Наша маленькая комната снов

В реальном мире меня зовут Вениамин. Бабушка зовёт меня Вини, сестра — Винька, а военком на прошлой неделе назвал «девчонкой», галочку в бумажке ставя. Галочка была жирная, синяя, она проткнула бумагу насквозь, и мне показалось, что она проткнула меня тоже. Я стоял и смотрел на эту дырку, пока бабушка не дернула за рукав. Здесь, в мире снов, меня зовут Вэнис. Или просто Вэни. Здесь никто не ставит галочек. Здесь костюм выбираю я; обычно это какой-нибудь чёрно белый костюм арлекина. Ромбы на ткани складываются в неправильные узоры, и если смотреть на них долго, начинает казаться, что они дышат. Я стою у входа в Балаган. Огромный купол протыкает небо, которое здесь всегда цвета разбавленных чернил. В воздухе пахнет опилками, старым бархатом и сладкой ватой. К сладкой вате всегда примешивается корица. Этот запах — как обещание, что здесь ничего плохого не случится. Я вдыхаю его глубоко-глубоко, чтобы он просочился в легкие, в кровь, в те места внутри меня, которые днем сжимаются в тугой узел. Здесь узел начинает потихоньку распускаться. — Не стой на пороге, дорогой гость, — раздается голос откуда-то из-под купола. — На пороге сквозняк, а сквозняк выдувает сны, как пыльцу из одуванчика. Останешься без головы, а без головы фокус не получится. Голос журчит, переливается, как вода в желобе. Это Амарант. Я знаю, что это он, еще до того, как вижу его самого. Он выходит из-за бархатной портьеры, и ткань долго не хочет его отпускать, липнет к плечам. Амарант высокий, очень тощий, и кажется, что его тело состоит из острых углов и линий — колени, локти, скулы. Лицо выбелено мукой так густо, что оно похоже на маску, но я знаю, что это его настоящее лицо. Глаза разного цвета: один золотой, как монетка, которую я в прошлом году нашла в парке, другой черный, без дна. Я стараюсь не смотреть в черный слишком долго. От этого начинает кружиться голова, как будто падаешь в колодец, но не в настоящий колодец, а в тот, который внутри тебя. — Здравствуй, Вэнис, — говорит Амарант и кланяется. Он кланяется не так, как кланяются люди в реальном мире. Там они кивают головой или немного сгибают спину, и это ничего не значит. Амарант кланяется всем телом, разводя руки в стороны, и его фрак, расшитый увядшими цветами амаранта, шуршит, как осенние листья под ногами. Цветы эти темно-бордовые, почти черные по краям, они кажутся живыми — они вздрагивают, когда он двигается. — Здравствуй, Амарант, — говорю я. Мой голос здесь звучит иначе, чем там. Там он тонкий и иногда срывается на шепот против моей воли. Здесь он ниже, глубже, он обволакивает слова, как мед обволакивает ложку. — Сегодня представление? — спрашиваю я, хотя знаю ответ. — Сегодня, завтра, вчера, — Амарант пожимает плечами, и его суставы хрустят, как сухие ветки. — В Балагане времени нет, есть только последовательность чудес. Но для тебя, мой дорогой Арлекин, у нас всегда открыта ложа. Иди за мной. Он поворачивается и идет вглубь, и я иду за ним. Мой костюм движется вместе со мной, ткани ложатся на тело так, как я хочу. Иногда я представляю себя кем-то еще, тем, кого еще не придумали. И костюм слушается. Это главное волшебство Балагана: здесь ты можешь быть тем, кем себя чувствуешь, а не тем, кем тебя записали. Мы проходим мимо пустых кресел. Они бархатные, темно-красные, некоторые сломаны — но сломаны красиво, как будто так и задумано. На спинках висят афиши, буквы на них расплываются, стоит только попытаться их прочитать. Я уже пробовал. Это как пытаться вспомнить сон, когда просыпаешься: чем ближе, тем дальше. Пахнет опилками сильнее. Мы выходим к арене. Арена круглая, посыпанная песком, который здесь белый, а не желтый. В реальном мире песок желтый, я помню. Помню, как мы ходили на пляж до войны. Мама сидела на покрывале и смотрела на море, и ветер трепал ее волосы. Я не помню ее лица — только волосы и то, как она их убирала за уши. В Балагане мама — Мадам Вуаль, и ее лицо скрыто траурной сеткой. Я еще не решила, видела я ее лицо когда-нибудь или оно всегда было скрыто. Это сложно. — Вэнис, дорогой, ты опять смотришь в себя, — говорит Амарант не оборачиваясь. — Там темно и нет аплодисментов. Поверни глаза наружу, посмотри на арену. Я моргаю. Арена пуста, но в воздухе уже звенят невидимые колокольчики — это значит, что Айрис и Эрис скоро появятся. Я сажусь в первое кресло, обитое самым потертым бархатом — это мое любимое. От него пахнет пылью и еще чем-то неуловимым, что бывает только в очень старых вещах, которые много помнят. — Сегодня мы покажем историю о потерянной тени, — Амарант взмахивает рукой, и софиты сами зажигаются над ареной. Свет желтый, маслянистый. — Тень обиделась на своего хозяина и ушла искать лучшее тело. Мораль проста: иногда то, что мы считаем своим бременем, на самом деле — наша единственная опора. Ну, или просто веселая история про прыжки и кульбиты. Решай сам. Я улыбаюсь. Здесь я умею улыбаться. Там, в реальном мире, бабушка говорит, что я хожу «букой» и что «девочке не пристало быть такой угрюмой». Я не знаю, кому что пристало, знаю только, что когда я просыпаюсь там, то первым делом смотрю в зеркало и ищу там того, кого чувствую внутри. Но в зеркале всегда кто-то другой, и этот другой смотрит на меня с таким же недоумением, с каким я смотрю на него. На арене вспыхивает свет. Из-под купола, откуда-то из темноты, куда не достают софиты, падают две фигуры. Они кружатся, не касаясь друг друга, но двигаются так слаженно, будто их тела связаны невидимыми нитями. Айрис и Эрис. Я сразу вижу их общую тень — она скользит по песку, соединяя их, как мост соединяет два берега. Тень эта гуще обычной тени, чернее, и у нее свои собственные очертания — она не повторяет тела близнецов, а живет отдельно, иногда забегая вперед, иногда отставая. — Смотри! — говорят они хором, и их голоса звенят. — Смотри, как мы умеем! Они взмывают в воздух одновременно — как две птицы, запущенные из одной пращи. Песок взлетает за ними белым вихрем. Я смотрю, задрав голову, и чувствую, как сердце начинает биться чаще — но не от страха, а от странной, острой радости. Радость здесь тоже другая, не такая как там. Там она быстрая и колючая, как искра, и сразу гаснет. Здесь она разливается внутри теплым молоком, медленно, обволакивая каждую жилку. Айрис и Эрис делают сальто в воздухе, и их тень делает сальто вместе с ними. Но вдруг я замечаю: тень на долю секунды замешкалась. Совсем чуть-чуть, почти незаметно. Но я заметила. — Амарант, — говорю я тихо. — С тенью что-то не так. Амарант, сидящий на соседнем кресле, склоняет голову набок. Его черный глаз смотрит прямо на меня, а золотой — куда-то в сторону, в темноту. — С тенями всегда что-то не так, дорогой Арлекин. Тени помнят то, что тела забывают. — О чем ты? Но он не отвечает. Он поднимается — одним текучим движением, как будто его тело не из костей и мышц, а из воды — и хлопает в ладоши. — Антракт! — объявляет он. — Наш главный гость желает заглянуть за кулисы. — Я не желаю, — говорю я, поёрзав на месте. — Желаешь-желаешь. Желание у тебя в глазах, а глаза — это двери, Вэни, и двери эти сейчас распахнуты настежь. Идем, идем. Он протягивает мне руку. Рука длинная, пальцы тонкие, с кольцами на каждой фаланге. Кольца тускло блестят — не золото, что-то другое. Может быть, обломки звезд. Я беру его за руку, и его кожа холодная и сухая, как страницы старой книги. Мы идем за кулисы. За кулисами темнота другая. На арене темнота бархатная, живая, как дыхание. Здесь она плотная и немного душная, пахнет пылью, старым клеем и еще чем-то металлическим. Я щурюсь, пытаясь что-то разглядеть, и постепенно из мрака проступают очертания. Декорации. Декорации громоздятся одна на другой, как воспоминания — беспорядочно и слоями. Вот нарисованный лес с деревьями, у которых слишком длинные ветви. Вот картонный дом с окнами, заклеенными желтой бумагой — свет внутри не горит, но бумага все равно светится, как будто впитала солнце когда-то давно и теперь потихоньку его отдает. Вот ширма, расписанная павлиньими перьями. Вот... Я останавливаюсь. В углу, за старой тумбой с облупившейся краской, стоит зеркало. Оно высокое, в тяжелой раме, потемневшей от времени. Такие зеркала бывают в старых театрах — мутные, с пятнами по краям. — Не смотри туда, — говорит Амарант, но поздно. Я уже вижу свое отражение. Арлекин в черно-белом костюме. Ромбы на ткани складываются в узор, которого я раньше не замечал. Теперь я вижу: это не просто ромбы. Это буквы. Или не буквы — знаки. Они медленно ползут по ткани, перестраиваются, складываются в слова, которые я не могу прочитать, но могу почувствовать. «Ты — это ты», — говорят они. И вдруг я чувствую, как глаза наполняются слезами. Не горькими, не злыми — просто слезами, которые копились слишком долго и наконец нашли выход. Я плачу молча, глядя на Арлекина в зеркале. Арлекин плачет вместе со мной. Слезы прокладывают дорожки по белому лицу. Амарант стоит рядом и молчит. Его черный глаз смотрит на мои слезы, золотой — на зеркало. За моей спиной, в зеркале, я вдруг вижу движение. Кто-то стоит в темноте. Кто-то высокий, в траурной вуали, за которой не видно лица. Фигура в зеркале поднимает руку — медленно, как под водой — и машет мне. Не «здравствуй», не «иди сюда». Просто машет, как машут тем, кто уезжает навсегда. Вокруг нее начинают загораться огоньки. Сначала один, потом еще три, потом десятки. Механические мотыльки Мадам Вуаль. Они вьются вокруг ее головы серебряным облаком, их крылья отбрасывают дрожащий свет на стены. В реальном мире мама не возвращается уже два года. Она ушла в магазин и не вернулась. Бабушка говорит — пропала без вести. Я не понимаю, как можно пропасть без вести. Весть — это такое маленькое, почти невесомое, как ее можно не найти? В Балагане она — Мадам Вуаль. Она укрощает мотыльков, она плетет из их света кокон вокруг арены, она защищает этот мир от Серого, которое пытается просочиться из реальности. Но она никогда не говорит со мной. Никогда не подходит близко. — Почему она молчит? — спрашиваю я. Мой голос дрожит, но я держу его. Держу изо всех сил. Амарант вздыхает. Его вздох похож на шелест страниц. — Потому что некоторые роли не предполагают слов, Вэнис. Мадам Вуаль — Хранительница Порога. Ее задача — не пускать сюда то, что приходит за тобой из Серого мира. Кошмары, страхи, память о боли. Ты видел, как мотыльки вьются у входа в Балаган? Это она. Каждую ночь она плетет защиту, каждую ночь сражается с тем, что пытается прорваться. Это выматывает, мой дорогой. Это выматывает так, что на слова уже не остается сил. Я смотрю в зеркало. Мадам Вуаль опускает руку. Мотыльки гаснут один за другим, как свечи на ветру, и темнота сгущается вокруг нее. Я хочу обернуться, хочу побежать к ней, но ноги не слушаются. Это как во сне, когда хочешь бежать, но воздух становится густым, как кисель. — Она знает, что я — это я? — спрашиваю я, и не знаю, что именно я имею в виду. Знает ли она, что я Вэни, а не Вениамин? Знает ли она, что я прихожу сюда каждую ночь? Знает ли она, что я жду ее? — Она знает то, что должна знать. Этого достаточно. — Мне не достаточно. — Мне тоже, — тихо говорит Амарант, и я впервые слышу в его голосе что-то, кроме вечной цирковой легкости. Что-то похожее на боль. Зеркало гаснет. Вернее, оно не гаснет — оно становится просто зеркалом, в котором отражаюсь только я, Арлекин с мокрыми дорожками на лице. Мадам Вуаль исчезла. — Представление продолжается, — говорит Амарант, и его голос снова звенит, как натянутая струна. — Айрис и Эрис, должно быть, уже заждались. Они не могут выступать без зрителя. Артист без зрителя — как тень без тела. Помнишь мораль сегодняшней истории? — О том, что мы считаем бременем, а это — опора, — бормочу я. — Умница. Ты всегда был умницей. «Был»? Я вздрагиваю от этого слова, но Амарант уже тянет меня обратно, к арене, к свету софитов, к бархатным креслам. Он тащит меня легко, как пушинку, хотя я знаю, что в реальном мире я неуклюжая и тяжелая. Здесь я — перышко. Мы возвращаемся как раз вовремя. Айрис и Эрис стоят посреди арены, и их общая тень лежит у их ног, свернувшись, как черная кошка. Они смотрят на нас с укором — все четверо глаз блестят в свете софитов. — Вы нас бросили! — говорит Айрис. — Мы чуть не упали! — подхватывает Эрис. — Без зрителя нет баланса, нет баланса — нет полета, нет полета... — ...нет нас, — заканчивают они хором. Я вытираю слезы рукавом. Мой рукав — черный с белым ромбом у запястья — становится мокрым и темнеет еще сильнее. — Я здесь, — говорю я. — Я никуда не ушёл... То есть... Я запинаюсь. Слова реального мира путаются со словами Балагана. Там я должн говорить «ушла», потому что в документах написано «Вениамин, женский пол». Здесь я могу говорить «ушел», и никто не поправит, никто не нахмурится, никто не скажет «что ты выдумываешь». Но иногда слова все равно застревают на границе. Близнецы переглядываются. Потом их тень, лежащая на песке, медленно поднимается — и это так странно, что я замираю. Тень встает вертикально, как силуэт, вырезанный из черной бумаги. У нее нет лица, но есть очертания головы, плеч, рук. Тень делает шаг ко мне. — Не бойся, — говорят Айрис и Эрис. — Она просто хочет тебя обнять. Тень подходит ближе. Я чувствую ее приближение — не как ветер или движение воздуха, а как странное тепло, идущее изнутри. Так бывает, когда пьешь горячий чай и тепло разливается в груди. Тень обнимает меня. Это не похоже на обычные объятия. Никаких рук, никакого давления. Просто темнота смыкается вокруг меня — но не та страшная темнота из-под кровати, которой я боялась в детстве, а другая. Мягкая, как старое одеяло. Прохладная, как подушка, перевернутая на другую сторону. Внутри этой темноты я на секунду чувствую себя целой. Или целым. Или кем-то, для кого эти слова больше не важны, потому что они остались там, за бархатными портьерами, в мире, где ставят галочки в бумажках. — Спасибо, — шепчу я. Тень отступает так же медленно, возвращается к близнецам, ложится у их ног. — Представление окончено, — объявляет Амарант откуда-то издалека. Его голос плывет, теряет четкость. — Пора просыпаться, Вэнис. Там тебя ждут. Пока еще ждут. — Я не хочу, — говорю я, но уже понимаю, что это бесполезно. Сцена начинает таять. Софиты гаснут, арена уходит из-под ног, запах опилок и корицы становится тоньше, прозрачнее, и сквозь него проступает другой запах — запах сырости, старого дома, бабушкиных травяных отваров. — До завтра, Амарант. — До завтра, дорогой Арлекин. Не теряй свои ромбы. — Что? Но он уже не отвечает. Его фигура становится полупрозрачной, а потом и вовсе растворяется в темноте, которая — я знаю — через несколько секунд станет потолком моей комнаты. Я открываю глаза. Серый рассвет сочится сквозь щель в занавесках. Потолок в трещинах — я знаю каждую, могу нарисовать их карту с закрытыми глазами. Вот эта похожа на ветку дерева, эта — на змею, эта — на букву «В». На Вэнис. Или на Вениамин. Или на то и другое сразу. За стеной кашляет бабушка. В соседней комнате ворочается сестра. Скоро надо вставать, одеваться в то, что висит на стуле — юбка, блузка, все «как положено девочке», — и идти в школу, где меня назовут по фамилии, а если по имени, то тем, которое в журнале. Я сажусь на кровати и смотрю на свои руки. Маленькие, с обломанными ногтями. Я сжимаю их в кулаки, разжимаю. Пытаюсь вспомнить, как мои руки выглядели там — в белых перчатках, с серебряными кольцами на пальцах (их там не было, но мне казалось, что были). На подушке темнеет мокрое пятно. Значит, я плакала во сне. Или во сне я плакала по-настоящему. Или и то и другое....