Культ тела

      Чех был зол. На самого себя. Впервые поставил в приоритет над важным заказом что-то иное, да еще и подобную ересь. Не просто пододвинул свои планы, а вообще забил на все, и теперь ему придется все заново выстраивать, в какой-то другой день. И из-за этого пересматривать свой график на неделю. Спасало лишь то, что он никогда не обозначал клиентам конкретную дату исполнения заказа, только примерные сроки. Спасало, но не успокаивало от слова совсем. Но это еще ничего, терпимо, пережить можно.       Больше всего злила причина, из-за которой ему пришлось так поступить.       Причина эта сейчас сидела, забившись в самый угол дивана, вплотную прижимала колени к груди и до крови уже искусала собственные губы, без отрыва глядя на него заплаканными, оленьими глазищами.       Чех решил, что полностью поехал кукухой. Просто чокнулся на ровном месте. Ибо иного объяснения найти не мог. Что на него вчера нашло, наверное, так навсегда и останется загадкой.       Вчера быстро принятое решение казалось предельно понятным и логичным. Но сейчас он понимал – мозг, привыкший действовать по четкому алгоритму и никогда не дающий сбоев, в этот раз конкретно проебался. А за ним и Чех. Родной двор, три трупа и пацан, смотрящий на его лицо. А на лице нет маски. Как итог – самый понятный вывод: нужно избавиться от свидетеля или… Вот только никакого «или» никогда не существовало. На этом он и споткнулся. Избавиться от парня он не мог, а вот вырубить его с помощью клофелина и утащить в свое логово оказалось очень просто. Голос внутри твердил: «Отпустишь, он вернется к родителям, поведает о своих злоключениях, и они тут же заявятся сюда с ментами. Столичными. А с ними разговор уже совсем не тот, что с местными».       И только сейчас, когда все уже было сделано, Чех понял, что все это полный бред. Пацан был жив, он его не тронул, наоборот, можно сказать, спас. Можно было попробовать договориться, а если бы тот все-таки рассказал все родителям, какой им смысл сюда переться? Чтобы расследовать убийство обидчиков их сына? Да как бы не так. Столичные менты от такого бы отмахнулись, а местные под шумок подсуетились – своих не сдаем, сор из избы не выносим.       Но теперь Чех официально похититель. И от этого уже ничем не отмажешься. Если отпустить мальчишку сейчас, то лучше сразу валить. Вот только никуда валить он не планировал. Да и не мог. Точно не сейчас. Но и что с пацаном делать тоже не понимал. Держать его теперь тут? Замуровать навсегда и сломать ему жизнь? Ради чего? Никакого в этом смысла и выгоды. Даже жажду выкупа не сымитируешь. Загнал себя в ловушку своими же руками.       На пацана он старался не смотреть. И не столько потому, что не хотел его лишний раз пугать, сколько сам боялся в какой-то момент просто не справиться с тем, чтобы отвести взгляд. Ему и правда не шли полученные синяки и ссадины, а само нахождение в той грязной арке казалось чем-то вопиюще неправильным. Вот только еще до повторного пробуждения парня в его привычной обители голову Чеха стали посещать странные мысли. И с каждым часом лишь усиливались.       Ему нравилось, как хрупкая фигура смотрелась на фоне этих холодных, пустых стен; нравился собачий ошейник с крупной, металлической цепью на угловатой шее; нравилось вслушиваться в неровное дыхание и нравились выбеленные дорожки слез. Давно подсохших, но намертво въевшихся в кожу солью.       Иррационально до одури хотелось подойти, стереть их подушечками пальцев, чтобы даже следа не осталось. Легонько щелкнуть по раскрасневшемуся и припухшему кончику носа, потрепать по затылку, разворошив еще больше и так спутанные волосы, на миг ощутив их мягкость. Сказать, что все будет хорошо… Вот только ничего хорошего уже не будет. Ни для пацана, ни для самого Чеха. А врать ему не хотелось.       Но больше всего Чех злился на то живое внутри, что всколыхнулось вчера за доли секунды при взгляде на беззащитного парня, и теперь не могло успокоиться. На то, что голод этого живого ощущался все сильнее и сильнее. На то, что это живое было совсем не светлым и добрым, а чудовищным и темным. И на то, что уже отчетливо понимал – он хочет этому поддаться.       Чех старался сдерживаться, не показывать свою ярость, которая не касалась подростка. Вкладывал ее максимально в обточку лезвий очередной партии ножей, но это было бесполезно. Наверное, напряженную ауру нельзя было скрыть никаким самоконтролем и отвлеченным с виду делом. Парень дергался от каждого его движения, от каждого случайного шороха, сжимался сильнее, и, Чех чувствовал, его накрывало мощнейшей паникой от абсолютной неизвестности.       Он не хотел, чтобы парень его боялся, хоть и понимал, что это неизбежно. И не знал, как снизить градус этого страха. К еде тот не притронулся, тазик с водой для умывания проигнорировал, как и чистую одежду с аптечкой. Чех сменил воду уже два раза, но оба раза она остыла полностью. Парень предпочел оставаться в своей грязной одежде и упорно не замечать кровавые подтеки на лице и ладонях, будто вообще не понимал, для чего возле него поставлено все это.       Не помогло даже то, что два часа назад он сказал ему: «Я тебя не трону». Или не поверил, или просто он зря потом добавил: «Но отпустить не могу».       Странным казалось то, что парень вел себя тихо. Не кричал, не молил отпустить его, не бился в истеричных рыданиях, не дергал цепь и даже не пытался содрать с горла ошейник. Его страх был почти осязаем, буквально висел в воздухе, но он лишь внимательно следил за каждым шагом Чеха.       Это ему тоже нравилось. Он ожидал типичного поведения похищенной жертвы, был готов к крикам и не боялся их. Не потому, что похищать людей было привычным для него делом, а помещение специально под это приспособлено, нет. Ему вообще пришлось все организовывать на ходу. Стены здесь были не такие уж и толстые, соседи легко могли услышать жалобные стенания пацана. Просто здесь все привыкли не лезть не в свое дело. В этих домах каждый день кто-то кричал, кто-то кого-то бил. Вечные драки, поножовщина и шумные гулянки до утра выработали железобетонный иммунитет к любой эмпатии и жалости соседей.       И среди всего этого хаоса тишина была очень ценна для него.       Закончив с последним лезвием, Чех предпринял еще одну попытку. Он встал над печкой и выудил с верхней полки тот самый блестючий блокнот. Затем, продолжая избегать взглядом пацана и стараясь даже не дышать вблизи него, кинул блокнот на диван рядом с ним.       – Не уверен, что его удалось спасти, но страницы вроде просохли, – произнёс он, отходя обратно к столу и сгребая с него что-то. – Я не заглядывал внутрь. Случайно увидел только паука. Красивый рисунок…       Почему-то озвучить это показалось важным. Но как только слова вырвались наружу, Чех вдруг почувствовал себя максимально глупо. Он как-то вдруг весь сгорбился, зачесал назад чуть взмокшие волосы и потянулся к плащу, висевшему на спинке стула. Накинув его на себя, быстро распихал по карманам нужные вещи, и вышел из помещения.       Артем не знал, как на это реагировать. На все это. Очнувшись, он обнаружил себя живым, но мимолетное счастье от данного понимания слишком быстро сменилось пугающим осознанием, что вместо этого его тупо похитили.       За последние сутки он пережил слишком много, чтобы голова работала как надо, там была полнейшая каша. Самым логичным казалось то, что его похитили для выкупа. Вот только этот странный мужик почти за сутки не сделал ровным счетом ничего из того, что обычно делают при таких мотивах. Конечно, Артем мог судить об этом только по фильмам и каким-то залетным рассказам из интернета, но все же. Мужик никому не звонил, не записывал его на аудио, видео и даже не фоткал для доказательства того, что он жив. И вообще, как он понял по отрывочным фразам похитителя, оставил телефон Артема рядом с теми трупами. Может, он вообще впервые в жизни занялся таким, поэтому толком не знал, что делать?       Когда Артем только очнулся, мужчины в помещении не было. Первой реакцией был, конечно, абсолютный шок. Казалось, он просто видит продолжение своего кошмара, из которого никак не получается выбраться. Вся внешняя обстановка была какой-то сюрреалистичной, не складывалась в понятный пазл. Помещение похоже на обычный подвал, но слишком уж обжитый. Голые стены, испускающие затхлый запах сырости, странным образом сочетались с большим количеством бытовых предметов. Здесь не спали, но явно проводили очень много времени.       Диван, на котором оказался Артем, был старым, потертым, но чистым. Несколько узких стеллажей и огромный стол содержали кучу разных предметов, материалов, инструментов, а переносная печка давала приемлемое количество тепла. Помещение напоминало мастерскую. С одним лишь небольшим нюансом в виде самого обычного собачьего ошейника, повязанного вокруг горла Артема. На нем висел небольшой замок, не позволяющий стянуть этот ошейник, а дальний конец металлической цепи был приварен к куску арматуры, торчащей из бетонной стены.       Когда Артем более-менее смог прийти в себя, чтобы осмотреться, он наткнулся взглядом на сварочный аппарат среди остальных инструментов и решил, что мужик реально какой-то дилетант. Да, рукастый, но совершенно неорганизованный.       А после шока, когда мужчина вернулся в помещение с тазиком воды в руках, настала реакция «замри». Артем вжался в самый дальний угол дивана, пока похититель молча размещал таз на табуретке, следом – аккуратную стопку одежды и поверх нее небольшую коробку, из которой виднелись чистые бинты и какие-то баночки. А потом отошел к столу и просто начал заниматься своими делами.       Артем внимательно следил за каждым его движением, прогоняя в мыслях все то, что увидел вчера, и ожидая теперь любого исхода. Страх не покидал, но будто вместе с ним просто сжался, готовый в любой момент обороняться. Но мужик ничего не делал. Даже почти не смотрел в его сторону. Один раз сказал, чтобы Артем умылся и переоделся, потом сухо пробросил, что все его вещи, если что, в рюкзаке. Все, за исключением телефона. На самом деле Артем и сам давно его заметил, вот только прикасаться к нему не хотел. Рюкзак был относительно чистым, но в выцветших пятнах крови. Он даже подумал, что мужчина пытался его отмыть. Зачем только, непонятно.       Артем попробовал оценить свое положение. Маме он давно не писал, значит, она скоро станет его искать, если уже не начала. По билетам не долго вычислить, куда он поехал, а найти переписку в незапароленном компе – еще проще. И если его не увезли в какой-то другой город или деревню, была надежда, что его скоро найдут. А пока этого не произошло, он решил вести себя тихо и не провоцировать похитителя. Просто по возможности наблюдать.       Он долго ждал, что тот начнет творить какую-нибудь страшную дичь, но ничего не происходило. Мужчина казался абсолютно спокойным, немного даже отрешенным и не обращал никакого внимания на Артема, будто вообще забыл, что кого-то похитил. По прошествии ночи он только тем и занимался, что точил лезвия и строгал деревянные рукоятки ножей, чем еще больше подтверждал теорию Артема о том, что это была мастерская. Казался слишком сосредоточенным и увлеченным этим делом настолько, что не укладывалось в голове совершенное им жестокое убийство троих гопников.       Артем даже подумал, а может это был и не он вовсе? С надеждой так подумал, почему-то. В его представлении маньяки и убийцы выглядели совсем иначе. Устрашающе как минимум, как максимум – вызывающие отвращение. Чего конкретно в этом мужчине отсутствовало. Он одновременно напрягал по понятным причинам, но в то же время Артем чувствовал исходящее от него сталактитовое спокойствие, из-за которого и сам не скатился в итоге до откровенной истерики. Мало того, если бы не обстоятельства, он казался располагающим.       А еще, где-то там, на дальнем фоне, Артем ощущал даже странную благодарность за расправу над теми беспредельщиками. И думал: «Вот бы среди них оказался Димас…». И за это было стыдно. До кучи все никак не мог отделаться от образа любимого Ворона, который бессознательно накладывал при разглядывании на этого незнакомца, что вызывало еще большее смятение.       Но нет, как бы ни хотелось думать иначе, но Артем помнил в его руках окровавленный нож. Да и собственное положение слишком красноречиво намекало на маньячные наклонности похитителя. До обидного осознания – слишком уж красивого похитителя, от которого взгляд отлипать никак не хотел. И не только уже по причине настороженности. Особенно в моменты, когда тот садился у точильного станка и обрабатывал свои ножи, напрягая спину и руки.       Артем засматривался, забывая, где вообще находится, а потом вспоминал, и его заливало чувством вины за неуместные мысли, пока сознание билось в истерике от диссонанса всех упомянутых фактов. Он знал, что его мысли были вопиюще неправильными, кусал губы, чтобы прийти в себя, но ничего не мог с собой поделать. Чем больше смотрел, тем больше сожалел о том, что они встретились вот так.       Еще и сказал, что не тронет его. Уверенно так сказал. А Артем поверил моментально. Но от этого заявления стало только хуже. Какого черта ему тогда вообще нужно было его похищать? Сначала перебил тех уродов, потом притащил его сюда. Буквально заковал в цепь, пусть и собачью. И Артем не знал, что хуже. Вещи его с грязного асфальта собрал. А утром принес овсянку. Овсянку, блин! Артем, конечно, есть ее не стал. Терпеть ее не мог, если честно, но и тошнило от стресса, какая там вообще еда. Но сам факт… А теперь еще и блокнот вернул. Высушенный. Зачем вообще? И к чему были те слова?       Артем совсем ничего не понимал. Ни-че-го. Как один и тот же человек мог вести себя так по-людоедски и заботливо одновременно? И ведь не говорил ничего, не объяснял. Не считал нужным посвятить Артема в свои планы. Это к концу дня начало даже злить, неожиданно заглушая шоковый эффект и возвращая в нормальный режим.       Поэтому, когда мужчина вернулся, так же молча поставив перед Артемом тарелку с горячей едой, а затем снова сел за рабочий стол, он не выдержал.       – Как тебя зовут?       Чех успел полностью уйти в свою работу, когда внезапно раздался этот вопрос. Он вздрогнул от неожиданности и оглянулся на парня, не успев замаскировать искреннюю растерянность. Но тут же нахмурился и снова отвернулся. Парень смотрел прямо на него, а на симпатичном лице была слишком высокая концентрация самых разных переживаний, которых Чех просто не мог выдержать спокойно.       Что-то внутри опять тоскливо завыло, и захотелось вдруг ответить честно. Ведь, во-первых, он уже знал имя мальчишки. И не только его. А потому так было бы честно. А во-вторых… Да просто хотелось. Он уже вообще потерялся в причинно-следственных связях.       Но Чех не спешил. С одной стороны, бояться уже нечего. Да и жил он по чужому паспорту, настоящее имя в его поисках не поможет. А с другой – озвучивать его казалось слишком личным.       Отец хотел назвать его Заур. Это было популярное в то время, но очень обычное чеченское имя. Но отцу очень нравилось. Потому что «победитель». Пока был жив, часто ему об этом рассказывал, даже с неприкрытым сожалением. Однако мать настояла совершенно на другом имени, и отец ей уступил. Как уступал во многом.       – Давид.       Он редко его произносил. И сейчас получилось совсем уж отчужденно. Словно он давно уже отделил это имя от себя самого. От того, кем он в итоге стал. Не человеком, не личностью. Просто Чехом.       И пожалел о своем правдивом ответе почти сразу, с удвоенной мощью выгрызая непростой узор на рукояти будущего ножа. Не надо было вообще его спасать. Прошел бы мимо, как всегда, и думать бы не думал. Не занимался бы сейчас какой-то ерундой. Вот что его дернуло вмешаться? Или прикончил бы его на месте, как тех крыс, на кой черт вообще…       – Давид…       Казалось, Чех напрочь забыл, как дышать. Пальцы замерли, а внутри так больно резануло, словно наживую, что захотелось проверить, не пырнул ли он сам себя. Он оказался не готов услышать собственное имя, которым к нему давно никто не обращался. Еще и повторенным слабым эхом из уст усталого, измученного мальчишки. Голосом, в котором была совершенно незаслуженная к Чеху мягкость и доброта.       – Если ты не собираешься меня трогать, то… зачем я тебе? – с еле уловимой надеждой добавил мальчишка, видимо, решив окончательно его добить.       Чех прикрыл глаза, с силой сжимая веки, и задышал глубоко, с тяжестью.       «Зря ты это сделал, пацан, очень-очень зря…»       Нельзя было подкармливать это чудовище, нельзя было совершать одну ошибку за другой. Нельзя было позволять мальчишке давать лишних поводов для принятия неправильного решения. Потому что теперь ему хотелось еще.       Но мальчишка, совсем как глупый мотылек, абсолютно не почувствовал беды. Потому что в своей наивности явно совершенно перестал ощущать угрозу и потерял бдительность.       – Давид? – повторил он уже слегка обеспокоенным тоном. За него? Хах… Как же глупо. Глупо, глупо и чертовски неправильно. – Ты… просто хотя бы скажи…       Чех медленно раскрыл глаза и посмотрел на парня с таким невообразимым сожалением, что тот буквально споткнулся на полуслове, наконец, почуяв что-то неладное. И, кажется, сразу пожалел о своем смелом вопросе.       А он хотел бы ответить. Очень хотел. Вот только ответ мальчишке совсем не понравится. Потому что это все. Это контрольный. Чудовище выиграло, а Чех потерпел сокрушительное поражение. Ведь мальчишка отсюда никогда не сможет выйти.       Потому что теперь он просто не сможет его отпустить.