патрульного. *** Она не ушла в Сопротивление красиво. Не было никаких пафосных клятв в полуподвалах, никто не вручал ей потертый автомат под торжественную музыку, и уж тем более русская девушка не собиралась бегать по канализациям, как крыса, отстреливаясь от патрулей. Пусть в героев играют идиоты, которым не жалко свои зубы и ребра. Ее вербовка началась с банальной жадности и сломанного радиоприемника, который один из грузчиков на смене никак не мог починить. Питерская вырвала хрипящий кусок пластика из его рук, обозвала криворуким бабуином и вернула на следующий день идеально работающую вещь. Взамен она потребовала две банки тушенки. Слух разошелся быстро, но шепотом. Вскоре к ней в каморку за бойлерной начали приносить вещи посложнее. Искрящие батареи ГО, украденные сканеры, рации, таймеры. Юля была паяльщиком от бога. Когда она брала в руки разогретый паяльник, ее грубоватые, вечно спрятанные за сарказмом манеры исчезали. Движения становились ювелирными, хирургически точными. Запах плавящейся канифоли и припоя действовал на нее как успокоительное. Она нигде этому не училась официально. Это мастерство было наследием прошлого. Памятью о теплых, больших руках, которые когда-то накрывали ее ладони, направляя жало паяльника к контактам на плате. Памятью о смехе и мягком голосе, который хвалил ее за первый собранный усилитель. Юлия никогда, ни при ком не говорила о том, кто именно ее этому научил. Воспоминания об этом человеке были наглухо заперты в самом темном углу ее разума. Потому что когда его забрала машина Альянса, когда он просто исчез, превратившись в еще одну безымянную жертву режима, внутри русоволосой девушки что-то с оглушительным хрустом сломалось окончательно. С тех пор она чинила механизмы. Потому что механизмы поддавались ремонту, в отличие от людей. Сопротивление забрало ее к себе незаметно, просто завалив работой. Ей приносили схемы, спертые из патрульных машин, перепрошивали через нее чипы доступа. Единственной проблемой был язык. Большая часть старых чертежей и новых альянсовских мануалов пестрела английскими терминами, а питерский словарный запас ограничивался фразами «хэндс ап» и «фак ю». Тогда к ней приставили куратора. Марк, стопроцентный американец, сухонький мужичок с вечно сползающими на нос очками, в прошлой жизни был каким-то переводчиком или лингвистом. Теперь он сидел в ее каморке, переоборудованную под небольшую мастерскую и методично вдалбливал в ее упрямую русскую голову английские технические термины. — Джулия, ну посмотри внимательно, — вздыхал Марк, тыкая узким пальцем в засаленный чертеж. — «Circuit». Цепь. Контур. Ты произносишь это как «циркут». Это звучит ужасно. «Джулия». От этого мягкого, тягучего американского «Дж» в начале её питерскую душу каждый раз выворачивало наизнанку. — Да мне плевать, как оно звучит, Маркуша, — огрызалась девушка, мстительно коверкая его имя на русский манер. Она даже не оторвала взгляда от микросхемы, ювелирно нанося каплю припоя. — Во-первых, для тебя я Юля. Ю-ля. Никаких «Джулий». А во-вторых, главное, что если я этот твой «циркут» замкну не туда, мы с тобой разлетимся по всей каморке. — «Capacitor», — терпеливо, привычно пропуская её возмущения мимо ушей, продолжал американец. — Конденсатор. Повтори. Кэ-пэ-си-тор. — Капа... Капаситор. Господи, какой дебил придумывал эти слова? Почему нельзя было назвать его просто хреновиной, которая накапливает ток? — Потому что язык требует точности, Джулия. А у тебя произношение такое, будто ты жуешь гравий. От этого очередного «Джулия» в голове питерской привычно взорвалась маленькая бомба комичного раздражения. «Джулия... Твою ж налево! — мысленно фыркнула она, едва сдерживая желание закатить глаза к потолку. — Тупые американцы со своим тупым, негнущимся языком! Ну неужели так сложно произнести нормально: Ю-ля? Два простейших слога! Нет, у них, видимо, челюсть вывихнется, если они свою дурацкую „Дж“ везде не всунут. „Джулия“... Звучит как кличка стриженого пуделя или имя тупой блондинки из дешевого мыльного сериала». — Я сейчас тебе этот капаситор в ухо засуну, лингвист недоделанный, — беззлобно буркнула она, сдувая дым от канифоли. — Давай дальше. Что там написано про напряжение? Она ругалась, язвила, намеренно коверкала слова, но училась с пугающей скоростью. Марк видел, как за этой стеной грубости скрывается острый, жадный до знаний ум. И еще он видел, как дрожат ее пальцы, когда она на секунду замирает, глядя на пустую пайку, словно вспоминая кого-то, кого больше нет. В такие моменты он замолкал, позволяя ей вынырнуть из своих темных мыслей, и просто подкладывал следующую схему. Хотя русская выскочка и обожала свою полутемную каморку, где пахло канифолью и жженой изоляцией, у ее любви к одиночеству был свой жесткий лимит. Она могла просидеть над расковырянной микросхемой пять, семь, десять часов кряду, хирургически точно орудуя паяльником и пинцетом, наслаждаясь тишиной, которую нарушало лишь гудение трансформатора. Но потом всегда наступал момент, когда бетонные стены начинали на нее давить. Сказывалась травма первых лет после штормов. Подвалы и бункеры ассоциировались у нее с мышеловкой, в которой люди сидели и покорно ждали, пока за ними придут. Девушка физически не могла долго находиться в четырех стенах. Ей требовался воздух. Ей требовалось пространство, где взгляд не упирался бы в облупившуюся краску через два метра. Ей нужна была иллюзия свободы. В такие моменты она молча выдергивала вилку паяльника из розетки, накидывала свою потертую штормовку и уходила. Марк и другие повстанцы знали: если Юля встала из-за стола с остановившимся, стеклянным взглядом — лучше не задавать вопросов и просто уйти с дороги. Она выбиралась наверх, избегая улиц с их камерами и сканерами. Использовала старые пожарные лестницы, провалы в перекрытиях заброшенных домов, технические шахты — и выходила на крыши Сити-17. Здесь, под вечно свинцовым, разрезанным черными кабелями небом, дул холодный ветер. Он выветривал из легких токсичный дым свинцового припоя, а из головы — паранойю. Юлия подходила к самому краю парапета, смотрела на возвышающуюся вдали уродливую иглу Цитадели и жадно, полной грудью вдыхала сырой воздух. Именно здесь, на продуваемых ветрами крышах, она доставала из внутреннего кармана свой второй, скрытый от большинства повстанцев талант. Тяжелый, черный, идеально смазанный 9-миллиметровый пистолет ГО, вытащенный из кобуры мертвого патрульного еще полгода назад. Девчонка не просто умела стрелять. Она владела оружием так же хладнокровно и филигранно, как и паяльником. Этому ее научил мертвый, выстывший Петербург, когда Альянс только устанавливал свои порядки, и на улицах царил закон джунглей. В Питере, чтобы отстоять свой паек или кусок теплой одежды у мародеров и одичавших от голода бывших соседей, мало было просто иметь пушку. Нужно было уметь убивать без колебаний, не закрывая глаз и не дергая спуск. Она не бегала с автоматом по переулкам, строя из себя героиню боевика, но если дело доходило до стрельбы — девчонка из Питера превращалась в машину. Стоя на крыше, она привычным, доведенным до автоматизма движением сбрасывала магазин, проверяла патронник, вскидывала пистолет. Стойка была идеальной — чуть согнутые колени, жесткий, но не зажатый хват, корпус подан вперед. Она целилась в далекий шпиль телебашни, плавно выбирая свободный ход спускового крючка, ловя тот самый момент идеального баланса, когда мушка застывает в прорези целика. «Щелк». Ударник вхолостую бил по бойку. Ей не нужно было тратить драгоценные патроны, чтобы чувствовать уверенность. Тяжесть вороненой стали в руке давала ей то самое чувство контроля над своей жизнью, которое у нее забрали. Там, внизу, она была винтиком, механиком. А здесь, с оружием в руках, чувствуя кожей холодный ветер, она снова была живой. Опасной, зубастой и свободной. Постояв так минут двадцать, остыв и проветрив мозги, Юля ставила пистолет на предохранитель, прятала его за пазуху и спускалась обратно в свое подземелье. К схемам, Марку и сломанному английскому. До следующего приступа клаустрофобии.