Майор

Натаниэлю Абраму Веснински было двенадцать, когда на крыше заброшенного здания появился кто-то еще. Взрослее, тело крепче, с щетиной на лице, волосами собранными на затылке. Мужчина сел рядом с ним, вплотную, достал из кармана сигареты, прикурил. Мальчик смотрел на него молча, вдыхал дым, думал, как это ощущается на вкус. Его рука, действуя сама по себе, коснулась сигареты в его губах, глаза посмотрели в глаза мужчины, а когда губы того разомкнулись, рука притянула сгусток никотина к своим. Легкие заполнились дымом, лицо чуть сморщилось, губы скривились, но сдержали кашель. Вдыхая вторую затяжку не так глубоко, выпуская дым, смакуя его на своих рецепторах, он спросил, словно знал, что этого больше не повторится. – Меня убьют? Совершенно незнакомый мужчина, не виданный ранее даже краем глаза. Абрам давно заметил машину, что ездила за ним в школу и домой, ждала его у заброшки, как люди в масках выходили и следили за ним, часами стоящим на мосту. Страха, казалось, он не чувствовал уже давно. Чувство сжатого горла, сдавленных ребер и постоянно ноющих ног преследовало его сколько он себя помнил. Пустота в голове, в его теле и жизни. Без цели, мечты, смысла, планов даже на следующий день. Он тек по течению. Ходил в школу, созванивался с репетиторами, спокойно прогуливался по городу, когда ему казалось, что стены дома душат его настолько, что петля не понадобится — его дом убьет его раньше. Руки не дрожали. Душа не трепетала. Спокойствие накрыло его с головой. Он не знал, что его будет ждать в будущем. Будут его пытать, насиловать, может, продадут в рабство? Что-то в его жизни всё-таки держало. Может, интерес, зачем он нужен этим людям в машине? Или он находил в этом причину отложить свою смерть? Хотя что было говорить. В своё время он наглотался таблеток, уснул и проснулся. Сейчас, вспоминая это, он думает, что придурка тупее его не найти. Выпить почти под сотню таблеток, не посмотрев, что он пьёт... Теперь он понимает, что чёрные таблетки были активированным углём. Именно поэтому его просто вырвало. Сам пытался себя убить, сам себе оказал помощь... Казалось, это было единственным, что могло вызвать у него искреннюю забаву и убрать на минуту оковы на груди. – Нет. Мужчина забирает из его пальцев сигарету, затягивается. Вторая рука тянется к карману, вытягивает белый платок с нежно-голубыми узорами нитью, бутылёк сверху. Словно зная, что подросток поймёт, зачем это и что с этим делать, он отдаёт их ему. Мальчик открывает бутыль, закрывает, балуется с крышкой. – А что вы собираетесь сделать? Он знает, что приложит смоченную ткань к носу, уснёт и проснётся уже в неизвестном месте. Сейчас он хотел узнать, нужно ли ему это. Будет ли в этом смысл — ехать с ними, а не убить себя прямо сейчас. И тренировки с отцом, по-видимому, ему пригодятся. Впервые он нашёл в них хоть какую-то для себя выгоду. Умелое обращение ножом, убить других — вот в чём был смысл, но и он не глуп. Выступать против такого амбала себе дороже. Ему легче было перерезать себе горло — никто ведь этого не ожидает. Что двенадцатилетний ребёнок действительно сможет себя убить. Для него это не было проблемой. Смерти он не боялся, жизни тоже, смысла не видел совершенно ни в чём. Ум был достаточно зрел, чтобы понять: можно жить, даже не хотя этого, скорее мечтая умереть, но его всё равно будет что-то здесь держать. Но в такие моменты, когда лёгкий выход — просто всё закончить, не дать ни себе, ни другим, ему много думать не нужно. Он додумал это ещё давно. В бессонные ночи, на скучных уроках, во время, проведённое на крыше, или в моменты, когда, провалившись в свои мысли, он представлял, как убьёт себя. Так всё и стало привычным. Мысли о смерти звучали постоянно, словно заевшая пластинка: «Смысла нет. Смерть не страшна. Ты сам придумал свои стены». Он живёт, потому что знает: в любой момент можно всё закончить. – Если ты обещаешь прилагать усилия во всём, что тебя попросят сделать, то мы дадим тебе смысл жить. Похоже, он впервые за последние несколько месяцев почувствовал интерес с момента их появления в его жизни. И похоже, это предложение дало ему ответ. Он жил, чтобы дождаться смысла жизни? Мозг цеплялся за эту соломинку, трепетал, словно наконец вспомнил то, что когда-то давно крутилось на конце языка, встало на своё место. – С чего вы взяли, что он нужен мне? Спустя несколько минут раздумий сказал он. Палец поглаживал вышивку на платке, глаза смотрели на профиль мужчины, думал, что у них на уме. – По тебе видно, что в этом мире тебя ничего не держит. А ты нам нужен живым. Стань для нас настоящим Нулевым, и мы покажем тебе, что значит хотеть жить. Он не понимал, почему они просто не усыпили его, не накинули мешок на голову — одним словом, не похитили. По его догадкам, они знали: он никогда не делает ничего в полную силу, потому что не видит смысла, что они не могут грозить ему смертью его или смертью родных, потому что своей он не боялся, а смерть остальных он явно мог бы пережить. Они, видимо, нашли дыру в самом его существовании — в том, что тот, кто не горит желанием жить, живёт. И решили давить на это. В любом случае, это была удача. Он мог не принять это. Отказаться от мысли, что он живёт, чтобы дождаться смысла жизни. Он мог побояться перемен. Отказаться от неизведанного будущего, нового. Его мысли могли заплыть страхом перед чувством «хотеть» и жизнью, которую он никогда не мог вообразить. Одним словом, он мог убить себя от страха перед тем, чего он, оказывается, ждал. Потому что боялся этого. Он долго смотрел в глаза мужчины, открыл бутылёк в последний раз, вылил содержимое на платок и приложил к носу, продолжая смотреть на мужчину. Его обмякшее тело осталось подхваченным неизвестными. Вынесено из здания, любезно усажено на заднее сиденье машины, закреплено ремнём. Весь оставшийся путь до аэропорта и до самого места назначения он спал. Перед тем как вывести ребёнка из машины, неизвестные переодели его в мешковатую ветровку с капюшоном, натянули чёрную маску и козырьком кепки заслонили верхнюю часть лица. Тот же мужчина, что разговаривал с ним на крыше, взял его на руки в аэропорту, словно нёс своего уснувшего сына. Подкупленные люди дали им пройти без лишнего шума, и только спустя час, когда они прибыли на базу, он пришёл в себя. --- – Нил Абрам Джостен, вы меня слышите? Кто-то в белой шапке и маске склонился над его лицом. Зрение размыто, горло будто сжимает, затылок болит, мысли путаются. Нил Джостен? Какой ещё Нил Джостен? Он хмурит брови, понимает, что негодует скорее от того, что ему не хватает кислорода и этого запаха — хлорки, медикаментов, стерильности. Голова наклоняется назад, рот открывается, и в лёгкие полной грудью проникает воздух. Закрыв глаза, он делает пару вдохов, зевает и смотрит в чёткие очертания лица напротив. Глаза пару раз моргают, фокусируются на зрачках напротив, и он едко выдаёт: – Я что, заразный? Хмурит лицо, протягивает руку к маске, оттягивает её и отпускает. Усмехается, когда маска со шлепком возвращается на место. Лицо напротив недовольно — такое же, как у него пару секунд назад. – И почему это я… – он замолкает, задумывается, трёт подбородок, пытается вспомнить. – А! Нил Абрам Джостен? Вы что, мозги мне пудрите? – снова открывает рот, вдыхает полной грудью, не сильно желая услышать ответ, смотрит на койки вокруг. Большое, длинное здание, много кроватей, кардиомониторы, отдельные штативы для капельниц. Пытаясь отвлечься от лёгкой тревоги, последовавшей после «нового» имени, он глупо, будто потерянный, почесывает затылок, сутулится, закидывает левую лодыжку на правое бедро. – Эх, колено болит. Невзначай, самому себе, по привычке. Нога болтается туда-сюда, спиной он откидывается на кровать, на согнутую в локте руку укладывает затылок. Прикрывает глаза — и можно подумать, что он уснул за считанные секунды, если бы нога не покачивалась. Человек напротив что-то записывает в маленьком блокноте. Он замечает это, приоткрыв глаза. – Господин Оинаяма проведает вас до своего отъезда. Пожалуйста, не покидайте своё место. По голосу ему показалось, что это женщина. Внешний вид ни о чём не говорит. Родинка на шее, ближе к подбородку, руки ухожены, стрижка короткая, белые штаны и такого же цвета верх с длинными рукавами. Он смотрит, как незнакомка уходит, думает, не прогуляться ли, но быстро забивает. За несколько минут до того, как дрема забирает его в свои оковы, он думает, кто такой этот Оинаяма — не тот ли мужчина, что заключил с ним договор, и напоследок задумывается о том, сколько всё-таки прошло времени. --- С его добровольного похищения прошло четыре года. Два из них он помнил отчётливо, вторые два — фрагментами, по его ощущениям. Моменты, связанные с близким человеком, он помнил как дорогие, родные, которые никогда не хочется терять. Всё остальное — как на периферии. То, что являлось в кошмарах, что хотелось забыть, но что помнилось слишком отчётливо, слишком хорошо, чтобы дойти до того, когда хочется внушить себе, что большая часть воспоминаний — бурные фантазии. И обрыв в его памяти уходит намного дальше, в пространство, когда после четырёх лет его словно не существовало. Когда была боль от потери, неверие, что кто-то важный для тебя умер. Когда боль застилала его настолько сильно, и это продолжалось так долго, что казалось, дни тянутся годами, а психика стирает это, заковывает адское воспоминание за сотни замков и ставит печать: «Совершенно секретно». Но оно обрушится ледяным дождём, ужасом и ударом под дых таким неожиданным, что единственным выходом, который он будет видеть, станет исчезновение. Ранним утром, когда Нил уже потерял счёт дням, неделям и самому понятию времени, он вышел из горящего здания. Побитый, с отросшими ниже плеч волосами, грязный. Правый глаз был залит кровью — капилляры лопнули от давления, когда один из последних солдат душил его, мстя за убитых товарищей, уверенный, что с их смертью и со своей он тоже заберёт его. Рёбра сломаны, огромные гематомы на ногах появились после группового избиения этими же солдатами несколько дней назад. Горло начинает неприятно жечь. Он сплёвывает кровь, прижимает левой рукой правый локоть, который ноет и пульсирует резкими вспышками боли. Он игнорирует совестливую часть себя и их крики. Душит сомнения, потому что не должен спасать тех, кто играл с ним, будто он не был человеком. Утоляет наслаждение их криками. Глядя на огонь, впитывает их мольбы о спасении, знает: никто не придёт, никто не откроет ворота. Они останутся гореть в страшнейшем страхе, так же, как он был с ними всё это время, моля и прося о конце. Он воздаёт им той же беспомощностью и ужасом. Глядя в небо, которое на мгновение закрывает дым, он думает о том, кто мог быть сейчас рядом с ним, к кому и ради кого он мог бы вернуться. С плеч будто падает тяжесть, и боль во всём теле становится приятной — словно она стала точкой в том, что заняло неведомо сколько времени, проведённого в животном ужасе, отчаянии и сожалении, что не умер при взрыве рядом с тем, кем за всю свою жизнь дорожил.