Состояние души

Вечер. Дом Маши. На столе — уже знакомый чайник и пирожки (их стало больше, он теперь съедает минимум четыре, чтобы её не обидеть). Фридрих сидит на старом диване, чувствуя себя почти как дома. Она напротив, в простом платье, без халата, с распущенными волосами — она редко так ходит, но сегодня позволила себе расслабиться. Они болтают о всякой ерунде: она рассказывает, как сложно было учиться на врача, он — как скучно бывает в штабе без неё. — Фридрих, — говорит она, смеясь, — ты такой смешной, когда краснеешь. Почему ты всё время краснеешь? — Я... Я не знаю, — бормочет он, чувствуя, что краснеет ещё больше. — Это просто... ты. Ты на меня так смотришь... — А что, мне нельзя на тебя смотреть? — она лукаво прищуривается. — Можно, — говорит он серьёзно, и его голос становится ниже, тише. — Ты можешь смотреть на меня сколько хочешь. Я только... Я боюсь, что если ты будешь смотреть на меня так, я сделаю что-то глупое. Она поднимает бровь, улыбаясь: — Например? Он отводит взгляд, потом снова смотрит на неё. На её губы. На её глаза. На её руки. Что-то внутри него ломается. Он встаёт с дивана, подходит к ней — медленно, как на войне, когда идёшь на врага, но здесь враг — это его собственный страх. — Мария, — говорит он, и голос его звучит твёрже, чем он ожидал. — Я хочу тебя кое о чём спросить. Она смотрит на него, удивлённая его тоном. В комнате становится тихо. Слышно только, как за окном стрекочут сверчки. — Что? — спрашивает она тихо. Он делает шаг ближе, останавливается в полуметре, смотрит в её синие глаза и чувствует, что сейчас, наверное, совершит самую смелую или самую глупую вещь в своей жизни. — Можно мне... Можно мне тебя поцеловать? Маша замирает. В её глазах вспыхивает удивление, потом растерянность, потом — волна тепла. Она смотрит на него, на его сжатые кулаки, на его напряжённые плечи, на этот его взгляд, полный одновременно и страха, и нежности. — Фридрих... — шепчет она. — Я понимаю, что это... Это, возможно, слишком смело, — продолжает он, чувствуя, что если не скажет всё сейчас, то задохнётся. — Но я не могу больше притворяться, что ты для меня просто... Подруга. Ты для меня всё. С самого первого дня, когда я тебя увидел. И если ты скажешь «нет», я уйду. Я пойму. Я... но если ты скажешь «да»... Она не даёт ему договорить. Она встаёт, подходит к нему сама, берёт его лицо в свои ладони и смотрит ему прямо в глаза. — Глупый ты, Паулюс, — шепчет она. — Конечно, да. И он, наконец, делает шаг вперёд. Осторожно, как будто она — хрустальная. Его руки обхватывают её талию, он наклоняется — и целует её. Не в щёку. В губы. Мягко, трепетно, почти благоговейно. Как будто боится, что она растворится. Она отвечает — сначала удивлённо, потом тепло, доверчиво. Когда они отстраняются друг от друга, он смотрит на неё и чувствует, что сейчас заплачет от счастья. — Я тебя люблю, — говорит он шёпотом, по-русски, очень старательно, выучив эту фразу за три дня. — Я тебя очень сильно люблю. Маша смотрит на него, на его красные уши, на его блестящие глаза, на его дрожащие губы — и улыбается. — Я знаю, Фридрих, — говорит она тихо, касаясь пальцами его губ. — Я тоже тебя люблю. Дурачок мой немецкий. Он прижимает её к себе, утыкаясь носом в её волосы и чувствует, что это самый счастливый момент в его жизни. Лучше любых наград, любых званий, любых побед. Они стоят так, обнявшись, в тихой комнате, и за окном тихо шумит липа и чай остывает, но им всё равно. Потому что у них есть только они. И этот момент.