Наша маленькая комната снов

День начался с того, что Полковник Келлер пришёл к нам в квартиру. Я слышал его тяжёлые шаги ещё на лестнице — они отдавались в рёбрах, в висках, в каждой косточке. Бабушка стояла в прихожей, сжав руки в узел, и слушала его размеренный, металлический голос. А я сидел в своей комнате, прижав колени к груди, и считала трещины на обоях. — Вениамин должна быть в кадетском корпусе, — говорил он, и каждое слово было как гвоздь. — Мы не можем позволить себе слабость. Ваша внучка — не слабая. Она упрямая. Но её упрямство направлено не в то русло. Рисунки. Эти странные... циркачи. Это дегенерация. Распущенность. Война не время для фантазий. — Она просто ребёнок, — тихо ответила бабушка. — Ей нужна... нужна передышка. — Передышка? — Келлер засмеялся — сухо, без тепла. — Передышка будет в могиле. Мы воспитываем защитников. Тех, кто продолжит род. Тех, кто будет рожать солдат. Ваша Вениамин должна понять это. Ей уже двенадцать. Пора. Они говорили ещё долго. Я слышал сквозь шум в ушах, как бабушка пытается возражать, как её голос срывается, а Келлер давит, давит, давит. Я закрыл глаза и попыталась уйти в свой мир, но Гниль уже просочилась в реальность — в виде тяжёлого свинцового страха, который сжимал грудную клетку. ... Вечером я лежал на своей узкой кровати и смотрела в потолок. В ушах всё ещё звучал голос Келлера: «Ты должна понять своё место». Я сжимала подушку так сильно, что ногти впивались в ткань. Голова раскалывалась. В груди — комок ледяной паники. Я пыталась дышать, но воздух не проходил. — Я не хочу, — прошептал я, и голос сорвался. — Я не хочу быть ею. Я не хочу быть им. Я просто... я просто хочу быть. Слёзы потекли сами собой, горячие, злые, бесконечные. Они заливали подушку, мои щёки, мои руки. Меня трясло. Меня накрывало волной страха, одиночества, ненависти к этому миру, который хотел сделать из меня что-то, кем я не был. И в этот момент, сквозь всхлипы, я услышал шарманку. Тихий, далёкий, но такой знакомый мотив. Будто кто-то играл где-то за стеной, в соседней комнате, или внутри моей головы. Я зажмурилась и прошептала: — Я хочу... я хочу к тебе. Пожалуйста. Забери меня отсюда. Хотя бы на ночь. Мир поплыл. Серая комната растворилась, как сахар в чае. Я открыла глаза и оказалась на арене. Но Балаган был не таким, как в прошлый раз. Огни горели приглушённо, будто кто-то убавил яркость. Занавес колыхался от сквозняка, но зала не было — только бесконечное пространство, усыпанное звёздами, которые падали сверху, как искры от фейерверка. На арене никого не было. — Амарант? — позвал я, и голос мой прозвучал робко, по-детски. — Ты здесь? Тишина. Только где-то вдалеке — тихое, едва слышное пение. Я пошел на звук, и мои новые туфли — чёрно-белые, с бубенчиками — мягко ступали по опилкам. И тут я увидел его. Он стоял у старого граммофона, который играл мелодию вальса. Амарант был без фрака, только в белой рубашке с жабо, и без макияжа — его лицо казалось бледным и уставшим, но глаза горели всё так же: золотой и чёрный. — Ты пришел, — сказал он, и в голосе не было привычной театральности. Только усталая нежность. — Я чувствовал твою боль. Она была... очень громкой. Даже здесь. — Прости, — прошептал я, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу. — Я не хотел тебя беспокоить. Просто там, снаружи... Я не договорил. Амарант шагнул ко мне, и я почувствовал холод, исходящий от него, — но он не пугал, он успокаивал, как морозный воздух в летний зной. — Тш-ш-ш, — прошептал он, и его рука легла мне на плечо. Тонкая, длинная, почти прозрачная. — Ты не должен ничего. Ты можешь быть кем угодно. Здесь. И там, когда будешь готов. — А если я не буду готов никогда? — спросил я, глядя в его глаза. — Если я навсегда останусь здесь? Если я не захочу возвращаться? Амарант улыбнулся — такой улыбкой, от которой у меня замерло сердце. Тёплой, печальной, понимающей. — Тогда я буду ждать тебя здесь каждую ночь, — сказал он. — Снова и снова. Пока ты не решишь, что хочешь жить. По-настоящему. По-своему. Я почувствовал, как в груди что-то дрогнуло. Не боль. Не страх. Что-то новое. Что-то, что росло внутри меня, как цветок в трещине бетона. — Амарант... — начал я, но слова застряли. Вместо них я сделала шаг вперёд и обняла его. Он был холодным, как мрамор, но в этом холоде было тепло. Я чувствовал, как его руки медленно, неуверенно обнимают меня в ответ. Как он прижимает меня к себе, и его голос раздаётся прямо у моего уха: — Ты смелый, Вэнис. Ты самый смелый из всех, кого я встречал. Ты не боишься быть... никем. И всеми сразу. Это прекрасно. Я поднял голову и увидел, как в его глазах, глубоко внутри, отражался я — маленькая фигурка в костюме арлекина, без маски. Я был виден целиком. Без пола, без возраста, без имён. Просто я. — Я хочу... — прошептал я — Я хочу быть с тобой. Я хочу, чтобы ты всегда был здесь. Я хочу, чтобы этот момент никогда не кончался. Амарант мягко отстранился, взял мою руку и поднёс к своим губам. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, как прикосновение бабочки. — Танцуй со мной, — сказал он. — Забудь о боли. Хотя бы на один танец. И мы закружились по арене под звуки старого граммофона. Я не умел танцевать, но в этом мире всё было возможно. Мои ноги двигались сами, будто знали каждый шаг. Амарант вёл меня, его руки были уверенными, но бережными. Вокруг нас кружились падающие звёзды. Они падали на опилки и превращались в светящиеся цветы амаранта — алые, бархатные, бесконечные. — Знаешь, — сказал он, когда музыка затихла, и мы остановились в центре арены. — Когда ты не спишь, я не сплю тоже. Я вижу всё.. Всё, что с тобой происходит. И каждый раз, когда ты плачешь, я хочу вырваться в твой мир и уничтожить того, кто причиняет тебе боль. Я затаил дыхание. — Но я не могу, — продолжил он, и его голос стал твёрже. — Я могу только ждать. И верить. Что однажды ты научишься защищать себя сама. А я буду рядом. Всегда. Он протянул руку и коснулся моего лица. Его пальцы были холодными, и я чувствовал, как этот холод проникает внутрь, успокаивая, залечивая. — Ты такой... — прошептала я, и сердце забилось быстрее. — Ты особенный, Амарант. Я никогда не чувствовала... ничего подобного. Я... Я... Я запнулся. Слова, которые хотели вырваться, были слишком большими, слишком взрослыми для девочки, которой двенадцать исполнилось всего несколько дней назад. Но они были настоящими. Амарант приложил палец к своим губам — жест, призывающий к молчанию. — Не говори это, — мягко сказал он. — Всему своё время. Ты ещё маленький, Вэнис. Но твоё сердце... оно большое. Твоя любовь — она сильная. Я знаю это. Я чувствую это. Но слова могут разрушить магию. Ты же не хочешь разрушить магию? Я покачал головой, чувствуя, как к глазам подступают новые слёзы — но не горькие, а светлые. — Тогда просто будь здесь, — сказал он. — Сейчас. Со мной. И всё остальное подождёт. Мы стояли на арене, держась за руки. Я смотрел в его глаза, и мне казалось, что я вижу бесконечность. Всю вселенную в одном взгляде. Мой Амарант. Мой Хранитель... Мой сон...