паук из Хоукинса.

Майк в три шага пересекает комнату, падает на колени перед кроватью и кладёт руку на плечо Уилла. – Уилл! Уилл, что случилось? – его голос срывается на хрип, и он слышит в нём отголоски отцовского: «Не паникуй, держи себя в руках», – но не может удержать. Он трясёт Уилла за плечо, но тот не поднимает головы, только сильнее вжимается в подушку, будто пытается провалиться сквозь неё, сквозь матрас, сквозь пол, исчезнуть совсем. Майк переворачивает Уилла на спину – ладони ложатся на его щёки, пальцы обхватывают скулы, приподнимая лицо, – и заставляет посмотреть на себя. – Смотри на меня. Ты слышишь меня? Смотри на меня. Глаза Уилла – зелёные, с красными прожилками от полопавшихся капилляров, зрачки расширены, дыхание прерывистое, – смотрят на Майка, но не видят. А потом что-то переключается. Уилл моргает несколько раз и фокусируется на лице Майка. На его карих глазах, в которых плещется испуг. На его губах, которые что-то говорят. И он делает единственное, чего требует его тело: вскидывает руки и обхватывает Майка за рёбра, притягивая к себе с силой, которую Майк не может объяснить. Объятие настолько крепкое, что у Майка перехватывает дыхание. Рёбра сдавливает – он чувствует, как они прогибаются под давлением, – плечи ноют от напряжения, и на секунду ему становится по-настоящему больно. Но он не отстраняется. Он чувствует, как тот дрожит всем телом, как его сердце колотится о грудную клетку, как влажные щёки касаются его шеи. – Тихо, тихо... Я здесь. Я здесь. Майк обнимает его в ответ, наваливаясь всем телом, прижимая Уилла к матрасу, к подушке, к безопасности. Его собственное сердце колотится где-то в горле, и где-то на периферии сознания он замечает, как кровь приливает к низу живота – горячая, неуместная, предательская, – потому что он лежит на Уилле, и Уилл сжимает его с силой, от которой рёбра ноют, а тело Майка отзывается на эту близость раньше, чем разум успевает выставить заслон. Жар растекается по позвоночнику, спускается ниже, пульсирует в такт сердцу, и Майк чувствует, как его бёдра непроизвольно чуть плотнее прижимаются к бёдрам Уилла – движение, которое он не может остановить, только осознать постфактум, с ужасом и стыдом. Он закрывает глаза, заставляя себя дышать ровно, и старается загасить это ощущение – заталкивает его в самый дальний угол сознания, – и сосредотачивается на Уилле. Он гладит его по затылку, запуская пальцы в каштановые волосы – мягкие, спутанные, чуть влажные от напряжения. Проводит по ним медленно, раз за разом, и чувствует, как Уилл постепенно начинает расслабляться под его ладонью. Его дыхание выравнивается – уже не рваное, не всхлипывающее, – а глубокое, размеренное, подстраивающееся под дыхание Майка. В этот момент Майк не думает о том, что это «неправильно». Не думает о том, что он должен отстраниться. Он думает только о том, как Уилл дрожит в его руках, и о том, что он готов убить любого, кто сделал ему больно. Любого. Без колебаний. – Я здесь, – шепчет он снова и его губы почти касаются виска Уилла. – Я никуда не уйду, Уилл. Никуда не уйду. Уилл всё ещё сжимает его слишком сильно, но Майк не жалуется. Он чувствует, как Уилл вдыхает его запах – глубоко, как утопающий вдыхает воздух, – и не понимает, что это даёт Уиллу успокоение, но видит, что постепенно тот приходит в себя. Через несколько минут хватка ослабевает, но Уилл не отпускает его полностью – просто лежит и дышит в такт его сердцу. В 14:58 они всё ещё на кровати Майка. Уилл наконец поднимает голову и смотрит на Майка – его глаза уже не такие мутные, дыхание выровнялось, щёки всё ещё влажные, но новых слёз нет. Он пытается отстраниться, упирается ладонью в матрас, и это движение возвращает Майка в реальность – внезапно, рывком. До него доходит, в какой они позе: он лежит на Уилле, их бёдра всё ещё соприкасаются, и по телу всё ещё разлит тот самый жар, который он отчаянно пытался запрятать. Стыд накрывает его горячей волной и Майк резко отталкивается от матраса, сдёргивая себя с Уилла так поспешно, будто обжёгся. Он садится рядом, на самый край кровати, спиной к Уиллу, и запускает пальцы в свои кудри – нервный жест, маскирующий панику. Его дыхание сбито, кадык дёргается, он не оборачивается, потому что боится, что лицо выдаст его раньше, чем он подберёт слова. – Что случилось? – спрашивает он наконец, голос звучит ниже обычного, чуть хрипловато. Он по-прежнему ровный, но под ним бьётся тревога. – Что тебя напугало? Он задаёт вопрос, по-прежнему не оборачиваясь, глядя в стену перед собой. Его плечи напряжены, спина прямая, как струна. Ему нужно несколько секунд, чтобы вернуть контроль над дыханием, над лицом, над всем тем, что только что едва не вырвалось наружу. Уилл позади него молчит, и в этом молчании Майку слышится приговор – хотя на самом деле Уилл просто не знает, как начать. Он не может рассказать – о Криле, о мутации, о пауке, – потому что всё это слишком огромно, слишком запутанно, и если он начнёт говорить, то разрушит единственное, что у него есть. – Я не знаю. Всё навалилось. Слишком много всего. Я не могу объяснить. – Что именно? – Майк наконец оборачивается, пытаясь поймать его взгляд. – Ты можешь сказать мне. – Не могу. – Голос Уилла звучит надломленно. – Я сам не понимаю до конца. И я боюсь, что если расскажу... ты посмотришь на меня по-другому. Или испугаешься. Майк смотрит на него долгим взглядом. Он видит, что Уилл не уклоняется от ответа из недоверия – он действительно не может сейчас объяснить, и это продиктовано не скрытностью, а смятением, которое больше его самого. – Ты можешь рассказать мне что угодно. Я не испугаюсь. Я буду рядом, что бы ни случилось, – он делает паузу, подбирая слова. – Но если тебе нужно время – я подожду. Только не пытайся справиться с этим один. – Я постараюсь, – тихо говорит Уилл, и в его голосе звучит благодарность – чистая и неподдельная. – И если кто-то или что-то делает тебе больно, – продолжает Майк, чей голос твердеет и набирая обороты, – скажи мне. Я разберусь. Я обещаю. Уилл поднимает на него глаза. В них – удивление. Он знает, что Майк защищает его, знает с детства, с тех пор как в третьем классе Майк вступился за него перед хулиганами и получил разбитый нос, но он не может поверить, что тот говорит это так открыто, без колебаний, без привычной резкости, за которой прячется. – Ты не обязан, – произносит Уилл. – Я обязан. Потому что... – Майк запинается и слово «друг» застревает у него в горле. Слишком маленькое. Слишком недостаточное для того, что он чувствует. – Потому что ты мой лучший друг. Он произносит это и сразу понимает, что это ложь. Неполная правда. Но он не может сказать больше. Уилл опускает глаза и вдруг замечает коробочки сока, валяющиеся у двери. Он переводит взгляд на Майка. – Ты купил сок? – Я купил сок. – Майк устало вздыхает. – А потом ты решил устроить мне церемонию омовения. Уилл фыркает. Смех вырывается из него неожиданно, как первый вздох после того, как долго пробыл под водой. Майк смотрит на него и тоже начинает улыбаться. Он протягивает руку и большим пальцем стирает солёную дорожку на щеке Уилла – жест настолько интимный, что воздух между ними сгущается. Оба замирают. Палец Майка задерживается на скуле Уилла на секунду дольше, чем нужно, – дольше, чем можно, – и Майк быстро убирает руку, делая вид, что ничего не произошло. – Иди умойся, – говорит он, вставая с кровати. – Я сделаю нам чай с ромашкой. Уилл кивает и идёт в ванную. Там он смотрит в зеркало на свои красные глаза, на распухшие веки, на следы слёз на щеках. Он касается пальцами скулы – того места, где только что была рука Майка, – и чувствует, как сердце начинает биться ровнее. Он знает, что его тайна всё ещё с ним, но теперь у него есть кое-что ещё. Знание, что Майк будет рядом, даже если он не может сказать ему правду. *** В 23:59 Уилл стоит на крыше общежития. Он выбрался сюда через люк на шестнадцатом этаже – тот всегда был закрыт на хлипкий замок, который он теперь вскрыл одним движением пальцев, – и теперь стоит на краю, глядя на огни Нью-Йорка, рассыпавшиеся внизу, как осколки звёзд. Ветер треплет его волосы, холодный и чистый, и в этом холоде он чувствует нечто похожее на свободу. Он слышит всё. Каждое движение в радиусе двух кварталов: такси, тормозящее на перекрёстке; собаку, лающую в окне пятого этажа; пару, ссорящуюся в переулке; старуху, включающую телевизор в соседнем доме. Весь город дрожит и пульсирует вокруг него, и он – часть этой дрожи, точка на гигантской паутине. Снизу, с улицы, доносится крик о помощи – женский голос, высокий и резкий, – и Уилл срывается с места прежде, чем успевает подумать. Его тело движется инстинктивно: бег по краю крыши, прыжок через переулок – четыре метра пустоты под ногами, – приземление на карниз соседнего здания, плавное, бесшумное. Он не знает, кто кричит и что случилось, но его ноги несут его вперёд, и в этом движении есть правда, которой он не может найти в словах. Он останавливается на секунду на краю следующей крыши и смотрит на луну – белую, почти полную, висящую низко над небоскрёбами. Его дыхание ровно, пульс спокоен, мышцы готовы к действию. Он думает: «Может быть, я могу использовать это, чтобы помогать людям. Может быть, я не чудовище». Он поворачивается и продолжает бег, огни города сливаются в одну длинную полосу света. Свобода – вот что это такое. Свобода, которую никто не может у него отнять. По крайней мере пока...