Даже если я буду...?

***

Вот смотришь ты на человека, а в голову приходят дурацкие мысли о нём: «Какой милашка»; «Хочу обнять его»; «Какие у него густые волосы… вот бы провести вдоль них пальцами, расчесать эти непослушные пряди… а потом схватить за затылок и…!» Ещё и сердце начинает биться как-то быстрее, и в груди неспокойно, и… Бывало же у вас такое? А вот у Лу Гуана последние несколько лет такие мысли стабильно приходят и вводят его в ступор. Не жизнь, а американские горки. Нетрудно угадать, при виде кого этот вечно спокойный и рациональный кот теряет голову. В один прекрасный вечер Лу по обыденности сидел на диване с книжкой. Со стороны ничего необычного с ним не происходило, но внутри шла борьба. Бедной книжке доставалось больше всего, ведь её обложка застряла в пальцах-тисках, что с каждой секундой все сильне и сильнее сдавливали её… «Так, это просто Сяоши. Просто. Сяоши. Глупый Сяоши». Но весь настрой сразу сбивала случайная мысль об улыбке или теле Чэна. Ведь к ним так хочется прикоснуться, хочется обнять и не отпускать. А может, и целовать-целовать-целовать… «Успокойся! Он уже твой… Милашка!» И в этот момент хотелось как-то по-детски заёрзать на кресле, радостно замахать руками и уплести любимого в объятия. Уткнуться носом в шею и вдыхать его запах. Забраться с ним под одеялко и просто лежать в тишине. Да Лу Гуан сейчас от этих фантазий помрет! И так весь вечер. Перебить мысли о Чэне могла только Элизабет. Но, в отличие от Сяоши, Элизабет в ответ на ласку или любовь смотрела на Гуана, как на сумасшедшего, и недовольно виляла хвостом, стоило кому-либо сесть к ней ближе, чем на расстоянии десяти сантиметров… В общем, пока Лу придавался мыслям о своём парне, а также об обыденном и вездесущем, о бренности бытия и о страданиях сердца, Сяоши готовил для них ужин. Как только еда была готова, Чэн вышел из кухни, довольный, как слон, и гордо заявил, смотря на Лу и уперев руки в бока: — Я закончил! И это даже не отрава! Гуан немного вздрогнул от неожиданного появления Чэна, который прервал его размышления, и уставился на него, как на что-то неземное, с глазами полными обожания (как бы тщательно Лу не старался это скрыть)… В пылу монолога Сяоши о том, каких усилий ему стоило приготовить этот фантастический, замечательный, неподражаемый ужин, достойный звёзд Мишлен, взгляд Гуана остановился на губах Чена… «Какие же они у него мягкие», — пробежала влюбленная мысль у Лу. Чтобы хоть как-то сохранить самоконтроль, Гуан сжал ледяные пальцы и совсем капельку прикусил губу. Чэн ближе к концу своего самопиара наконец заметил, что что-то не так. Как-то подозрительно тихо. Да и чувство, что за тобой уж больно пристально наблюдают… Взглянув на Гуана, Сяоши заметил, что тот смотрел ему не в глаза, а куда-то чуть ниже… Сяоши сразу же замолчал и удивлённо уставился на Лу в ответ. Повисла мягкая тишина, нарушаемая вздохом Элизабет, которая лежала на диване и с привычным недовольством наблюдала за всей сценой. Первым тишину нарушил Гуан, который неожиданно выпалил: — Я люблю тебя и хочу поцеловать… — произнеся эти слова непроизвольно, Лу сразу понял, что натворил, и его уши и шея тотчас покраснели от смущения. Желая хоть как-то скрыть свой румянец, Лу резко отвернулся, зажмурив глаза. А потом и вовсе спрятал лицо за ладонями, мечтая о портале сквозь землю на другой конец планеты. Ляпнуть такое, ну надо ж так постараться! В голове не было ничего, кроме исчерпывающего желания отмотать время назад. И Лу уже был готов нарушить все законы мироздания, все правила, которые сам же и ввел, но вдруг чья-то — несложно догадаться чья — рука легла ему на плечо. Осторожно погладила. Сяошка — его дорогой Сяошка — нежно, но настойчиво обхватил запястья Лу Гуана. — А я тебя больше люблю, дурашка, — расплываясь в улыбке, тихо и как-то сокровенно прошептал Сяоши. Лу Гуан попытался хоть что-то возразить, но все его попытки успехом не увенчались, и он сдался, поддаваясь обаятельным чарам Сяоши. Черныш между тем тихонечко наклонился, чмокнул в губы и, тыкнув пальцем в нос, сказал: — А теперь бегом есть мое лучшее блюдо Голливуда. Я что, зря рецепт нашел? Ты только вдумайся: прожаренная до золотистой корочки курица… Но Лу Гуан уже как-то не слишком вслушивался. На душе было хорошо и наконец спокойно.