паук из Хоукинса.

Утро начинается с движения. Уилл просыпается в 7:25 не от света и не от будильника, а от вибрации шагов – Майк уже одет, стоит у двери и застёгивает куртку. Его движения резкие, торопливые, а сердце бьётся с перебоями, которые Уилл слышит так же отчётливо, как тиканье часов. – Майк? Ты куда так рано? Голос Уилла ещё сонный, но он уже приподнялся на локте и видит: Майк избегает его взгляда. Смотрит куда-то в сторону, в пол, на дверную ручку – куда угодно, только не на Уилла. – Мне нужно на съёмку, – говорит Майк быстро, почти скороговоркой. – Потом… я встречаюсь с Джейн. Идём на свидание. Он не оборачивается. Он выходит и дверь закрывается за ним с тихим щелчком. Уилл остаётся сидеть на кровати, глядя в пустоту. Внутри него нарастает злость – не на Майка, а на себя, – и она растекается от груди к конечностям горячим ядом. «Чего я ожидал? – думает он, и мысли бьются в голове, как птица о стекло. – Что он скажет, что любит меня? Что вчерашнее что-то значило? Я просто глупый, наивный идиот. Я позволил себе верить, что его забота значит больше, чем дружба. Но это ничего не значит. Он ушёл к ней. Он выбрал её. Потому что я – всего лишь его странный, сломанный друг, который не может даже нормально объяснить, что с ним происходит». Злость пульсирует в груди, смешиваясь с болью, и Уилл понимает, что ему нужно что-то сделать. Что-то, что заглушит эту боль. Что-то, что займёт его мысли. Он сосредотачивается на своей мутации – на том, что его тело изменилось, на том, что его ДНК теперь другая. Это единственное, что он может контролировать. Единственное, что принадлежит только ему. Он решает пойти к Крилу. Тот – единственный знакомый эксперт по генной инженерии, он читал лекцию о рекомбинантных белках и сайт-специфическом мутагенезе; возможно, он сможет ответить на вопросы, которые Уилл не может найти в закрытых базах данных. Уилл знает, что Крил опасен – его паучье чутьё вопило об этом каждый раз, когда тот приближался, – но сейчас ему всё равно. Он слишком зол, чтобы бояться. Злость заглушает инстинкт самосохранения, как крик заглушает шёпот. *** В 13:00 Майк сидит на скамейке в Бруклинском ботаническом саду – его прислали снять осенние клумбы для городского раздела, – но он не фотографирует. Камера лежит на коленях, объектив смотрит в небо, а Майк смотрит в объектив и видит только лицо Уилла. Его зелёные глаза. Его каштановые волосы, размётанные по подушке. Его мокрые щёки и дрожащие губы. Он пытается сосредоточиться на работе – на композиции, на свете, на диафрагме, – но его руки дрожат, и каждый раз, когда он подносит видоискатель к глазу, в кадре оказывается не клумба с георгинами, а комната 307, и Уилл, свернувшийся калачиком на его кровати. Джейн подходит неслышно – он не замечает её, пока она не садится рядом и не берёт его за руку. Её пальцы тёплые, но Майку они кажутся чужими, неподходящими по размеру. Он не отстраняется, но его тело напрягается – плечи деревенеют, спина выпрямляется, – и она чувствует это. – Ты выглядишь уставшим, – говорит Джейн, заглядывая ему в лицо. – Всё в порядке. – Может, сегодняшний вечер поможет тебе расслабиться? – Она улыбается, и в её глазах – надежда, чистая и открытая. Она действительно хочет быть с ним. Она действительно верит, что у них что-то получится. Майк смотрит на неё и думает: «Она правильный выбор. Она девушка. Я должен хотеть её. Должен». – Да, – говорит он. – Давай сходим в кино. Джейн улыбается шире, наклоняется и целует его в щёку. Её губы мягкие, но Майк чувствует их как что-то инородное – не тепло, а давление, не ласку, а обязанность. Она отстраняется, что-то говорит о фильме, который хочет посмотреть, но он не слышит. Он думает: «Почему я не чувствую того же, что чувствую рядом с ним? Почему моё тело молчит, когда она касается меня? Почему это кажется пустым?» *** В 14:00 Уилл стоит перед дверью кабинета Генри Крила. Коридор пуст, пахнет озоном из лаборатории напротив, а под дверью горит полоска холодного белого света. Его сердце колотится где-то в горле, паучье чутьё вибрирует каждой клеткой, кричит – «уходи, уходи, уходи», – но он не уходит. Он слишком зол. Он слишком устал. Он стучит. Дверь открывается. Крил стоит на пороге – без пиджака, в одной рубашке, с закатанными до локтей рукавами, – и на его лице мелькает удивление. Мелькает и исчезает, сменяясь улыбкой – медленной, плотоядной, от неё у Уилла холодеет в животе. – Мистер Байерс! Какой сюрприз. – Крил отступает в сторону, пропуская его. – Я думал, Вы избегаете меня. – Мне нужна консультация, – говорит Уилл, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – По генной инженерии. Крил приглашает его войти и закрывает дверь. Кабинет – просторный, залитый всё тем же холодным белым светом, с книжными шкафами до потолка и столом, заваленным бумагами. На стене – схемы ДНК, на полке – модель двойной спирали из металла и стекла. Уилл садится на стул, Крил – напротив, и его ледяные глаза не отпускают Уилла ни на секунду. – О чём именно Вы хотели поговорить? – О рекомбинантных белках, – начинает Уилл, голос его звучит почти профессионально, ибо он репетировал эти вопросы всю дорогу. – О мутациях. О том, как внешние факторы могут влиять на экспрессию генов. Могут ли изменения в ДНК быть обратимыми? Крил подаётся вперёд, складывая пальцы домиком. – Теоретически – да. Но на практике это сложно. Мутации, вызванные вирусными векторами, например, встраиваются в геном и становятся частью клетки. Их нельзя просто «выключить». Но можно модифицировать экспрессию через эпигенетические факторы: стресс, гормоны, эмоциональное состояние. – Он делает паузу и смотрит на Уилла с интересом, который уже не имеет ничего общего с наукой. – Почему Вас это интересует, мистер Байерс? У вас есть причины думать, что ваши гены изменились? Уилл вздрагивает. – Просто… интересуюсь. Для курсовой. Крил улыбается и понимающе кивает. Он встаёт. Обходит стол – медленно, как хищник, – и останавливается за спиной Уилла. Уилл слышит его дыхание – ровное, спокойное, – и чувствует, как его паучье чутьё начинает сходить с ума. Но он не двигается. Он всё ещё зол. Злость держит его на месте и парализует, как яд. – Вы так напряжены, Уильям, – произносит Крил и его руки ложатся на плечи Уилла. Ладони сухие и холодные, они начинают массировать трапециевидные мышцы, разминая их круговыми движениями. – С биофизической точки зрения, хроническое напряжение в плечевом поясе – это результат постоянной активации симпатической нервной системы. Ваше тело находится в состоянии «бей или беги» почти непрерывно. Кортизол зашкаливает, миоглобин не успевает выводить продукты распада, и мышечные волокна спазмируются, пережимая капилляры. Вы это знаете? Уилл замирает. Его ладони упираются в стол перед собой, глаза смотрят в стену, но он позволяет Крилу продолжать. Не потому, что хочет этого. Потому что в нём бурлит ненависть к самому себе – за Майка, за свою любовь, за то, что он не может быть нормальным, – и эта ненависть требует наказания. «Пусть, – думает он. – Пусть делает что хочет. Мне всё равно». Руки Крила скользят по его спине – медленно, изучающе, – проходят вдоль позвоночника, спускаются к талии, сжимают бока, заставляя студента подняться со стула. Он продолжает говорить о мутациях, пока его пальцы медленно исследуют тело Уилла через ткань рубашки. Кончиками пальцев он ведёт от поясницы до шеи, отчего юноша вздрагивает. – Позвоночник – интереснейшая структура. Тридцать три позвонка, сто тридцать суставов, более четырёхсот мышц и связок. И каждый сегмент иннервирован симпатическими и парасимпатическими волокнами. Если научиться стимулировать определённые точки, – его большой палец надавливает на ложбинку между седьмым шейным и первым грудным позвонком, и Уилл вновь чуть вздрагивает, – можно искусственно активировать выброс эндорфинов. Природное обезболивающее. Некоторые называют это «точкой счастья». Его руки спускаются ниже – к пояснице. – Но для этого нужно, чтобы пациент доверял. Чтобы он позволил своему телу реагировать. Понимаете, о чём я? – Понимаю, – выдавливает Уилл, глядя в стену. Крил наклоняется ближе. Его дыхание касается затылка Уилла – холодное, пахнущее мятой, – и его пальцы проскальзывают под край рубашки, касаясь голой кожи над поясницей. – Вы знаете, некоторые мутации происходят из-за внешнего воздействия. Укус, например, может изменить организм навсегда. Вирусный вектор проникает в клетку, встраивает свой генетический материал в хозяйскую ДНК, и запускается каскад экспрессии чужеродных белков. Организм перестраивается. Меняется на уровне транскриптома. Но интересно не это… – Его пальцы оглаживают выступающие гребни подвздошных костей, и Уилл чувствует, как его тело деревенеет. – Интересно, как организм адаптируется. Как он учится контролировать новые способности. Как нейропластичность позволяет мозгу интегрировать чужеродные сенсорные сигналы. Вы же знаете, что пауки чувствуют мир через вибрации? Их экзоскелет покрыт механорецепторами, которые преобразуют малейшие колебания воздуха в электрические импульсы. Представьте, каково это – слышать не ушами, а всем телом. Слышать, как бьётся сердце человека, стоящего в другом конце комнаты. Слышать его страх. Его желание. Его руки сжимают талию Уилла и притягивают его ближе – резко, одним движением. Уилл чувствует, как Крил прижимается к нему сзади, чувствует его грудную клетку, его бёдра, его – и это осознание ударяет, как разряд тока, – его эрекцию. – Я чувствую, что вам нужно больше, чем просто наука, мистер Байерс. Голос Крила становится ниже, интимнее, его пальцы скользят к животу и ложатся на напряжённые мышцы пресса, проступающие под кожей. Движение медленное и выверенное: ладонь Крила полностью ложится на живот Уилла, пальцы чуть раздвигаются, оглаживая рельеф мускулов – прямую мышцу, косые, поперечную, – как анатом, изучающий препарат. Кожа Крила неестественно холодная, этот холод проникает сквозь эпидермис, оседая где-то глубже, в памяти тела. Уилл чувствует, как его пресс непроизвольно твердеет под чужой ладонью – защитный спазм, древний рефлекс, – и Крил это замечает. – Видите? Даже ваши мышцы реагируют раньше, чем вы осознаёте это. Сенсорная проводимость у вас явно выше нормы. Возможно, в несколько раз. Мне было бы интересно измерить её. В лабораторных условиях, разумеется. Уилл чувствует, как Крил трётся о него – медленно, волнообразным толчком, – и его тело содрогается от отвращения. Это не похоже на вчерашнее объятие с Майком. Это грязно. Это неправильно. Он резко дёргается, пытаясь отстраниться. Но Крил не отпускает. Его руки сжимаются сильнее – одна на талии, другая на груди, – и он притягивает Уилла обратно, вжимая в себя. Его губы касаются шеи Уилла – влажно, омерзительно, – и Уилл чувствует, как его чутьё вновь взрывается паникой, красной и оглушительной. А затем Крил наваливается сильнее – всем телом, используя инерцию и массу, – и нагибает Уилла вперёд. Уилл не успевает среагировать: его грудная клетка ударяется о стол, бумаги сминаются под локтями, металлическая модель двойной спирали подпрыгивает и падает на бок. Поза унизительная, животом на холодной столешнице, и он чувствует, как Крил прижимается сзади вплотную – его пах упирается Уиллу между ягодиц, твёрдый, горячий даже сквозь слои одежды, – и Уилл осознаёт, что именно в него упирается, с ужасом, от которого перехватывает горло. – Вот так, – шепчет Крил севшим голосом. – Расслабьтесь, мистер Байерс. Вы слишком напряжены. Наука требует открытости. Эксперимент требует... участия. Одна его рука остаётся на талии Уилла, вжимая его в стол, а другая скользит вниз, к поясу брюк. Пальцы Крила нащупывают пуговицу, пытаются расстегнуть её одной рукой. Его губы прижимаются к задней поверхности шеи Уилла – влажный, горячий поцелуй прямо под линией роста волос, – и Уилл слышит собственный всхлип. – Не трогайте меня, – выдыхает он, но голос звучит глухо. – Тише, тише. Вы сами сюда пришли, Уильям. Вы сами хотели ответов. А за ответы нужно платить. Так устроена наука. Так устроен мир. Пуговица поддаётся с тихим щелчком.