Мои невесты

— Игор, где Виктор? — спустившись в подвал замка, осведомляюсь я у моего исполнительного и верного увечного (навечно увечного, каков каламбур!) урода, застав его там за работой, волокущим какой-то шланг, видимо выполнявшим очередное поручение преступного учёного, получившего благодаря мне возможность заняться своими кощунственными экспериментами. — Я не нашёл нашего доброго доктора в лаборатории. — Порой его омерзительная внешность чертовски меня раздражает, однако справедливость требует признать, что, несмотря на отталкивающую наружность, горб и хромоту, он близок к идеалу слуги и нужен мне. Но всё же жаль, что я не обладаю способностью сделать из него что-то, хотя бы немного более сносное на вид, но кто может иметь всё? Даже Сатана не всемогущ. — Он занят разделкой трупов, Хозяин, — неловко склонившись, изображая что-то, долженствующее означать верноподданнический поклон, гадко ухмыляется в ответ на мой вопрос горбун, в сравнении с которым Квазимодо из романа Гюго мог почесться неотразимым красавцем, скаля свои чёрные, гнилые зубы. Я невольно морщусь от этого отвратительного зрелища. — Чтобы не тащить ненужное наверх, мы теперь отвели для этой цели помещение в подсобных строениях на замковом дворе, — сообщает он мне о произведённой гробокопателями рационализации труда. — Снова разделка? — Да, снова, Хозяин, — издаёт удручённый вздох урод, желая угадать моё настроение и совпасть с ним своими реакциями. — Добрый доктор всё никак не может собрать весь подходящий ему, необходимый для его работы материал, и нам приходится опять и опять посещать все окрестные кладбища, как ближние, так и дальние, и разорять свежие могилы в поисках нужных тел. При этом весёлом сообщении я не могу не улыбнуться. — Сколько времени вы уже занимаетесь этим милым делом, Игор? Если не ошибаюсь, уже пятый месяц на исходе? Горбун молча утвердительно поклонился, беспомощно разведя руками, без слов выражая этим жестом, что не в его силах повлиять на ситуацию и ускорить процесс. — Какую по счёту яму роют двэрги для закапывания добытого на кладбищах и отбракованного добрым доктором «добра»? Когда, наконец, он займётся творением? Созиданием? Созданием целого из частей, а не разбиранием мертвецов на составные детали? — Этого я не знаю, Хозяин, — виноватым голосом отвечает урод. — Впрочем, надо набраться терпения. Для обещанного мне Виктором торжества науки над Богом мы ждём не так уж долго, — говорю я. — Хотя мы можем дождаться до того, что пока что безропотно терпящие эти научные раскопки-изыскания, — перебиваю я себя смехом, — холопы, как и подобает рабам, всё же могут, в конце концов, в один прекрасный момент взбунтоваться и встать на дыбы, если растущее возмущение пересилит их страх перед тёмными силами. Ладно, там видно будет. Продолжай ассистировать доброму доктору и делать всё, что он скажет. Горбун снова согнулся в поклоне. Я возвращаюсь наверх. Что ж, всё, что от меня требовалось для попытки оживить наших детей, я сделал: посетил дерзкого учёного, вызвавшего скандал своим выступлением на научной конференции с его ниспровергающими природный порядок идеями, которые сочли безумием, святотатством, богохульством и надругательством над божественными установлениями, горящего желанием бросить вызов Богу во вдыхании жизни в неживое, но не имеющего возможности его реализовать, и сделал ему предложение, которое он никак не мог отвергнуть, водворил его в один из моих замков, оборудовал ему в нём лабораторию по последнему слову науки и техники, о которой он, лишённый финансирования, мог только мечтать и которой могут позавидовать лучшие университеты, предоставил ему всё необходимое в его преступной, богопротивной деятельности, обеспечив выполнение требующихся условий, прикомандировал к нему в подручные безотказного Игора с двэргами, бесперебойно снабжающих его нужным ему, и теперь остаётся, полагаясь на удачу, только терпеливо ждать результата, как бы мне ни хотелось получить его тотчас же, немедленно. Мои губы кривит ухмылка: для благополучия Виктора ему всё же желательно продемонстрировать его мне до того, как моё терпение исчерпается. Дьявол! Если, несмотря на имеющиеся у меня сомнения в возможностях доброго доктора, он всё же действительно окажется неслыханным гением и сможет создать живой организм, собрав его из частей мёртвых тел и вдохнув в него жизнь с помощью энергии молнии, который я затем использую для оживления моих детей, это станет поистине небывалым делом! Величайшим, грандиознейшим успехом в земной истории! А как счастливы будут мои невесты, уже разуверившиеся в том, что когда-нибудь смогут увидеть своих детей живыми, и даже тайком от меня то и дело роняющие из-за этого слезу. Если бы мой план воплотился в реальность, это стало бы великолепнейшим достижением, которым не стыдно похвалиться даже перед Отцом. Не имеющий возможности оживить своих детей своей волей, я всё же добился бы этого, воспользовавшись услугами врага Бога, науки, показав Люциферу, что не напрасно меня звали его сыном, когда я ещё был человеком. Да, это было бы прекрасно! Это было бы победой над Богом! И Отец, конечно, оценил бы это. Но пока что всё, что я могу делать, — терпеливо ждать, надеясь, что и это моё желание, как и многие другие, тоже станет явью. Погружённый в эти приятные мысли, воображая желанное будущее, я вхожу в ту часть замка которая отведена под покои моего маленького гарема. В коридоре мне встречается парочка карлиц-двэргесс, служанок моих вечных невест, которым не суждено обрести статус законных супруг. Впрочем, улыбаюсь я, хоть получить его по понятным причинам устройства человеческого общества жаждет большинство человеческих женщин, моим красоткам он ни к чему. Уверен, они вполне довольны выпавшим на их долю счастливым жребием. Одна из неуклюже поклонившихся мне карлиц, которые были расторопными служанками несмотря на угловатость их движений, что-то несущая в своей лапке, собиралась войти в комнаты моей прелестной чаровницы Маришки, но я сделал ей знак убираться. И, ещё раз поклонившись, она, стуча ножками, засеменила прочь. Ей придётся выполнить поручение её госпожи, моей золотоволосой красавицы попозже. Сейчас самая юная из обращённых мною в вампиресс девушек (ей было всего восемнадцать лет, когда я сделал её своей невестой) будет занята другим. Все мои подруги обладают благородным происхождением, как то и подобает невенчанным жёнам аристократа, имеющего в человеческом мире титул графа, но принадлежащего к знати королевского рода, сменившего земной княжеский венец на много более высокий принца Ада и короля ночи. Моя фея, шаловливая и резвая, склонная к играм и проказам, как неугомонный ребёнок, Маришка, дверь в покои которой я открываю, была дочерью венгерского барона, собиравшегося выдать её за пожилого очень богатого магната-вдовца, не обладавшего, мягко говоря, приятной наружностью, очарованного её удивительной красотой. Дела барона были совершенно расстроены неумелым управлением его владениями и глупыми поступками их хозяина, ввязывавшегося в не приносящие ему ничего, кроме убытков, политические и финансовые авантюры, и этим браком он намеревался поправить их, а вместе с ними и своё пошатнувшееся общественное положение. Юная и прелестная, как едва распустившаяся, благоухающая роза с дрожащей на её свежих лепестках росой, как и большинство её сверстниц, мечтающая о любви и прекрасном возлюбленном девушка естественно не могла желать для себя такой партии, но что она, находясь на попечении отца, будучи в полной зависимости от него, не имея собственных средств существования, могла поделать? Живя в мужском мире, женщинам испокон веков так или иначе приходилось служить в нём товаром или предметом обмена. Отцы всегда распоряжались судьбами дочерей как им заблагорассудится. И бедной девушке, как и многим другим до неё, пришлось бы покориться воле своего тирана родителя, если бы она не родилась под счастливой звездой — если бы ей не была суждена встреча со мной, если бы её появление на свет не было благостно отмечено Сатаной. Я как истинный благодетель не только спас эту редчайшую красавицу от уготованной ей жалкой участи нелепого семейного союза, в котором бы она, будучи несчастной, быстро бы зачахла, но и даровал ей вечную юность и красоту. За это она, как и две её «сестры», не устаёт возносить благодарность Люциферу, действительно, в отличие от Бога, помогающему тем, кто обращается к нему, если все условия для получения его помощи соблюдены. Я нахожу мою прелестницу в будуаре примеряющей новые драгоценности, которые я велел отнести ей час назад (колье, серьги, браслет и перстень из редчайших жёлтых бриллиантов под цвет её волос, янтарных вампирских глаз и украшенных золотом туалетов, которые она любит носить), и любующейся своим отражением. Мы не отражаемся в зеркалах людей, но в горах потустороннего Зазеркального мира, куда меня с помощью мощных христианских реликвий и заклинаний изгнал мой человеческий отец до того, как мой духовный дал мне крылья, надеясь запереть меня там, запечатав открытый им для этого портал туда в нашем родовом замке и лишив меня выхода в мир людей через эту дверь, мы обнаружили особый кристалл, из которого можно было изготовить «вампирские зеркала», отражающие не-мёртвых. Такие кристаллы чрезвычайно редки, но всё же подчиняющиеся мне полчища двэргов, населяющих этот мрачный мир, сумели отыскать в своих шахтах достаточно кристаллов и притом такой величины, что каждая из моих невест получила персональное зеркало вампиров, вправленное в искусно выплавленную ими золотую раму, не только для туалетного столика в их будуарах, но и такое, в котором она отражалась в полный рост. Блистая чарующей улыбкой, моя малышка отрывается при моём появлении от своего отражения, и в сверкании её глаз меркнет мерцание бриллиантов её новых колье и серёг. Маришка сама настоящая драгоценность, намного более дорогая, чем россыпи сокровищ, которую мне удалось заполучить в своё вечное владение и которая могла бы украсить собой, как самым ярким и редким самоцветом, венец из прекраснейших женщин, затмив блеском своей красоты других красавиц. Живая и непоседливая, сохраняющая в себе столько детского, любящая вдоволь поиграть со своими жертвами, прежде чем осушить их, самая юная моя невеста чудно хороша, словно редкостный цветок, опьяняющая своей прелестью орхидея. За столетия (впрочем, как высшее, бессмертное существом я почти не ощущаю течения времени, и век для меня, как день для человека) моя проказливая чаровница ничуть мне не надоела. Каждый раз я хочу её, словно в первый, и брать её, как брать девственницу. Как заложник султана я был вынужден провести отрочество в Османской Порте, кое в чём приобретя восточные вкусы, что сказалось и на моих предпочтениях в отношении женщин. В отличие от рыцарской культуры Европы, предполагающей служение прекрасной даме, возникшее из почитания девы Марии и возводящее красавицу на пьедестал для куртуазного поклонения ей, на Востоке женщина, напротив, призвана всячески ублажать мужчину, служа приятностью и отдохновением от всего, что обременяет жизнь. Мне, как самолюбцу, коим и полагается быть сыну Дьявола, в отличие от милых Богу аскетов, отвергающих в себе себя ради призрачной возможности заслужить таким самоотречением и жизнью без жизни блаженство посмертного рая, восточный уклад и обычаи в чувственной сфере оказались гораздо ближе западных. Будучи человеком, я полюбил восточную кухню, восточные женские наряды, соблазняющие движения восточных танцовщиц, то обволакивающие волнующими качаниями их тяжких бёдер томной негой, как густой нугой турецких сладостей, то воспламеняющие ими жаром и пылкостью пряных арабских блюд. Следуя своим вкусам, я, став бессмертным, создал свой маленький уютный гарем, без интриг, зависти и ненависти, неизбежно омрачавших комфорт владельцев чересчур обширной женской половины. Представляю, что творилось во дворцах у мудреца Соломона, обладавшего семью сотнями жён и тремя сотнями наложниц! Так ли уж мудр он был? Обращённые мною в вампиресс красавицы, составившие мой более чем скромный гарем, быстро приноровились к моим желаниям касательно их туалетов, поведения и прочего, обучившись всему, что мне нравилось. Все они одевались по-восточному или на восточный манер, в роскошные наряды, напоминающие одежду обитательниц сераля, и умели превосходно исполнять восточные танцы, теша мой взор плавными изгибаниями стройных тел, змеиными извивами изящных рук и жарким колыханием грудей, ягодиц и бёдер под аккомпанемент восточных инструментов двэргов-музыкантов. Маришка лучше двух других моих невест овладела искусством исполнения восточного танца живота, став в этом деле настоящей мастерицей, и, в отличие от них, чаще всего одевающихся в струящиеся платья, предпочитала носить предназначенные для этого танца костюмы, не скрывающие, а демонстрирующие красоту её юного тела. В эту ночь на ней тоже был такой наряд, богато отделанный парчой, золотой вышивкой, бахромой, кисточками, монетами и узорами из драгоценных камней, состоящий из короткого, закрывающего лишь грудь лифа с прозрачными рукавами, представляющими собой широкую и длинную, до пола, летящую ткань из белого газа с полосками золота, присоединяющуюся к плечам и золотым браслетам на её изящных запястьях, оставляющими обнажёнными её белые руки, и таких же газовых шальваров, спадающих складками от широкого пояса, позволяющих любоваться стройностью её ножек. Её маленькие ступни обхватывали так же разубранные сандалии на облитой золотом платформе. — Я угодил тебе с подарком, прелесть моя? — интересуюсь я у красующейся в новом самоцветном уборе золотоволосой красавицы, с очаровательной улыбкой поднявшейся мне навстречу. — О! Он просто потрясающий! Просто потрясающий! — восклицает она с радостным блеском в её человеческих обворожительных карих глазах. — Благодарю вас, Господин! — Я знаю, тебе хотелось бы, чтобы эти драгоценности составляли парадную парюру, могущую послужить достойной оправой твоей красоты на ближайшем балу, а для этого в гарнитуре недостаёт украшения для твоей золотоволосой головки. Ты получишь к ним тиару или даже диадему немного позже, когда я найду для ювелиров подходящие камни. — О Повелитель… — благодарно-восхищённо, почти с благоговением млеет моя довольная малышка. — Хорошо поохотились в эту ночь? — меняю я тему разговора. — Да! Просто отлично! — блистая удовлетворённым взглядом, с улыбкой отвечает она, видя встающие перед ней картины её недавней охоты. — Попался кто-то вкусный? — Да, очень неплохой. — И ты, конечно, как всегда, сначала вдоволь позабавилась со своей будущей жертвой? — улыбаюсь я, окидывая горящим взором прелестницу, могущую соблазнить и почившего в гробу мертвеца. — Конечно, — взмахнув длинными ресницами и кокетливо сверкнув стрелой янтарного взгляда, грациозно опираясь о туалетный столик, лукаво улыбается моя пленительная шалунья, чьи манящие, нежные губы блеском мягкого розового перламутра влажно отражают яркий свет свечей. — Игра — половина удовольствия. Я смеюсь в ответ. По ниспадающим локонам длинных золотисто-белокурых волос Маришки, меняющих цвет в зависимости от освещения и отливающих то мёдом, то карамелью, пробегают искорки. Меня всё сильнее охватывает возбуждение. Чёрт! Чудо, как хороша! Прошло столько времени, как я обратил её, но с каждой ночью, безвозвратно исчезающей в прошлом, она, становясь ещё прекрасней, всё сильнее пленяет меня… — О! Я так повеселилась, Господин! Так повеселилась! — со смехом говорит моя чаровница, и он звучит как переливы хрустального колокольчика. — Я вылетела из замка, когда солнце едва скрылось за горизонтом и было ещё совсем светло, так что люди ещё не попрятались и можно было не только легко отыскать среди них игрушку, но и выбирать её среди многих. С высоты я увидела молодого парня, возвращавшегося из лесу с вязанкой хвороста, и остановила свой выбор на нём. Словно почувствовав, что его ожидает, он, не видя меня, с тревогой бросив взгляд по сторонам, резко ускорил шаг, торопясь вернуться в деревню. Ему оставалось пройти совсем немного, и, дав ему почти достигнуть её, я вдруг с пронзительным криком ринулась на него с небес, преградив ему путь. Уморительно вытаращив от ужаса глаза, он, остолбенев на несколько мгновений, затем бросил свою вязанку и, не разбирая дороги, со всех ног кинулся обратно, начав мою игру с ним. Он бежал так быстро, что мне почти что было трудно угнаться за ним, — смеясь, продолжила она рассказ. — То настигая его, то давая ему уйти, временами позволяя немного передохнуть и отдышаться, чтобы продлить игру подольше, я прогоняла его так по лесу до наступления темноты, устав от хохота. Взошедшая луна освещала ему путь, и он продолжал бежать и бежать, падая и снова поднимаясь, надеясь оторваться от меня или где-то спрятаться. Когда он уже совсем выбился из сил, думая, что ему конец, я, наскучив игрой, сделала вид, что потеряла его, и, ища его, улетела в совсем другую сторону, продолжая следить за ним. Выбежав на край леса, он кубарем скатился в овраг, поросший огромным папоротником. Оказавшись в густой темноте на его дне, он бросился на землю, по-видимому надеясь, спрятавшись между растительностью, провести так ночь и дождаться рассвета. Беззвучно притаившись совсем рядом с ним, я видела и слышала, как горячо он, беспрестанно крестясь, шёпотом молился, умоляя Бога о спасении. Окончив свою бесполезную молитву, он, весь дрожа от страха, так что его зубы то и дело постукивали друг о друга, замер, чутко прислушиваясь, надеясь спастись, уповая на помощь Бога. Засмеявшись, я громко угрожающе зашипела. И он, подскочив, как ошпаренный, бросился прочь из оврага! О Повелитель, это было так потешно… Страх придал ему сил, и за минуту вскарабкавшись наверх, он, достигнув края оврага, угодил прямо в мои ручки! Видели бы вы его лицо при бледном свете луны, когда я, всласть позабавившись, наконец его сцапала! На его выражение смертельного отчаяния, в котором ужас смешался с разочарованием обманутой надежды и злостью на Бога, которому он напрасно так страстно молился о спасении от чудовища, невозможно было смотреть без хохота. Он верил, что молитва ему поможет, что Господь защитит его от меня, а вместо этого оказался в моих руках! Ну какой дурак! — хохочет моя чаровница так же, как хохотала глухой ночной порой, схватив свою очередную жертву, убедившуюся, как и бессчётное количество людей до неё, в том, что Бог никому не приходит на помощь. Хохот Маришки, проникнув за толщину двери, отдаётся под сводами коридора, и я представляю, каким леденящим ужасом её хохот, многократно усиленный открытым пространством, зловещим эхом отражаясь в горах, наполнил каждую дрожащую клеточку тела и частичку души её жертвы в последнюю для неё ночь. Моя очаровательница могла почти физически ощущать этот парализующий ужас, и это доставило ей немалое удовольствие. — Да, моя умница, — улыбаюсь я, любуясь своей золотоволосой красавицей, словно вижу её впервые, — людишки непередаваемо глупы. Настоящее человеческое стадо. Беспомощный и тупой скот, только и годящийся на то, чтобы поить нас своей кровью. Поколение за поколением видит, что молитвы не действуют, и продолжают возлагать на них надежды. И религия никак не страдает, ведь есть простое объяснение тому, что Бог не слышит возносимые ему моления: дескать, обращался за помощью к Господу недостойный быть услышанным Им грешник, не выполняющий Его заповеди, и потому его молитва не достигла Его престола и не могла ему помочь. Хоть точно так же, как остаются без ответа взывания к Богу успевших нагрешить (что просто невозможно не сделать, будучи человеком и живя в этом мире) взрослых, не получает его и невиннейший маленький ребёнок, сложивший в молитве свои слабые ручонки, самая чистая душа. — Но довольно о нашем враге и о человеческих идиотах, — обрываю я свою правдивую речь, — иди ко мне, моя волшебница… Моя пэри… Я хочу снова насладиться твоими прелестями… Ты знаешь, что я никогда не могу быть сыт ими… Ни у одного султана в самом роскошном серале никогда не было такой удивительной красавицы… Мой взгляд вспыхивает похотью, и в ответ на огонь в нём на ланитах моей юной соблазнительницы проступает нежный, стыдливый румянец, окрашивая их лепестками роз, как бы пошло ни звучало такое сравнение. Будучи вампирами, не живыми, а не-мёртвыми, мы не чувствуем холода, но при этом чужая кровь сохраняет в нас тепло жизни, её жар и возможность воспламеняться для наших не подверженных разрушительному влиянию времени тел. Что может быть прекраснее? Маришка игриво затеняет взор ресницами, но сквозь них призывными звёздочками сверкает влажный блеск её опаловых глаз. Зная, что несмотря на внешнюю деликатность её гибкого, как виноградная лоза, женского тела, она, будучи вампирессой, сильна и любит, когда я беру её жёстко, я, резко обхватив её тонкую талию, рывком привлекаю её к себе. — О Повелитель, скажите… скажите, что вы любите меня больше… чем Верону и Алиру… — томно выдыхает моя вечно юная прелестница, обвивая мою шею точными руками и чуть откидываясь в моих объятиях, в то время как я жадно очерчиваю своими изгибы её чудесного тела, чувствуя, как с каждым мгновением всё сильнее твердеет мой член. Чертовски хороша! Настоящая фея… Она не видит мою ухмылку сатира, когда я вместо ответа, склонившись к лебединой шее моей прекрасной нимфы, провожу краем зубов по нежнейшей коже, чувствуя трепет часто-часто задышавшей красавицы и колебания её волнующейся, горячей груди, что заводит меня так, что кажется, заряд моей энергии во сто крат превышает мощь разрядов молнии, которую собирается использовать в своих электрических машинах наш добрый доктор. Проведя не человеческим, а языком демона-вампира по её шее, от резных ключиц к изящному ушку, с нежной, бархатистой мочки которого свисает серьга с искусно огранёнными жёлтыми бриллиантами, упиваясь возбуждающим ощущением, я закрываю её сладкий рот поцелуем, разоряя его дикими ласками, одновременно проникая рукой под лиф её восточного наряда, скрывающий от моих горящих глаз желанные девичьи прелести, и обхватываю ею её упругую и мягкую грудь, с готовностью ложащуюся в мою ладонь, чувствуя, как топорщится бутон её соска. Захлёбываясь от поцелуев, девушка издаёт слабый стон. Столетия назад поднаторевший в разоблачении красавиц я ловко поддеваю пальцем крючки застёжки лифа, раскрываю его, обнажив наливные яблочки грудей моей малышки, и, опустив его по её рукам, сдёргиваю его прочь. После чего, скользнув по её стройным ножкам к сандалиям, вослед лифу отправляются её газовые шальвары. Кожа Маришки покрыта золотистым пушком персика, и в жёлтом свете канделябров её тело кажется телом изящной статуэтки, изваянной из чистого золота. Вечно юная красавица предстаёт моему взору тонкого ценителя живым произведением искусства, останущимся таким прекрасным навсегда. У какого человеческого коллекционера в великолепнейшей из коллекций имеется такой восхитительный экземпляр? Восхищённый этой красотой, словно видя её в первый раз, я, проведя рукой по её округлому, женственному бедру, склоняюсь к её трепетным персям, колыхаемым её учащённым дыханием, великолепную форму которых подчёркивает дрожащее мерцание каменьев колье…