Комната 418: выживание для чайников

Два года. Ровно два года покоя, абсолютного счастья и тотального контроля над пространством. Два года, в течение которых Петя мог дышать полной грудью, не боясь, что кто-то отравит его воздух чужими запахами, звуками и присутствием. Два года, которые он запомнит как лучшие в своей студенческой жизни не из-за ярких событий, а из-за их полного отсутствия. Петя считал дни, недели, месяцы, будто вёл хронику собственного блаженства, и если бы этот дневник существовал в печатном виде, он стал бы самой монотонной книгой в истории литературы. Страница за страницей, одна и та же фраза с никаким развитием сюжета и неожиданных поворотов. Только идеальный порядок и короткая строчка, размашистым почерком: Господь, спасибо. Хуй тут кто дышит. И Петя не врал. Для него это и было счастье: отсутствие чужого дыхания рядом с кроватью, отсутствие людей, которые лезут в твою жизнь, нарушая привычный ритм. Если бы кто-то посмел сказать Пете, что это странно, то он бы просто посмотрел на этого человека тем самым взглядом, которым обычно награждал людей, перебивавших его металл из динамиков, и молча, не сказав ни слова, надел бы наушники обратно. Потому что объяснять что-то долбаёбам, которые не понимают ценность тишины — это как читать лекцию по высшей математике голубю на балконе. Бессмысленно, утомительно и только зря нервы тратишь. Так еще этот гандон насрёт по итогу. Петя, впрочем, не считал себя сложным человеком. Он был скорее функциональным, потому что у него была своя система, и она хорошо работала, что Петя перестал замечать ее существование, примерно так, как перестают замечать собственное дыхание. Подъём в шесть утра, энергос, пары, ещё энергос, металл, сон. Шесть пунктов, которые превращали хаос внешнего мира в управляемую реальность. Иногда, в особенно паршивые дни, Петя позволял себе небольшую вольность: включал металл сразу после подъёма, до первой банки, чтобы настроиться на правильный лад. Это было рискованно, потому что такое серьезное решение могло сбить весь ритм, но Петя знал, когда можно так делать. Исключения, как он любил говорить, только подтверждали правило. И вообще, Петя не был дураком. Мать-природа, конечно, обделила его способностью радоваться жизни и терпеть чужих людей в своём личном пространстве, зато с ростом и мозгами хорошенько подсобила. Но, видимо, в качестве компенсации за социальные недостатки она вручила ему упёртость. Абсолютную, клинически непроходимую, такую, что могла бы сдвинуть горы, если бы горам было до него дело. И этого, как он считал, было достаточно, чтобы выжить где угодно: хоть в общаге, хоть в лесу, хоть в аду, и даже в тех условиях, которые он пока не мог себе представить. В первый день, когда Петя шёл к общаге и тащил за собой старый чемодан на колесиках, которые так и норовили уехать в противоположную сторону, он повторял про себя одну и ту же фразу как единственное, что могло удержать его от желания развернуться и уехать обратно. Он настраивал себя, мысленно перебирал возможные сценарии: громкие соседи, грязная комната, отсутствие личного пространства. Он готовился к худшему, но в глубине души всё ещё теплилась наивная надежда. А вдруг всё будет не так плохо? Вдруг он попал в исключение из правил? Он повторял это снова и снова, пока шёл по коридорам, вдыхая запах варёной капусты и чужой жизни. Пока поднимался на этаж, где за стенами играла музыка, кто-то громко смеялся, а другой голос, судя по интонации, пытался доказать, что стена всё-таки выдержит удар кулаком. Он повторял это, пока искал свою комнату, вглядываясь в номера на дверях, которые были написаны от руки и выглядели так, будто их рисовали криворукие дети с повышенной самооценкой. Он повторял это, когда наконец нашёл нужную дверь. Повторял, когда открывал её. И замер. Петя медленно перевёл взгляд слева направо, и реальность ударила его в лицо кулаком, только ощущения хуже, да еще и с запахом. Это была не просто комната. Это был его личный кошмар, материализовавшийся в четырёх стенах, заставленных хламом и чужими запахами. Тот самый ад, к которому он готовился, но к которому одновременно невозможно быть готовым, потому что никакая подготовка, мантра, даже самая клиническая упёртость не могли спасти его от того, что открылось его глазам. Пиздец. Иного слова не подобрать, да и незачем, так как оно идеально описывало и комнату, и всё, что Петя чувствовал в этот момент. Три кровати, заваленные чужими вещами, где на одной из них висело мокрое полотенце. Оно капало прямо на подушку, и вода уже давно пропитала ткань, оставляя на ней тёмные разводы. От подушки точно пахло сыростью, тяжёлым запахом, который, казалось, впитался в неё навсегда. Вторая кровать была погребена под грудой грязной одежды. Носки, футболки, джинсы — всё это лежало слоями, словно кто-то специально складывал их годами и ни разу не удосужился постирать. От этой горы тоже исходил настолько неприятный запах, что хотелось начать дышать ртом. На третьей кровати стояли пустые бутылки и стаканчики из-под доширака. Они громоздились друг на друге в несколько рядов, и казалось, что кто-то строил из них башню, но бросил это занятие на середине, возможно, потому что явно не хватило терпения. На столе тоже был полный беспорядок. Жирные разводы, крошки, окурки, пролитый чай, который успел высохнуть и теперь намертво прилип к поверхности. Пол был липким, из угла комнаты доносился ещё один кислый запах, что невозможно было понять, чем именно он пахнет, но точно не чистотой. Петя стоял на пороге и чувствовал, как его глаз дёргается. Организм уже перешёл в режим «красный код», и так бывало только в самых крайних случаях. Ему хотелось закрыть дверь. Хотелось развернуться и уйти, а еще блевануть на этот липкий пол, потому что желудок, судя по всему, разделял его мнение о ситуации. В комнате сидели трое парней. Они смотрели на Петю с таким видом, будто он был экспонатом в зоопарке, который случайно зашёл не в ту клетку или дверь. Самый здоровый из них, парень, которой явно не было знаком с таким понятием, как «гигиена», развалился на кровати с бутылками и жевал чипсы с крабом. Крошки сыпались на простыню, но его это, судя по всему, ни капли не волновало. Он даже не пошевелился, чтобы сесть. Просто повернул голову и бросил в сторону Пети. — Ну чё, заходи. Твоя кровать у окна. Только там полотенце висит, но оно скоро высохнет, не переживай. Петя снова посмотрел на кровать у окна. На полотенце, грязный матрас с пятнами, происхождение которых лучше было не выяснять, и перевёл взгляд на соседей. Закрыл глаза на секунду, вздохнул и открыл их снова. С надеждой, что это всего лишь галлюцинация, и комната сейчас исчезнет, а кто-то сейчас скажет. Ахаха, Петь, мы прикалываемся, твоя комната на другом этаже, проходи, там чисто. Но комната никуда не исчезала, только продолжала стоять перед ним во всей своей величественной мерзости. — Я не буду здесь жить, — сказал Петя, явно констатируя факт. — Чего? — здоровый парень перестал жевать и уставился на него. — Ты чё, серьёзно? Мы все тут живём. — Я заметил, — ответил Петя. — И я не собираюсь присоединяться к этому цирку. Мне не нужна кровать с плесенью, матрас с историей и стена, которая, кажется, скоро станет хуже чем погода в марте. Спасибо за предложение, но я пас. Он развернулся к выходу, даже не попрощавшись, потому что явно не видел в смысла говорить этим людям невинное и девственно чистое «до свидания». Они не заслуживали ни его времени, ни его слов, ни даже взгляда на прощание. Он вышел в коридор и направился к коменданту. Коридоры общаги теперь казались настолько узкими, что разминуться здесь можно было только в том случае, если кто-то из вас готов был вжаться в стену и перестать дышать на пару секунд. Петя шёл, и с каждым шагом запахи становились всё гуще и навязчивее. Они забивались в нос, оседали на языке, и Петя чувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он сглотнул и двинулся к лестнице, стараясь дышать через раз и не думать о том, что ему предстоит вернуться в эту комнату, если ничего не получится. Петя спустился на первый этаж и постучал в дверь. Ему никто не ответил. Он постучал ещё раз, гораздо громче, и из-за двери послышалось шарканье, звон ключей, а затем дверь открылась. На пороге стояла Елена Сергеевна, держа в одной руке кружку с чаем, а другой поправила пояс с ключами. Для всех в общаге она была просто Шпиц. И это звучало именно так, как должно было звучать: коротко и с лёгким привкусом неизбежности. Студенты знали, что если она открывает дверь сама, значит, разговор будет серьезным, то есть определенно неприятным. Но другого выбора у него не было, потому что в этом здании только у Шпиц всегда есть выбор, а у студентов — никогда. — Слушаю, — сказала она, отставляя кружку в сторону. — Я не буду жить в этой комнате, — заявил Петя. — Там грязно и воняет так, что у меня глаз дёргается. — Фамилия? — перебила она, даже не взглянув на него. Ее голос звучал ровно, как у человека, который произносит это слово в сотый раз за день и уже давно не ждет ничего интересного. — Гуменник…Пётр. — Гуменник, — повторила она, и это прозвучало как приговор. Она посмотрела на него поверх очков, и вздохнула так, будто он уже успел стать её проблемой за те три секунды, что она произносила его фамилию. — Гуменник, послушай меня. Я понимаю, что тебе не нравится. Но это не нравится никому. Поверь, я видела студентов, которые плакали в коридоре, когда их селили в такие комнаты. Но мест нет. Я не могу тебе ничего предложить, кроме этой комнаты. Хочешь, живи в ней. Не хочешь, можешь спать в коридоре или вообще не жить тут, и освободить место другому. Выбор за тобой. Петя молчал. Он стоял и переваривал услышанное, пока внутри у него медленно зрело понимание того, что его откровенно послали нахуй. Даже возражать не хотелось, потому что делать это со Шпиц было всё равно что спорить со стеной, у которой к тому же есть тридцатилетний стаж работы в этом аду. Елена Сергеевна была непробиваема, и Петя знал это, потому что слухи о ней распространялись быстрее, чем слухи о стипухе в форуме. Поэтому он просто отвернулся, но совершенно случайно его взгляд зацепился за стенд. На самом видном месте, прямо под портретом ректора, висели правила общежития, которые никто никогда не читал, потому что они как бы есть, но их как бы и нет, по типу конституции, о которой все знают, но никто ничего не помнит из нее. Обычная канцелярская муть, которую студенты обходят стороной, потому что в ней нет ничего полезного, но Петя смотрел на этот лист так, будто увидел там текст, открывающий врата в другой мир, только вместо серафимов и ангелов там были пункты и параграфы. И тогда у него в голове что-то щелкнуло. Петя всё ещё стоял и смотрел на правила, а внутри уже вовсю вырисовывался план, какой и должен быть у человека, которого только что заставили жить в одном из котле из ада. Он понял, что Шпиц не сдвинется с места, потому что она привыкла к тому, что студенты жалуются, получают стандартный ответ и расходятся по своим углам, смирившись с судьбой. Она слышала это миллион раз, и знала, что все они сдаются рано или поздно. — Хорошо, — сказал он наконец спокойным голосом. До жути спокойным, что Шпиц на мгновение насторожилась, потому что в этом спокойствии было что-то неправильное, как будто Петя только что перестал быть обычным студентом и превратился во что-то более опасное. — Я буду там жить. Он развернулся и пошёл к двери, но напоследок в его глазах появилась странная искра, которая бывает у людей, только когда они придумали, как отомстить миру за все его несправедливости. — Но вы сами пожалеете, — сказал Петя. И улыбнулся. Елена Сергеевна проводила его взглядом, медленно закатила глаза и что-то тихо пробормотала себе под нос. Губы её шевельнулись, и если бы Петя был чуть ближе, он бы услышал ёмкое: «Очередной, бл». Она покачала головой, взяла кружку и сделала глоток, пытаясь смыть неприятное послевкусие от разговора. А после началось нападение бумаги и строчек. Первую жалобу Петя принёс через три дня. На четвертый день, когда она только разложила бумаги и поднесла кружку к губам, в дверь постучали. Шпиц открыла дверь и увидела Петю с листком бумаги, сложенным ровно пополам. Елена Сергеевна взяла листок и прочитала: В соответствии с пунктом 6, параграфом 2, подпунктом 3 Правил внутреннего распорядка общежития, запрещается использование личных вещей других жильцов без их письменного согласия. Гражданин Максим Калашников, проживающий в комнате 214, самовольно разместил своё мокрое полотенце на спинке моей кровати, нарушив тем самым мои права как жильца. Факт нарушения зафиксирован на фотографии, прилагаемой к настоящей жалобе. Прошу принять меры в соответствии с установленным порядком рассмотрения обращений граждан. Внизу была приложена фотография с датой. — Ты серьёзно? — спросила она. — Абсолютно, — ответил Петя. — Вы обязаны рассмотреть жалобу в течение трёх рабочих дней. Я приложил доказательства. Через неделю жалоб стало уже десять. На храп, громкую музыку, доширак, который кто-то сожрал в три часа ночи, наплевав на правило тишины после одиннадцати, причём Петя, конечно же, записал точное время и даже прикинул, сколько децибел издавал хруст этого самого доширака. Через месяц их было больше пятидесяти. И каждая из них была оформлена так, будто он готовил её к сдаче в суд: пункт, параграф, время, ФИО нарушителя, если он был известен, показания свидетелей, приложенные фотографии и аудиозаписи. Всё чётко, по делу и с абсолютной убежденностью в своей правоте. Шпиц начала ходить с мигренью, а стол был завален бумагами с подписью Пети, и она уже не могла смотреть на этот каллиграфический почерк без желания сжечь жалобы к чёртовой матери. Соседи Пети также начали проситься в другие комнаты, потому что даже самые стойкие из них не выдерживали его требований и замечаний, бесконечных цитат правил, которые он знал лучше, чем свое расписание. Если кто-то чихал громче, чем следовало, Петя уже стоял с листком бумаги. Если кто-то дышал слишком глубоко и мешал ему сосредоточиться на конспекте, он молча доставал телефон и записывал дату и время. На обеде, когда Елена Сергеевна сидела с коллегами и пыталась забыть о существовании этого студента хотя бы на пятнадцать минут, она не выдержала, потому что даже в этот момент Петя принес ей еще три жалобы, пожелал приятного аппетита, и с улыбкой ушел к себе. — Этот Гуменник сведёт меня с ума, — сказала она, потирая виски. — Он каждый день приносит жалобы… Он даже жаловался на то, что сосед дышит слишком громко! Кто вообще жалуется на дыхание?! Коллеги сочувственно кивали, но она видела, что они едва сдерживают улыбки. А Петя не сдавался. Он терпел, потому что знал, что его план работает. Он был непоколебим, и абсолютная вера в то, что если есть правила, их надо соблюдать, были его личной заповедью. А если их не соблюдают другие, он будет стоять на своём до последнего, даже если у Пети уже тряслись руки от количества написанных жалоб. Он просто ждал. Ждал терпеливо, как человек, который знает, что рано или поздно его услышат, потому что его голос звучит громче, чем у других, особенно когда он подкреплён бумагой и каллиграфическим почерком. Он ждал, пока Шпиц начнёт закипать, пока её терпение начнёт трещать по швам, и она не поймёт, что проще дать ему отдельную комнату, чем продолжать эту войну. И дождался. Через три месяца, когда Петя уже почти привык к тому, что его жалобы стали частью интерьера кабинета Шпиц, она сама подошла к нему в коридоре. В руках у неё была папка с его жалобами, и она была настолько большая, что бумаги выпадали, когда она перекладывала её из одной руки в другую. Её лицо было серым от усталости, под глазами залегли тёмные круги, а взгляд был таким, будто она не спала уже неделю. — Гуменник, — сказала она, и голос её звучал как у человека, который только что сдался. — Я хочу сделать тебе предложение. — Я слушаю, — ответил он, и в его голосе не было ни капли удивления. Он уже успел мысленно подготовиться к этому моменту. Петя даже сделал вид, что немного удивлён, хотя на самом деле уже знал, что ему скажут. — На четвертом этаже есть маленькая комнатушка, — сказала Елена Сергеевна. — Там едва две кровати влезают, даже стола нормального нет, но она пустая, и я хочу, чтобы ты переехал туда. Один. — Ну не знаю, — сказал Петя, едва сдерживая улыбку. — Если там стол не подходящего размера, я, возможно, не смогу комфортно расположить свои учебники. А крыша течет? Если да, то это же нарушение санитарных норм. Мне придётся писать жалобу на вас, Елена Сергеевна. — Петя, — перебила она, и в её голосе появилась стальная нота, которая резала слух похлеще его жалоб. — Заткнись и свали в эту комнату уже. Засранец. Она протянула ему ключи с таким видом, будто избавилась от всех своих страданий. Петя посмотрел на них, потом на неё, и с чувством собственного достоинства, взял их. Он покрутил их в руках, как будто проверял, настоящие ли они, и растянул слова с той самой интонацией, которая сводила Шпиц с ума. — Хорошо, — сказал он, делая паузу, — раз вы так настаиваете. Он развернулся и пошёл в сторону лестницы, чувствуя ее взгляд у себя на спине. Она смотрела на него так, будто хотела, чтобы он споткнулся и сломал себе что-нибудь, но Петя шел с достоинством, как человек, который только что выиграл войну, и ему даже хотелось обернуться и сказать что-нибудь резкое. — Петя и еще, — окликнула она его, и в голосе ее впервые за всё время появилась настоящая мольба. — Только, умоляю, перестань писать жалобы. Моя голова уже болит от них. Петя обернулся, посмотрел на ее уставшее лицо, и ему почти стало жаль её. Он даже на мгновение задумался, не сказать ли ей что-то доброе, но потом вспомнил, где он жил три месяца и передумал. — Договорились, — сказал он. — Но вы знаете, где меня найти, если что-то пойдет не по правилам. Петя развернулся и чуть ли не бегом рванул в свою старую комнату. Схватил чемодан, который так и стоял почти неразобранным, потому что Петя так и не решился распаковать вещи в том свинарнике. На ходу кидал в него свои конспекты, тетради, банки с энергосами, зарядки и всё, что могло понадобиться в новой жизни. Соседи смотрели на него с недоумением, но Петя не обращал на них внимания, только выбежал в коридор и уже с лестницы, обернулся и крикнул так, чтобы его услышали все. — Сосите, неудачники! Петр Первый прорубил окно в Европу, а я в нормальную жизнь! Оставайтесь в своём доширачном аду, лохи! Он не стал ждать ответа, потому что знал: если задержится ещё на секунду, кто-нибудь из соседей точно запустит в него своим грязным носком. Петя не хотел проверять, насколько далеко может залететь он или кулак Феди из двести двенадцатой комнаты, поэтому он просто развернулся и рванул вверх по лестнице, на всякий случай немного быстрее, чем бегает на физкультуре. Он уже слышал, как за его спиной кто-то что-то крикнул, но это были звуки, которые он навсегда оставил в прошлом, вместе с этой комнатой и её обитателями. Петя просто переехал. За это время комната превратилась в идеальное убежище. На подоконнике стояли банки из-под энергосов, начиная от самой маленькой, заканчивая самой высокой. Они выглядели так, будто их расставляли с помощью линейки, и каждая банка знала своё место и не смела сдвигаться ни на миллиметр, потому что Петя проверял их положение. На столе лежали конспекты аккуратными стопками, каждая тетрадь была подписана размашистым почерком. В углу стояла гитара, которую он не брал в руки уже полгода, а вещи аккуратно лежали на полках. Единственное проявлением хаоса было мятое одеяло, которое он не заправлял по утрам, потому что считал это лишним движением. Петя был доволен. И он думал, что так будет всегда. Но, как говорится, если хочешь рассмешить бога, расскажи ему о своих планах или, в случае Пети, о своей системе.

***

Петя сидел за столом, пока в ушах грохотал металл от которого у нормальных людей начинало ныть в висках, а у него, наоборот, наступало успокоение. Он открывал уже третью банку энергетика за сегодня, и это было необходимостью, потому что день выдался долгим, конспекты не хотели учиться, а буквы разбегались по строчкам. Он как раз заносил ручку над строчкой, готовый нанести решающий удар по методике преподавания, когда в коридоре послышались голоса и до боли знакомый скрежет в замке, который по идее должен был открываться только двумя ключами. Один из них лежал у Пети. А скрежет все равно оставался. Второй ключ, по идее, хранился у Шпиц, но Петя сомневался, что она вообще способна открыть дверь в его комнату. Он медленно снял наушники с полным пониманием того, что за этой стеной может быть что угодно, кроме хороших новостей. Дверь распахнулась, даже не удосужившись скрипнуть для приличия. Она ударилась о стену, и Петя на мгновение испугался, что сейчас она отвалится от петель и приземлится прямо на его конспекты. И наверное после четырех часов ебли он был не против, если бы дверь приложила и его головушку. В проёме стояла Елена Сергеевна. Она поправляла пояс с ключами, и улыбалась той самой улыбкой, которую Петя уже знал и ненавидел всей душой. — Петя, — сказала она голосом, не терпящим возражений, — я к тебе с хорошей новостью. Всё, кончается твой отдых. Петя моргнул. Сначала он вообще не понял, что она сказала. Вернее, понял, но мозг отказался принимать это как реальность, включив тот самый защитный механизм, который спасал его на экзаменах, когда он не знал ответа на вопрос. — А может… дадите мне шанс защититься? — спросил он, пытаясь придать голосу максимальную убедительность. — Ну, знаете, я посижу, составлю план, сделаю реферат на тему: «Обоснование целесообразности сохранения одноместного режима проживания в комнате 418 на основании анализа психоэмоционального состояния студента Гуменника Петра Олеговича»? Я даже презентацию могу подготовить с фотографиями моей идеальной системы, которая разрушится, если в неё ворвётся чужой хаос…. — Защита не требуется, Гуменник, — отрезала она. — Тема закрыта. Даже не пытайся. Петя открыл рот, чтобы возразить, но вместо членораздельной речи издал какой-то невнятный звук, похожий на бубнёж обиженного студента. Он что-то пробормотал про несправедливость, про то, что он имеет право на личное пространство, что он уже здесь два года и привык к тишине, но слова выходили какими-то скомканными. Шпиц не обратила на его бубнёж никакого внимания. Она просто продолжила говорить, как будто его вообще не было в комнате. — Два года, Петя, — кивнула она, и в её голосе не было ни капли извинения. — Два года ты жил один, и я тебя не трогала, но у нас заселение. Мест нет. Ты же понимаешь, я не могу оставить тебя одного, когда люди спят на полу в коридоре. Петя уже открыл рот, чтобы снова затянуть свою песню о правилах и справедливости, но Шпиц снова опередила его. Она подняла руку, словно останавливая движение, и Петя замолчал, хотя внутри всё кипело. Он уже собирался выдать очередную угрозу, но Елена Сергеевна посмотрела на него так, что слова застряли у него в горле. — Петя, — сказала она, и голос её дрогнул впервые за всё время их разговора. — Имей совесть. Ты же знаешь, что я приду к тебе в последний момент. Если бы был другой вариант, я бы не стала тебя трогать. Я лучше поселила этого первокурсника в сломанном туалете на третьем этаже, чем пришла бы к тебе. Петя смотрел на неё и чувствовал, как его уверенность начинает таять. Он хотел возразить, что это не его проблема и он имеет право на свою комнату, но слова застряли в горле, потому что он видел её лицо. Петя видел, что она не врёт и пришла, потому что больше некуда было идти, и это было хуже всего. — Тогда я снова начну писать жалобы, — сказал он, но голос его уже не звучал так уверенно. — Я снова буду проверять правила… — Петя, — перебила она, и голос её стал мягче. — Ты же знаешь, что я по итогу тебе многое списываю и закрываю глаза на твои выходки. Петя вздохнул. За два года они действительно выстроили какие-то странные, но рабочие отношения. Она закрывала глаза на его музыку, что он жил в общаге по своим правилам. Петя же, в свою очередь, перестал заваливать её жалобами и оставил её в покое. Он опустил глаза и почувствовал, как его упертость начинает сдавать. Ему стало почти стыдно, но не настолько, чтобы согласиться на соседа. Петя еще раз открыл рот, чтобы попытаться что-то сказать, но Шпиц уже отвернулась. Она поправила пояс с ключами и, даже не взглянув на него, крикнула в коридор. — Владик! Заходи сюда! Петя тебе тут поможет устроится… И Петя понял, что его время вышло. Дверь распахнулась шире, и в комнату ввалился он. Не просто человек, а полноценное стихийное бедствие, настоящая катастрофа, которая почему-то решила, что её место именно здесь, в комнате четыреста восемнадцать, где последние дни царил идеальный порядок. С сумкой, которая, судя по виду, уже давно махнула рукой на свою целостность и жила по принципу «авось не развалится», рюкзаком, набитым до отказа так, и наушниками на шее, где один амбушюр был в убийственном состоянии. В одной руке он держал телефон, активно набирая что-то большим пальцем, будто от этого зависела его жизнь и если он сейчас не ответит на сообщение, то вселенная рухнет. Влад был ниже Пети, поэтому Гуменник сразу заметил тёмные волосы с медным отливом, будто сама природа решила добавить ему харизмы, чтобы Петя точно знал: этот человек будет его бесить. Влад обвел комнату взглядом. Он смотрел на банки на подоконнике, на идеально сложенные конспекты на столе, на мятое одеяло на кровати, которое, видимо, было единственным признаком хаоса у Пети, и улыбнулся так, будто он уже знал все привычки Гуменника и всё равно собирался их нарушать. — Здарова, брат! — громко сказал Влад, перекрывая своим голосом тишину комнаты. — А ты тот самый Гусь из четыреста восемнадцатой? Про тебя на форуме писали, что ты типа легенда вуза, и даже комен…Елену Сергеевну довёл до нервного тика… Ой..Я Владик Дикиджи. Можно я займу эту кровать? Он уже кинул сумки на кровать, даже не дожидаясь ответа, как будто вопрос был чисто риторическим и Петя вообще не имел права голоса. Они приземлились с глухим стуком, поднимая в воздух пыль, которая, казалось, осела не только на вещах Влада, но и на душе Пети. Петя смотрел на это и чувствовал, как его внутренний порядок начинает давать трещину. Одна за другой. Первая трещина пошла по его терпению, когда Влад переступил порог. Вторая по его надежде на тишину, и третья на его план по спокойной жизнь,и он разлетелся вдребезги, когда Влад улыбнулся ему так, будто они были друзьями с детства. Шпиц, стоявшая в дверях, качнула головой и вышла, даже не оглянувшись. Петя не выдержал. Он рванул за ней в коридор, прикрыв за собой дверь так, чтобы Влад ничего не слышал. — Я не могу с ним жить, — прошипел Петя, но шёпот его был настолько громким, что, казалось, его услышали не только на этаже, но и в соседнем корпусе. — Вы видели, что он сделал? Елена Сергеевна посмотрела на него с таким видом, будто он только что сообщил, что в общаге завелись тараканы. — Петя, — сказала она, и голос её был настолько усталым, что Петя на мгновение замолк. — Ты сейчас говоришь громче, чем некоторые студенты орут на весь этаж. Ты вообще умеешь спокойно говорить? — Я умею! — возмутился Петя, но снова слишком громко, так что Шпиц даже поморщилась. — Просто он меня бесит. Он даже не спросил, можно ли ему занять кровать? — Петечка, — сказала Шпиц, делая ударение на его имени так, будто обращалась к ребёнку. — Он спросил. Ты просто не успел ответить, потому что он уже всё сделал. Это, знаешь, называется быстрота реакции. Ты бы мог у него поучиться. Петя открыл рот, чтобы возразить, но не нашёл слов. Потому что она была права. Влад действительно спросил. Он просто не стал ждать ответа. И это бесило ещё больше. Петя открыл рот, чтобы выдать всё, что он думает о Владе, о жизни и о том, что вселенная явно против него, но Шпиц подняла руку, и он замолчал, хотя внутри всё кипело. — Перетерпи его, — сказала она. — Ну месяц, ну два. Сам знаешь, таких сессия почистит. Они или учатся, или слетают… — А если не слетит? — спросил Петя. Шпиц посмотрела на него и чуть заметно улыбнулась. — Тогда, Петя, я с тобой даже пить начну, — сказала она. — Если он переживёт сессию и останется в общаге, то я лично куплю бутылку коньяка и приду к тебе. А пока терпи. И ради Бога, научись шептать. Ты сейчас говоришь так, что это даже хуже, чем просто крик. Петя вздохнул, сжал кулаки и попытался успокоиться, хотя внутри всё ещё бушевало. — Ладно, — сказал он тише и даже сам удивился, что у него получилось. — Попробую. — Вот и молодец, — Шпиц похлопала его по плечу и уже повернулась, чтобы уйти, но добавила через плечо. — И не убивай его до сессии, хорошо? Дай ему шанс. — Не обещаю. Петя развернулся и пошёл обратно в комнату, чувствуя, как внутри всё закипает. Каждый шаг давался ему с трудом, потому что он знал: за этой дверью его ждёт новый уровень ада, к которому он не готов. Он открыл дверь и замер. Влад уже успел разложить свои вещи по всей комнате: рюкзак стоял на стуле Пети, пакеты валялись на полу, а на подоконнике, рядом с идеально выстроенными банками из-под энергетиков, уже лежали его дырявые носки. — Петь, — сказал Влад, обернувшись и даже не смутившись, — а у тебя есть ещё полка? Я хотел положить носки в шкаф, но там нет места. Внутри всё кипело, и Петя боялся, что если откроет рот, то оттуда вылетит что-то, что уже нельзя будет объяснить никому в этом четырехэтажном здании. Влад, видимо, воспринял молчание как согласие или ему было всё равно. Он снова не стал ждать ответа, потому что в моменте понял главное: Шпиц ушла, и теперь никто не помешает ему расслабиться по-настоящему. Он мгновенно закрыл дверь на задвижку, словно репетировал это движение всю дорогу сюда, а потом достал из кармана электронку и с откровенным наслаждением затянулся. Пар вырвался из его рта сладковатым облаком с приторным запахом дыни, который мгновенно заполнил комнату, перебивая даже по концентрации Петино недовольство. — Ты что делаешь? — спросил Петя, и голос его стал настолько напряженным, что Влад на мгновение замер. — Я кайфую, Петь, — ответил Влад, выдыхая дым. — Это же очевидно. — В общежитии запрещено курить. Влад затянулся снова, как будто специально дразня, и улыбнулся ещё шире. — Петь, это не курение. Это пар. Электронка, ну…почти без запаха. Зато с приятным. Я на лестницу буду выходить, если тебе не в кайф. Петя медленно встал, подошёл к столу и протянул руку. Одно движение и электронная сигарета оказалась у него, что Влад даже не успел среагировать. — Эй, ты че?! — начал он, но было поздно. Петя разжал пальцы. Сигарета упала в мусорное ведро, но эффект был такой, будто в комнате взорвалась бомба. Влад смотрел на ведро с таким выражением, будто Петя выбросил не электронную сигарету, а его последнюю надежду на счастье. А потом он резко вытащил её, отряхнул от мусора и, не говоря ни слова, затянулся снова. Нарочито медленно, глядя Пете прямо в глаза. — Курить в комнате запрещено правилами, — сказал Петя, чувствуя, как его голос начинает дрожать от злости. — Пункт семь, параграф четыре. Влад моргнул, посмотрел на Петю, и на его лице расплылась та самая улыбка, которая уже начала сводить Гуменника с ума. — А быть душнилой тоже запрещено? — язвительно спросил Влад. — Или это просто твой личный пункт? Петя сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. Он уже мысленно видел, как его рука летит в лицо этого наглого долбаеба, как кулак встречается с челюстью, и Влад падает на пол. А в комнате наступает идеальная тишина, о которой так мечтал Петя уже час. Но в последний момент он остановился, потому что где-то в глубине сознания мелькнула мысль, что убийство, даже если оно казалось очень оправданным, карается немного строже, чем электронка в уставе общежития. И Петя совершенно не собирался менять свою жизнь на тюремную камеру только из-за какого-то гандона с наглой улыбкой и дырявыми носками, потому что, как бы ему ни хотелось въехать кулаком в его наглую физиономию, тюремная роба ему не шла, а сидеть на нарах с мыслью «за что я тут» было как-то совсем не в его планах. Он раздражённо выдохнул, разжал кулаки и, вместо того чтобы отправить Влада в нокаут, просто показал ему средний палец. Молча. Чётко. Так, чтобы тот точно понял, что это не случайность. Влад, судя по всему, понял. И даже засмеялся. —Нам, татарам, один хуй: что война, что сабантуй, — сказал лаконично парень, затягиваясь снова и выпуская облако с запахом дыни. Петя не ответил. Он развернулся, сел за стол, надел наушники и включил металл на полную громкость. Рифы ударили по ушам, перекрывая всё остальное, и Петя сжал зубы, пытаясь уйти в музыку. Он чувствовал, как его пульс постепенно замедляется, как злость уходит вместе с каждым аккордом. Он почти успокоился. Почти. Потому что даже сквозь музыку он всё равно слышал, как Влад ходит по комнате, переставляет вещи, напевает что-то под нос и продолжает жить. Он слышал, как тот смеётся, будто ничего не случилось. И, самое ужасное, Петя всё равно чувствовал запах дыни, который, казалось, проникал даже сквозь кожу и оседал в лёгких, как напоминание о том, что его идеальный мир рухнул навсегда. Петя уже ненавидел этот запах. Он ненавидел его так сильно, как некоторые особо сложные темы по практикуму. Но в то же время он не мог перестать его вдыхать.