Культ тела

Интеллектом обделён, взгляд немного притуплён

Когда тебя увидел, поднялась температура

Не помню, как с любовью я смотрел в твое лицо

Под штанами задохнулась моя совесть и культура

Подъехала девятка, и пошла перезарядка

Все, кто тебя касался, ползают в кишках – загадка!

Надеюсь, что от крови тебе не будет гадко

Но не переживай, я работаю в перчатках

Культ тела

Культ тела

Меня интересует лишь твое тело

Культ тела

Я сделал для тебя

Ошейник из металла, чтобы ты не убежала

«Культ тела» – Буерак

***

      Он не любил, когда хоть что-то шло не по плану и сбивало с расписания. Его работа всегда была четкой, выверенной, как квартальные отчеты дотошного бухгалтера. Не любил опаздывать сам и не прощал опозданий другим. С самого детства ему казалось, что жить в спонтанности и неопределенности крайне странно, а будучи подростком, когда начались первые подработки, не мог понять, почему люди с такой небрежностью распоряжались собственным временем. Могли позволить себе менять планы, не выходить на работу, ссылаясь на какие-то недомогания или просто сливаясь без объяснения причин, опаздывать опять же. И не видели в этом ничего криминального. А потом удивлялись, почему их жизнь превращается в дерьмо.       Он же знал: строгая дисциплина – не просто залог успеха, это в первую очередь контроль над собственной жизнью. А живя в хаосе ты этот контроль добровольно вручаешь кому-то или чему-то, над чем власти не имеешь. Подобным легкомысленным людям даже доверять было рискованно. Поэтому со временем он стал работать только в одиночку, что привело к тому, что к тридцати годам заработал репутацию человека, кто не подведет ни с одним заказом, каким бы сложным он ни был. И своей репутацией он дорожил. Ровно так же, как и временем. Потому что хорошая репутация равно хорошие деньги.       Дисциплина прежде всего. Шаг влево, шаг вправо от намеченного плана, расписанного по минутам – совершенно неприемлемо. Но вот уже целых шесть минут он стоит и просто наблюдает за обыкновенной стычкой, мимо которых он всегда спокойно проходил. Раз-два в неделю стабильно.       Еще выходя из подъезда он услышал характерные звуки и голоса, доносящееся из дальней арки. Бросил незаинтересованный взгляд на гопоту, зажимающую в углу кого-то, кто явно забрел сюда случайно, потому что все местные эту арку давно обходят за километр, зная, чем это чревато. Лучше пройти несколько лишних метров, чем напороться на беспредельщиков, что облюбовали это темное местечко. И хотел уже уйти со двора по своим делам, как пойманная жертва решила вдруг дать отпор. Зря, конечно, подумал он, лучше без лишних вопросов отдать все, что у тебя есть, иначе эта грязная подворотня может стать последним, что ты увидишь в своей жизни. Но, похоже, не все об этом были осведомлены.       Удар вышел на удивление сильным и прицельно точным – прямо между ног одного из гопников. На удивление, потому что он вдруг понял, что зажали там какую-то девчонку: под отсвет единственной уцелевшей лампочки попала невысокая фигура в цветной балахонке и длинными волосами, выкрашенными в розовый цвет. Гопник согнулся, хватаясь за пах, и завыл, а один из его дружков тут же ударил девчонку в живот, пока другой стоял и ржал, как конь. Та охнула и осела по стенке, снова скрываясь за их фигурами.       «Интересно», – почему-то подумал он в тот момент, решив задержаться.       И вот теперь все пришло к тому, что расплачивается за свою непривычную спонтанность уже седьмой минутой личного времени.       На самом деле он совершенно не понимал, что его так вдруг заинтересовало. Обычный доеб до прохожего, ничем не примечательный, пусть и трое на одну беззащитную девчонку, ему вообще дела до этого никогда не было. Вмешиваться он не собирался. Да и работать нужно было идти. Редко он себе позволял отходить от плана, очень редко. И только в случае, если выгода от задержки оказывалась гораздо выше самой работы. Сейчас же никакой выгоды для себя он не видел. И все равно не мог уйти. Думать об этой причине было сложно, поэтому списал все на желание просто быть в курсе всего, что творится на его районе. Тем более в его собственном дворе.       Когда прошло всего пару минут после выхода из подъезда, он решил подойти поближе. Бесшумно, как всегда ходил, сразу укрывшись в тень. Вытащил сигарету и закурил, продолжая с интересом наблюдать.       Одного гопаря он узнал сразу. Того самого расхохотавшегося обмудка. Чирик, как его называли из-за того, что вместо приветствия у него было вечное: «Есть чирик взаймы? Завтра отдам, отвечаю. Край – послезавтра, вот те крест!». Двадцать три года, семь классов образования, несколько приводов по малолетке, но ни одной реальной статьи каким-то гребаным чудом. Жил через два дома, но глаза мозолил постоянно, вызывая перманентное раздражение похлеще наркомана Толика со второго этажа. Портил жизнь своим и чужим соседям, занимался мелкими грабежами, отжимал деньги у прохожих по классической гоп-схеме и пытался попасть в «коллекторы». Только его там на дух не переносили, ибо он ничем не гнушался, так что все его потуги так и остались потугами.       Но он Чирика пока не трогал. Во-первых, лично ему Чирик никогда не гадил, так что явной причины не появлялось, а бесплатной мокрухой он не занимался. Не маньяк же, чтобы от этого удовольствие получать. Во-вторых, Чирик его знал, как и его бабка. С детства. Не знал, конечно, чем он занимался, скорее только догадывался. Или нет, ибо был тупым как пробка. Но все равно боялся. Видимо, поэтому к нему напрямую и не лез, чуял, что повода лучше не давать, целее будет.       Естественно, Чирик особыми моральными принципами не обладал, как, в принципе, и половина их городка. Но девчонок вот так запросто, тупо на улице, не ловил. Поэтому было немного удивительно, что они со своими дружками втроем напали на хрупкую девушку. Может, личное что-то? Вчера вон его бывший одноклассник отпиздил свою благоверную до чёрных синяков за измену, которой по факту может и не было. И это при том, что зарабатывала она проституцией. А он на эти же деньги и жил. Забавный народ, конечно.       Вот и Чирик, может, притащил ее сюда специально, чтобы восстановить ущемленную гордость? Такое он может вытворить, да. Или за цвет волос зацепился. У них в городе старались не выделяться, всякие субкультурщики быстро отхватывали, а потому и не высовывались особо. Недавно вон внучка баб Наты начала косить под эмо, херню какую-то на башке навыстригала, покрасила в черный, а челку в синий. Вот Чирик ее тогда подловил со своими дружками. Бить вроде не били, но налысо обстригли и зеленкой облили. Бедолага до сих пор после этого из дома носа не показывает. Месяц прошел. Может, и эту девчонку по той же причине стопорнули. Хотя градус стычки как-то уж чересчур сильно скаканул.       Двое других пацанов были лицами новыми. Но и одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что перед ним нарисовались очередные представители никчемного сброда. Интереса они никакого не вызвали, в отличие от вжавшегося в стену и дрожащего человечка. Глаза девушки были покрасневшими от слез, но во взгляде ни капли страха, лишь осознание своего незавидного положения вкупе с откровенным упрямством, которое сдерживалось, по всей видимости, изо всех сил.       Понимала, видать, что против троих, физически более сильных парней ей ничего не сделать, поэтому притихла, прикусив нижнюю губу. Голову чуть склонила вперед, исподлобья наблюдая за происходящим, и симпатичное личико из-за этого было почти полностью скрыто волосами. Чистыми и слишком ухоженными, что тоже не вписывалось в общую картину происходящего. В их городе парикмахерских-то приличных не было. Мало того, что в розовый не покрасят, но и обесцветят так, что на башке одна солома останется. А хороший уход крашеным блондинкам дорого обходится. Это могут позволить себе только жены заряженных криминальных авторитетов.       Вообще он один раз только видел девчонку с полностью цветными волосами, зелёными. В одном притоне. И то там были не волосы, а скорее пакля грязно-болотного цвета с проплешинами. А тут равномерный розовый оттенок, даже блеск живых волос присутствует. Как с глянцевого журнала прям. И с фиолетовой балахонкой сочетается, будто специально подбирала. Видно, что балахонка дорогая тоже, кстати. Импортная. Не местная вообще, может? Приехала из города к бабке какой-нибудь своей. Хотя, не лето же. И не осенние каникулы даже.       А, ну вот и разобрались. Обычный шмон не заставил себя ждать. Видать, Чирик стопнул деваху пояснить за цвет волос, а потом смекнул, что тут и поживиться есть чем. А та, похоже, дерзить начала, потому что ни разу с гопотой не встречалась и не знала, чем чреват длинный язык. А теперь притихла, пока те занялись привычным обыском. И очень увлеченно, потому что его так никто и не заметил, хотя он не особо скрывался. Просто стоял тихо и неподвижно, но даже огонек сигареты не прятал.       Видимо, шмон оказался весьма удачным, потому что, обшарив карманы не сопротивляющейся больше жертвы, один радостно заулюлюкал.       – Ебааать, пацаны, зырьте!       – Сенсорный? В натуре? – раздался следом протяжный свист. – Нихуя себе нам подфортило.       – А как им ваще пользоваться?       – Да похуй, потом разберемся, – Чирик отвел взгляд от телефона в руке своего товарища и принялся активно вытряхивать содержимое рюкзака, пока его офигевший друг продолжал возиться с телефоном, модель которого явно никогда в жизни не видел.       Из рюкзака на сырой от недавнего дождя асфальт полетело все ненужное: розовый пенал, большой яркий блокнот с какими-то блестками, прозрачная косметичка с типичным женским набором типа блеска, лака и почему-то зубной щетки, небольшое зеркальце, которое тут же разбилось от удара, даже какая-то одежда. В карман Чирика переместился новехонький плеер и кошелек с наличкой, а на шею своему третьему дружбану он с довольным видом водрузил наушники-лопухи.       При взгляде на все это девичье богатство, безжалостно раскиданное по земле, у него возникло ощущение, что юная мадам сбежала из дома. Интересно, что могло у нее такого произойти? Выглядела она как ребенок из явно обеспеченной семьи, а в их дыре таких семей раз-два и обчелся, и обычно на их районе они не появляются, тем более ночью. Либо случилось что-то серьезное, либо простое подростковое бунтарство, вылившееся вот в такую несмешную для нее ситуацию. Лучше бы спокойно дома сидела, ей-богу.       Но, похоже, характер у девчонки был боевым. Когда взгляд упал на блокнот в грязной луже, ее лицо исказилось в гневе. Она дернулась за ним, снова попытавшись ударить ближайшего гопаря. Промахнулась, но не растерялась и с силой вдарила пяткой по носку чужого кроссовка, отчего пацан вскрикнул. Следом раздалось озлобленное шипение, и в считанные секунды девчонка оказалась поваленной на землю прямо рядом со своим драгоценным блокнотом.       – Ну все, бля, тебе пизда, – рыкнул один из них.       Все трое накинулись на нее и стали избивать ногами, пока та пыталась защититься, согнувшись, прикрывая голову и прижимая колени к груди. Пацаны что-то орали, заглушая всхлипы и стоны бедолаги, хохотали над тем, как та съежилась и глухо вскрикивала от особенно болючих ударов, прилетающих по телу без разбору.       В главной арке показался сосед с овчаркой на поводке. Услышав крики, он на секунду затормозил, а собака громко гавкнула, но пацанов это даже не отвлекло. В следующую секунду сосед уже отвернулся и поспешил скрыться в своем подъезде, еле затащив за собой сопротивляющегося пса.       Вмешаться все же или забить? До смерти девчонку вряд ли запинают, а ему на работу надо. Восемь минут уже потратил впустую. Да и не его это дело. Тут каждый день кто-нибудь подыхает, милиция даже расследовать не пытается, отдел числится чисто для галочки. Будто город давно списали со счетов вместе со всеми его жителями.       В тишине двора раздался еще один болезненный вскрик, а затем девчонка полностью замолкла. Пацаны тоже резко остановились, тяжело дыша, а спустя еще немного времени Чирик ткнул ногой в ее плечо. Тело легко раскрылось и завалилось на спину, а голова безвольно мотнулась, демонстрируя кровь в районе виска и ударившись щекой о землю, да так и осталась в таком положении.       «Отключилась, – подумал он с еле уловимым облегчением, делая долгую затяжку. – Значит, сейчас разойдутся».       Да и ему было уже пора. Давно пора так-то, придется теперь перекраивать план. А внутри вместо только что возникшего облегчения разлилось знакомое раздражение из-за нарушенного распорядка, но в этот раз злиться он мог лишь на самого себя.       – Бля, он че, сдох? – В голосе одного из пацанов появилась паника.       «Он?»       Чирик склонился над телом и поднес пальцы к носу жертвы.       – Не, дышит.       – Фух… Все, погнали тогда!       – Не, погоди…       – А хули тут еще делать-то? Погнали, холодно уже пиздец!       – Ну и пиздуйте, а я еще не закончил, – Чирик посмотрел на своих дружков, и на его лице возникла ехидная ухмылочка.       – Фууу, это же пацан! – тут же скривился один, а второй закатил глаза, видимо, оба сразу поняли, что тот имел в виду. «В смысле, пацан?» – снова удивленно подумал он, нахмурившись, и стал заново оглядывать бессознательное тело. Да нет, быть не может. Фигура хоть и была скрыта свободной балахонкой, но все равно выглядела слишком хрупкой для пацана. Еще и длинные розовые волосы, личико смазливое. Не, бред какой-то.       – И че? – Чирик уже приподнял чужую балахонку вместе с футболкой и принялся возиться с джинсами. – Дырка есть дырка. Бля, на кой хуй такие узкие джинсы напяливать, хер снимешь…       – Да бля, это же мерзко. Ты в натуре собираешься его трахнуть?       – Да ты посмотри на него, весь расфуфыренный и зефирный, как баба. Какой из него, нахуй, пацан? Сто пудово всем подряд зад подставляет. Все, отвали. Не нравится, уебывай.       – Да ладно-ладно, просто спросил, – сразу примирительно выпалил тот.       – А давайте на мобилу снимем? – вставил вдруг третий.       – Точняк! У нас же как раз есть новенький телефончик! Заценим камеру! – тут же озарился пацан, вытаскивая из кармана отжатый смартфон. – Зачетная порнушка выйдет. Чирик, не возражаешь?       Не дожидаясь ответа, уже стал возиться с телефоном.       – Ага, потом после этой порнушки сами в очередь встанете.       – Я не встану! – тут же возразил третий, зачем-то сняв с шеи наушники и рассматривая их. Он отошел к стене и облокотился о нее плечом, будто вообще тут был не при делах.       – В натуре, ну нахуй. У меня на пидоров никогда не встанет, – снова поморщился второй. – О, разобрался. – Умудрившись все же включить камеру, наставил ее на все еще пыхтящего друга, что никак не мог справиться с чужими джинсами, нажал запись и вдруг хохотнул. – Жаль, что это не баба, конечно, а то за моральной компенсацией я бы в натуре встал в очередь.       Еще сильнее расхохотался, на секунду отвел камеру на собственный пах, демонстративно сжав его, и вернул ее в изначальную позицию.       – Какие мы нежные, – оскалился Чирик, всецело занятый стягиванием тугих джинс с парня, все еще лежащего без сознания. – Ладно, мне похуй. Хотите, снимайте, рожу только мою не пали.       – Базар.       Наконец, джинсы поддались, и Чирик радостно рванул их вниз и даже облизнулся от предвкушения.       «И правда, мерзко», – сделал короткое резюме он, послушав троицу. Внутри что-то всколыхнулось, но и это непривычное ощущение обдумывать сейчас он не стал.       Затушил сигарету о стену и убрал окурок обратно в пачку. Курил он много, но никогда не выбрасывал бычки на улице, даже в урну. Предусмотрительно складировал и сжигал потом дома в печке. И тем более никогда не оставлял их на местах преступления, в которое он в одну секунду решил превратить собственный двор.       Даже выйдя из тени, он не сразу оказался обнаруженным. Этих пару мгновений хватило, чтобы подойти со спины к новоявленному оператору, схватить его за подбородок, дернуть вверх и одним четким движением провести лезвием по открывшемуся горлу. Тот даже осознать ничего не успел. Что-то булькнул, руки дрогнули, выпуская телефон, и тело плашмя грохнулось на асфальт.       Наконец, его заметили. Чирик, только-только успев вытащить свой член из треников и смочить собственной слюной, так и замер, сжимая его рукой и во все глаза уставившись на тело друга, из горла которого мгновенно растеклась огромная лужа крови. Третий их дружбан заорал в полном ужасе и попытался дать деру, но не успел – длинные пальцы в чёрной перчатке схватили его за лицо, стальным хватом впиваясь в щеки, и впечатали затылком о стену. Один раз, потом еще, сильнее. После второго же удара тот отключился и тоже упал, оставив на стене багровое пятно.       Он развернулся и посмотрел на Чирика. Сначала на его округлившиеся от шока глаза, затем на дрожащие руки, все еще сжимающие моментально опавший член. Потом снова в глаза и сделал шаг к нему. Хорошо, что заранее надел перчатки. И не испачкается, и падаль эту не придется трогать голыми руками. И что-то внутри радостно отозвалось на мысль о том, что вот и она, долгожданная причина.       – Ч-чех, ты ч-чего? – испуганно начал лепетать Чирик, сглатывая наверняка уже вязкую от страха слюну. Понимая, что будет следующим. – Эт-то же я…       Чех. Ну да. Чирик знал его именно под этим прозвищем, которое прилипло к нему с детства. Он не понимал, почему его так называли, потому что он не Чехов и даже не из Чехии. Но догадывался. Потому что, наверное, его отец был чеченцем, а силовики их всех так обычно называли. Вот и к нему, по несправедливому наследству, это прозвище прилипло, хотя сам он себя чеченцем не считал. Да и не особо похож был, потому что больше пошел в мать. От страшного как черт отца ему достался только рост под два метра, густые, темные брови и выраженный нос. Отца он еще помнил, а от матери осталась лишь одна фотография, но этого было достаточно, чтобы задаться простым вопросом – как такая красивая и утонченная женщина могла связаться с похожим на натурального орка бандитом? А они искренне любили друг друга, он знал. Красавица и Чудовище в реальной жизни.       Чех ничего не ответил, продолжая наступать, а Чирик задрожал еще сильнее. Попытался отползти, но запутался в собственных же трениках, которые болтались на бедрах, поэтому вскинул ладони кверху и жалобно заскулил:       – Чех, пожалуйста! Чех, это же я! Я! Пожалуйста, не надо!       «Раздражает»       Он подошел ближе и почувствовал запах животного страха. Они всегда источают такой запах, если успевают осознать, что с ними сейчас будет. И это было уже настолько привычным, что не трогало совсем. Поэтому все мольбы и этот бессмысленный скулеж лишь вызывали головную боль. Хотелось побыстрее заставить его заткнуться.       – У меня же бабка, Чех! Я же тебе ничего… Я денег дам, хочешь? Много, я найду, сколько скажешь! Пожалуйста! Пож…       Наклонившись, он закрыл рот Чирика ладонью, сжал так крепко, что тот смог только мычать, продолжая таращить безумные глаза. Легко опрокинул его на спину и прижал к земле. В голове мелькнула мысль, что просто зарезать его, как свинью, будет недостаточно, слишком легко. Но и измываться, как это делают садисты, никакого желания нет. Хотя он мог. Приемы знал. И инструменты у него подходящие все были. Конечно, он сам далеко не поборник морали, скорее даже наоборот, и к насилию в этом мире относился спокойно, с каким-то принятием.       Но сейчас перед глазами стояла картинка с этим мелким пацаном в бессознанке, а мозг уже успешно дорисовал все то, что могло произойти, пройди он и в этот раз мимо. Мерзко. Просто отвратительно осознавать, что подобная канализационная крыса посмела своими грязными ручонками замарать столь чистое создание. И эта несостоявшаяся в итоге вариация будущего требовала немедленного праведного возмездия. Требовала стереть возникшее внутри омерзительное ощущение кровью, болью и шоком этой падали.       Повинуясь этим странным желаниям, он поместил ботинок на увядшее достоинство Чирика и стал вдавливать его тяжелой подошвой. Глаза гопника еще сильнее стали лезть из орбит, а изо рта раздался полный панической боли крик. И с каждой секундой он становился все сильнее, потому что и сила давления увеличивалась, но продолжал заглушаться мощной ладонью. Чирик схватился руками за запястье Чеха, пытаясь его оторвать от себя, но тот даже не дернулся. Тело инстинктивно извивалось, хотело уйти от ботинка, от боли, сохранить в целости свои драгоценные причиндалы, зрачки бешено скакали, а мозг наверняка напросто сгорал от болевого шока, но Чех давил все сильнее и сильнее, наслаждаясь бесконечными секундами безумных страданий. И ровно перед тем, как сознание Чирика уже готово было провалиться в бездну, не справившись с невыносимой агонией, он приставил нож к впадинке на горле и вогнал лезвие внутрь до упора.       Тело снова дернулось, а пальцы сильнее сжались на запястье. Чех вытащил нож, позволив густой крови толчками пробиваться наружу, заливать руку в перчатке, горло пацана, его ключицы, затем землю… Несколько мгновений сильных судорог, затем глаза Чирика закатились, и он замер.       Когда это произошло, Чех отпустил его, вытер нож о чужую куртку и вскинул голову. В одном из окон мелькнула чья-то тень, но тут же скрылась. Василий Петрович с четвёртого этажа второго подъезда. Ветеран и очень любопытный старик. Но безобидный, не болтливый. В детстве угощал его пряниками. Чех это все еще помнил и теперь сам иногда заносил ему продукты. Старик не отказывался и о работе почему-то никогда не спрашивал, как остальные его пожилые соседи.       Отвернувшись, он направился в сторону третьего пацана. Сел рядом, пощупал пульс. Жив. Тоже придется исправить. Хоть счеты у него были только с Чириком, но лишние свидетели ни к чему. Маску, в отличие от перчаток, он сразу надевать не стал. А это риски. Все-таки этих пацанов он видел впервые. И они его, скорее всего, тоже.       Так что и этого пацана настигла участь первого, ничего нового Чех выдумывать не стал. Но хоть повезло, что так и не очнулся.       Закончив, он подошел к виновнику всего произошедшего. Тот все еще лежал без сознания, но явно был жив. Чех внимательно оглядел его и снова мысленно хмыкнул. И правда пацан.       Нагнувшись, Чех натянул джинсы парня на место и прикрыл оголенный живот балахонкой, лишь на секунду задержав взгляд на небольшой родинке на косой мышце слева. Затем присел на корточки и стал разглядывать лицо. Кровь у виска уже остановилась и запеклась, видимо, рана оказалась не такой серьезной, просто царапина, а на опухшей скуле начал расцветать синяк.       Рука вдруг сама по себе потянулась к лицу, откидывая налипшую розовую прядь и открывая его полностью. Сейчас, вблизи, не было никаких сомнений в том, что это был парень, а никакая не девчонка. Хоть черты лица и правда были довольно смазливыми, но только идиот мог принять его за девушку. А Чех именно таким себя сейчас и чувствовал. Даже темень арки с единственной уцелевшей лампочкой над ней не оправдывала его заблуждения. К тому же, на тонкой шее очень явственно выпирал острый кадык, не говоря уже о том, что было снизу.       «Симпатичный…» – со странной грустью подумал он, аккуратно обхватив другую скулу парня и повернув его голову лицом вверх. Даже очень. Наверное, мать пацана тоже была очень красивой женщиной, и он пошел в нее, как и Чех в свою.       Рассматривал лицо парня так внимательно, жадно и почти что голодно, чувствуя, как внутри отзывается что-то давно забытое, казалось бы, атрофированное напрочь. Ан нет, оказывается, живое еще. Но хорошо, что парень в отключке и ничего этого не видит. А пока Чех пользовался тем, что мог сейчас смотреть открыто и позволить себе, совсем чуть-чуть, снова почувствовать себя молодым и наивным. Позволить почувствовать эмоции, которые теперь, к своим годам, он осознал полностью и которые больше его не пугали. Но которым все равно не суждено закрепиться, перерасти в нечто большее.       Жаль, что такое хорошенькое личико пострадало. Не шли ему эти синяки, ссадины и тем более кровь. Но отделали паренька знатно. Наверняка на теле живого места нет, возможно, и внутренние органы пострадали. Или пару ребер сломали. Хотя хруста он не слышал. Но били его не жалея. Надо было вмешаться раньше? Нет, тогда бы он его увидел. Запомнил. Пришлось бы что-то сказать. Выслушивать благодарности. Проводить до дома или до вокзала, чтобы он нахрен свалил из их ада. А это слишком много времени. И появления все большего количества причин, чтобы тянуть это время и дальше.       Уж лучше так. Пацан просто очнется, соберет свои монатки и свалит сам.       Чех окинул взглядом все вещи, разбросанные по асфальту, снова зацепившись за блестючий блокнот в луже. Уложив голову парня обратно в то же положение, он дотянулся до блокнота, взял двумя пальцами за край и приподнял. Намок почти полностью, вряд ли можно спасти. Что там такого важного? Блокнот раскрылся на случайном развороте, и Чех увидел на одной странице то ли стих, то ли текст песни, а на другой – огромного, прямо во всю страницу, паука, нарисованного чёрной ручкой. Паук был страшный, местами даже уродливый, но изображенный в своеобразном стиле, который не позволял сказать «фу, какая гадость». В нем определённо что-то было. Несмотря на то, что мрачности рисунку добавляло пожирание пауком мухи.       Губы самопроизвольно вытянулись в слабую ухмылку – паук, тоже мне. А где же цветочки и пони? Розовые волосы, фиолетовая балахонка и блокнот с блестками, а внутри вот это?       Чех снова посмотрел на парня. Откуда хоть такой интересный взялся? И сколько же тебе лет?       Положив блокнот на землю, Чех потянулся за рюкзаком и отыскал в нем паспорт. Семнадцать только недавно исполнилось. Не удивительно. А фото-то какое. Уже цветное, не то, что у него самого. Совсем малыш еще на фотке, в рубашечке такой, щечки румяные, пухлые. И прическа обычная, пацанская, с родным, видимо, светло-русым цветом волос. А сейчас длинные отрастил, ниже плеч, и щеки детские уже ушли. Зато губы такие же надутые остались. Просто прелестно. И откуда же ты к нам попал? Ну, так и думал – прописка московская. Судя по адресу, точно где-то внутри Садового кольца. Не хило.       Взгляд опять прошелся по его шмоткам. Реально импортные, не с Черкизона явно. Чех по роду своей деятельности в этом немного разбирался. Вещи хорошие, дорогие, видно сразу. Кеды, правда, странные. Похожи на советские, только звезды какие-то на них по бокам налеплены с названием марки и, что самое смешное, зачем-то с внутренней стороны. Зачем так делать? Если уж хвастать маркой, то надо лепить с внешней, логично же.       Родители, небось, обыскались своего отпрыска. Чех поднялся, вспомнив про крутой телефон. Нашел его возле первого тела. Черт, в крови весь. Еще и экран треснул. Но все равно поднял его и снова сел на корточки в шаге от ног паренька. Оглядел аппарат со всех сторон и вдруг вспомнил, что видел такой же у одного своего заказчика. Американский, какая-то супер новая прогрессивная модель. Вышла этим летом только. Парень-то реально из мажоров.       А телефон красивый. В руке так удобно лежит еще. Задняя стенка металлическая, экран большой и всего одна кнопка спереди. Пару еще по бокам. Стильно, модно, молодежно. И дорого. Очень дорого. Чех такой себе в жизни не сможет купить. Жаль, что экран треснул, но главное, чтобы работал.       Не сразу понял, как тот включается, тыкался, тыкался, думал уже все, кранты американскому гаджету. Но нет, включился-таки. На экране высветился силуэт белого яблока, надкушенного с одной стороны, чуть не ослепив Чеха неожиданной яркостью. А потом появился главный экран с картинкой какого-то анимешного персонажа на заставке. Зарядка есть еще, порядок.       Внезапно стало тоскливо. Двадцать три минуты. Завтра сожрет себя за это и так, но надо поднимать жопу и выдвигаться, не тратить еще больше времени на этого пацана. Уходить, пока не очнулся. Жив и ладно. Вряд ли после сегодняшнего парень захочет остаться здесь на подольше, ускачет обратно к себе в Москву, это как пить дать, так что нечего и переживать. И так будет правильно. Не место здесь для таких, как он. Для таких симпатичных, чистеньких и судьбой обласканных. С розовыми пеналами, женскими блесками для губ в косметичках, модными телефонами и кедами со странными звездами.       Двадцать четыре. Заблокировать телефон, откинуть в сторону, встать и уйти. Не сложно.       Чех протяжно выдохнул и опустил голову, почесав лоб тыльной стороной ладони, в которой все еще был зажат окровавленный нож. Не глядя заблочил телефон, услышав приятный щелчок, и поднял снова голову, чтобы последний раз взглянуть на пацана. И замер. Пацан очнулся и теперь во все глаза смотрел прямо на него. А во взгляде смесь колоссального ужаса, удивления и настороженности. Когда успел-то? И почему он не заметил никакого движения? С ним явно сегодня что-то не так. И Чеху это очень не нравилось.       С минуту оба молча смотрели друг на друга, пока внутри Чеха закипали знакомые и незнакомые ему эмоции в какой-то неосязаемой борьбе, а мозг отсчитывал секунды. Наконец, его рот открылся сам по себе и выдал то, что в итоге победило:       – А вот это ты зря сейчас сделал.