паук из Хоукинса.

Пуговица поддаётся с тихим щелчком. Уилл слышит этот звук и он пробивает пелену оцепенения, как выстрел пробивает тишину. Мозг захлёстывает адреналином, паучье чутьё вопит на одной ноте – высокой, сверлящей, – и мышцы, которые он до этого удерживал в неестественной неподвижности, отзываются мгновенно. Его правая рука, до этого вжатая в стол, рвётся вверх – он хочет вырваться, оттолкнуться, просто встать, – но Крил перехватывает его запястье. Движение быстрое, почти неуловимое. Пальцы Крила смыкаются вокруг запястья Уилла и направляют его – не сильно или грубо, а с обманчивой мягкостью, с какой он массировал его плечи пару минут назад. Но траектория меняется. Рука Уилла скользит вперёд – прямо к краю столешницы, где среди разбросанных бумаг, возле упавшей модели ДНК, лежит канцелярский нож. – Не дёргайтесь так, мистер Байерс, – выдыхает Крил ему в затылок всё тем же холодным дыханием. – Я сказал – не трогайте! – выкрикивает Уилл и дёргается всем телом, используя силу, которую больше не пытается скрывать. Крил пошатывается, но одновременно с этим его пальцы успевают толкнуть запястье Уилла в сторону. Лезвие вспарывает кожу. Боль приходит резкая и чистая. Порез ложится вдоль предплечья – от выступа запястной косточки к локтю, – длинный и тонкий, как алый след от кисти художника. Сначала кровь не идёт – только белая полоска рассечённой кожи, – а потом выступает, набухает, срывается вниз по руке. Уилл коротко вскрикивает и вырывается окончательно, отскакивая к двери. Крил отступает на шаг и прикрывает рот ладонью. – О боже! – в его голосе слышится безупречная имитация испуга. – Простите, бога ради, подождите, я принесу аптечку. Он быстро выходит в соседнюю дверь, ведущую в лабораторный отсек, и скрывается из виду. Уилл стоит у двери, прижимая раненую руку к груди, и смотрит на кровь, которая капает на пол – ярко-алая, почти светящаяся в холодном белом свете. Его дыхание рваное, сердце загнанно колотится о рёбра, а тошнота подкатывает к горлу. Он не ждёт Крила. Он распахивает дверь и выбегает в коридор. Крил возвращается через минуту с аптечкой в руках. Дверь открыта, кабинет пуст. Он смотрит на капли крови на полу и его лицо медленно расплывается в улыбке. Он ставит аптечку на стол, достаёт из ящика маленький стеклянный флакон и стерильный шприц, опускается на колени и аккуратно собирает кровь Уилла. Капля за каплей. Движения точные, ласковые, почти любовные. *** В 19:40 Майк сидит в кинозале на Таймс-сквер. Фильм уже начался, но он не знает, о чём он. Экран мерцает перед глазами – какие-то машины, какие-то взрывы, – а он видит только лицо Уилла. Слышит его голос: «Ты куда так рано?». Помнит, как тот приподнялся на локте, сонный и беззащитный, а Майк даже не попрощался. Джейн сидит рядом. Её рука лежит на его предплечье, и она время от времени наклоняется к нему, чтобы прошептать комментарий о фильме, но он не слышит слов. Он чувствует только, как его тело протестует – глухо, на уровне костей, – против этого места, этой девушки, этой ситуации. – Майк, ты вообще смотришь? – Голос Джейн прорывается сквозь его мысли. Он поворачивается к ней. Она смотрит с обидой – уголки губ опущены, а брови сведены к переносице. – Прости. Я задумался. – О чём? Ты всё время задумываешься. – О работе. Джейн вздыхает и отворачивается. Её рука соскальзывает с его предплечья. Майк смотрит на её профиль – на тёмные волосы, на тонкий нос, на губы, которые целовали его в щёку, – и чувствует пустоту. Она красивая. Она добрая. Она хочет быть с ним. Но он не хочет этого. Он хочет увидеть, как Уилл улыбается после его шутки. Он хочет сидеть с ним в тёмной комнате и говорить ни о чём. Он хочет обнять его и не отпускать никогда. Он встаёт. – Прости, Джейн. Я не могу. – Что? Ты уходишь? – Она смотрит на него снизу вверх, и в её глазах – не удивление даже, а горечь, будто она ожидала этого всё время. – Прости меня, правда... Но мне нужно идти. Он уходит, не оборачиваясь, и двери зала закрываются за ним с мягким хлопком. Джейн остаётся одна в полупустом ряду, глядя на экран, и её губы сжимаются в тонкую линию. *** В 21:52 Майк открывает дверь комнаты и слышит шум воды в душе. Уилл там – за полупрозрачной пластиковой шторой, под струями воды, – и Майк садится на свою кровать справа, не включая свет. Он ждёт. Сердце колотится быстрее, чем нужно, и он не знает, что скажет, когда Уилл выйдет. Может быть, извинится. Может быть, объяснит. Может быть, просто посмотрит на него и попытается понять, что между ними происходит. Уилл стоит под обжигающей горячей водой и уже который час трёт кожу мочалкой до красноты. Он пытается смыть с себя прикосновения Крила – его холодные пальцы на плечах, его руки на талии, его влажные губы на шее, – но они не смываются. Они остаются на коже, как масляная плёнка, как след, который невозможно стереть. Он так сосредоточен на этом, что всё его чутьё отключается – он не слышит, как хлопнула входная дверь, как Майк сел на кровать, как часто бьётся его сердце. Тонкий порез на руке затянулся, напоминая о себе лишь фантомной болью, и он смотрит на остаточную полосу, поджимая губы. Он выключает воду и выходит из душа. Накидывает полотенце на бёдра, берёт более маленькое для волос и начинает вытирать их, выходя из ванной комнаты и не глядя по сторонам. Он направляется к своей кровати, всё ещё не замечая Майка в полумраке комнаты. – Уилл... Он вздрагивает и резко оборачивается. Майк сидит на своей кровати – в полутьме, ссутулившись, локти на коленях, – и смотрит на него. Уилл стоит в одном полотенце, и Майк видит его – видит, как его тело изменилось. Плечи стали шире, очерченные мышцами, которых не было ещё месяц назад; грудь – рельефная, с проступившими линиями пекторальных мышц; руки – сильные, с твёрдыми бицепсами, которые напрягаются, когда Уилл прижимает полотенце к груди. На коже – капли воды, стекающие по животу вниз, к линии полотенца, к бёдрам, к тому, что скрыто тканью. Волосы мокрые, потемневшие до тёмно-каштанового, а зелёные глаза широко раскрыты от неожиданности. Майк замирает. Его взгляд снова и снова скользит по телу Уилла – по его плечам, по груди, по каплям воды, которые прокладывают дорожки вниз, по животу, по линии полотенца, – и он чувствует, как сердце пропускает удар, а тепло разливается внутри его живота. Его тело реагирует мгновенно, без спроса, и это пугает его до дрожи. Уилл замечает его взгляд – задержавшийся куда дольше, чем нужно, скользнувший ниже, чем позволено, – и быстро хватает футболку, натягивая её через голову. – Ты уже вернулся, – голос его звучит ровно, но внутри всё дрожит. Он не хочет, чтобы Майк видел его таким – сломленным, грязным, со следами чужих пальцев на теле, которые он всё ещё чувствует. Уилл садится на свою кровать и начинает надевать домашние штаны. Майк всё ещё смотрит на него, и между ними – напряжение, которое можно резать ножом. Воздух сгущается, становится трудным для дыхания. – Я ушёл со свидания, – глухо говорит Майк. – Зачем? – Уилл не поднимает глаз, завязывая шнурки на штанах. – Я не мог оставаться там. – Почему? Джейн хорошая. – Голос Уилла сочится горечью, и он сам слышит это, но не может остановиться. – Ты должен быть счастлив. Майк сжимает край простыни так, что костяшки белеют. – Не должен. Я… я не хочу. – Тогда что ты хочешь, Майк? Уилл поднимает глаза. В них – боль, которую он больше не пытается прятать. Зелёные радужки блестят в полумраке, и Майк видит в них всё: ревность, страх, надежду, которую Уилл даже себе боится озвучить. – Я... я не знаю. – Майк отводит взгляд и запускает пальцы в волосы. – Я не знаю, что со мной происходит. Я чувствую себя потерянным. И когда я рядом с тобой… я чувствую себя ещё более потерянным, но... в хорошем смысле. И это пугает меня. Уилл смотрит на него долгим взглядом. Он видит, что Майк говорит правду, но от этой правды боль становится только сильнее – потому что Майк признаётся в том, в чём боится признаться даже себе, но это ничего не меняет. – Ты не должен быть потерянным из-за меня, – говорит Уилл. – Я не хочу быть причиной твоей боли. – Ты – причина всего. Слова вырываются из Майка прежде, чем он успевает их остановить, – и он сам пугается их, судорожно отводя взгляд в пол. В комнате повисает тишина, плотная и звонкая, как натянутая струна. Уилл смотрит на него. Секунду. Две. Три. – Ты устал, – говорит он наконец. – Давай спать. Он ложится на кровать и поворачивается лицом к стене. В горле стоит ком – твёрдый, горячий, размером с кулак, – и он знает, что если разожмёт зубы, то издаст звук, который не сможет забрать назад. Он закусывает губу – до боли, до металлического привкуса на языке, – но слёзы не спрашивают разрешения. Первая скатывается из уголка глаза медленно, будто нерешительно, прокладывая тёплую дорожку по виску к уху. За ней – вторая, третья, и вот уже подушка под щекой становится влажной. Уилл прижимается к ней лицом, как в детстве прижимался к матрасу, когда отец кричал в соседней комнате. Вся боль этого дня – Майк со своей неопределённостью; Крил, прижимающий его к столу; собственная ненависть к себе, от которой некуда деться, – всё это наконец прорывается наружу, и Уилл плачет беззвучно, уткнувшись в подушку, в темноте, в паре метров от единственного человека, который мог бы его утешить, но не может – потому что Уилл сам не позволяет ему, потому что он не имеет права, потому что он должен быть сильным, а вместо этого он разваливается на куски, но никто не придёт его собирать. Майк сидит на своей кровати, глядя на его спину, на лопатки, проступающие сквозь ткань футболки, на влажные каштановые волосы, размётанные по подушке. Он видит, как плечи Уилла вздрагивают едва заметно, и он знает этот ритм. Он видел его однажды ночью, когда Уиллу было тринадцать и он плакал в подушку после звонка отца, который отчитал его вместо поздравлений с днём рождения. Майк тогда притворился спящим и ненавидел себя за это до сих пор. Сейчас он не хочет притворяться. Он хочет встать, пересечь эти несчастные метры между ними, лечь рядом и обнять его – просто обнять, без слов, без объяснений. Он хочет прижаться грудью к его спине, уткнуться носом в его затылок, вдохнуть запах его шампуня и сказать: «Я здесь. Я никуда не ухожу. Я больше никогда не уйду». Но тело не слушается. Слова застревают в горле – тяжёлые, острые, как осколки стекла, которые он не может ни проглотить, ни выплюнуть. Вместо этого он сжимает край матраса и молчит. Он ложится на спину и смотрит в потолок, на трещину, которую оба знают наизусть, – ту, что идёт от угла к люстре, разветвляясь, как русло пересохшей реки. Он словно слышит каждый беззвучный всхлип Уилла – они отдаются в его груди странным, почти физическим эхом, будто между ними натянута струна, и каждое движение Уилла заставляет её вибрировать. Ему хочется закричать. Ему хочется ударить кулаком в стену. Ему хочется повернуть время вспять – к вчерашнему вечеру, когда Уилл лежал в его руках и дышал ровно, – и никогда, никогда не уходить на это дурацкое свидание, никогда не говорить тех глупых утренних слов, никогда не оставлять его одного. Он закрывает глаза и видит лицо Уилла. Его зелёные глаза, в которых стояла боль, когда он спросил: «Тогда что ты хочешь, Майк?». Ответ вертится на языке, простой и страшный: «Тебя. Я хочу только тебя. И всегда только тебя. Я так сильно тебя люблю и не знаю, что с этим делать». Но Майк не произносит его. Он лежит в темноте и ненавидит себя – за трусость, за слабость, за свои чувства, за то, что он причина слёз самого дорогого для него человека. Они лежат в темноте. Каждый со своей болью. Каждый со своей тайной. И расстояние между кроватями в пару метров кажется непреодолимым.