Состояние души

Штаб. Всё началось с обычного дождя. Фридрих промок до нитки, возвращаясь от Маши, но не придал этому значения — он же офицер, он же здоровый мужчина, что ему какой-то дождь? На следующее утро он проснулся с тяжестью в голове, ломотой во всём теле и температурой, от которой стены казались мягкими. — Фридрих, ты чего такой бледный? — спросил Ганс, глядя на него с подозрением. — Всё хорошо, — сказал Паулюс, пытаясь встать с койки, но мир вокруг качнулся, и он схватился за край стола. — Я в порядке. Он не был в порядке. К обеду у него начался жар, а к вечеру его бил такой озноб, что зуб на зуб не попадал. — Всё, Паулюс, — сказал Ганс, прикладывая ладонь к его лбу и моментально отдёргивая руку. — Ты горишь. Курт! Зови врача! Курт, который как раз проходил мимо, застыл. — Какого врача? — Только не её, — простонал Фридрих, понимая, что они сейчас побегут за Машей. — Прошу вас... Не надо её беспокоить... — Ага, конечно, — хмыкнул Ганс, поворачиваясь к Курту. — Беги к той, к врачихе. Скажи, что Паулюс при смерти. Курт растворился в двери, а Фридрих закрыл глаза, чувствуя, как его тело горит огнём. И в этом огне была только одна мысль: «Пожалуйста, только не она. Я не хочу, чтобы она видела меня таким...» Но Маша пришла.

***

Она влетела в комнату через полчаса, с саквояжем в руках, растрёпанная, запыхавшаяся, явно бежавшая всю дорогу. Взгляд её сразу упал на Фридриха, который лежал на койке, укрытый шинелью, бледный, с влажным лбом и блестящими от температуры глазами. — Господи, Фридрих, — выдохнула она, подбегая к нему и присаживаясь на край койки. Её рука легла на его лоб — прохладная, сухая, и он инстинктивно прильнул к ней, как кот к теплу. — Ты весь горишь. — Я... Я в порядке, — прошептал он, глядя на неё мутным взглядом. — Ты... Не должна была приходить. Я просто... Простудился. — Замолчи, — твердо сказала она, убирая с его лба влажные волосы. — Лежи смирно. И не смей мне говорить, что ты в порядке, когда у тебя температура под сорок. Она развернула свой саквояж, доставая спирт, бинты, какие-то порошки. Ганс и Курт стояли в дверях, чувствуя себя лишними, но не решаясь уйти. — Выйдите, — сказала Маша, не оборачиваясь. — Дайте мне с ним поработать. Они послушно вышли, прикрыв дверь. Фридрих лежал и смотрел, как она двигается по комнате — быстрая, сосредоточенная. Она налила воду в кружку, размешала порошок, поднесла к его губам. — Пей. Всё до дна. Он послушно выпил, чувствуя, как горькое лекарство обжигает горло. Она убрала кружку, взяла спирт, смочила вату и начала аккуратно протирать его шею, грудь, чтобы сбить жар. Её пальцы касались его кожи, и даже сквозь жар он чувствовал их прохладу, бережность, заботу. — Зачем ты пришла? — прошептал он, глядя на неё мутными глазами. — Это же... У тебя есть другие пациенты. Она остановилась и посмотрела на него. В её глазах была такая нежность, что ему стало трудно дышать — и не от температуры. — Фридрих, — тихо сказала она, — ты что, серьёзно думаешь, что я оставлю тебя здесь, одного, с такой температурой? Ты же мне... — она запнулась, опустила глаза и добавила почти шёпотом: — Ты мне не чужой. Он замер. Сердце забилось быстрее,. — Маша... — Лежи смирно, — повторила она, но голос её дрогнул. — Я тебя вылечу. Даже если придётся сидеть здесь всю ночь. Она укрыла его одеялом, которое принесла с собой, и села на стул рядом с койкой, положив руку на его лоб, проверяя температуру. Фридрих смотрел на неё, чувствуя, как её рука держит его горячее лицо, и впервые за долгое время он был готов просто сдаться. Не армии, не долгу, не приказам. А ей. — Ты останешься? — спросил он, голос его звучал слабо, почти по-детски. — Я останусь, — сказала она, поглаживая его волосы. — Не бойся. Всё будет хорошо. И он поверил...

***

Утро. Фридрих просыпается, чувствуя, что жар почти спал. Голова ясная, тело лёгкое. Он поворачивает голову и видит: Маша спит, сидя на стуле, склонившись головой на край его койки. Её рука всё ещё лежит на его плече. Волосы растрепались, халат сбился набок, под глазами тени — она не спала почти всю ночь. Фридрих смотрит на неё и чувствует, что внутри него что-то меняется. Что-то важное, глубокое, окончательное. Он осторожно, чтобы не разбудить её, касается её волос, заправляя прядь за ухо. Она слегка шевелится, бормочет что-то во сне, и он улыбается, чувствуя, как его сердце сейчас разорвётся от переполняющего тепла. «Я тебя люблю», — беззвучно шепчет он. И впервые говоря это себе честно, без сомнений, без страха.