Эффект Паркинсон

Квартира пахла старыми книгами и маггловской бытовой химией — тот специфический коктейль из озона, типографской краски и лимонного средства для мытья стёкол, который Гермиона Грейнджер научилась называть «домом». Она стояла у кухонного проёма, скрестив руки на груди, и наблюдала, как в её прихожую вплывает Панси Паркинсон. Это было похоже на вторжение вьюрка в клетку к канарейке. Паркинсон остановилась ровно на пороге, даже не переступив его, словно боялась испачкать подмётки о линолеум, который Гермиона мыла час назад. Тонкие брови изогнулись в насмешливом изумлении, и полные губы приоткрылись в беззвучном «о». Одна рука в кружевной митенке сжимала ручку чемодана — единственного, что министерские чиновники сочли достойным выдать осуждённой. — Боже правый, — выдохнула Панси, и это было не проклятие, а скорее констатация факта. Она перевела взгляд с немытого окна на книжный шкаф, ломившийся от томов, с заваленного свитками стола на плед в клетку, небрежно наброшенный на спинку дивана. — Грейнджер. Я знала, что ты не отличаешься вкусом, но чтобы настолько… Голос у неё был низким — ниже, чем помнилось по школе. В нём не осталось визгливых ноток девчонки, которая когда-то хихикала над её зубами. Только усталая тягучесть, пропитанная дорогим парфюмом и той особенной породой высокомерия, которую не выбивает даже потеря магии. Гермиона сжала челюсть. — Это переработка отходов, Паркинсон. — Она шагнула вперёд, специально занимая пространство, заставляя ту смотреть на себя снизу вверх. — Концепция, с которой ты, очевидно, не знакома, потому что в особняках отходы, надо полагать, исчезают сами собой. — Исчезали, — поправила Панси с лёгкой улыбкой, которая не коснулась глаз. — До того, как ваш славный Визенгамот конфисковал у моей семьи всё, кроме фамилии. Теперь я, кажется, официально бомж. Только без привычного маггловского шарма — знаешь, эти их картонные коробки под мостами… Она наконец переступила порог. Осторожно, точно по минному полю. Чемодан с мягким стуком опустился на пол, и Панси повертела головой, оглядывая тесное пространство гостиной с видом археолога, случайно наткнувшегося на развалины цивилизации. — Сколько у тебя квадратных футов, Грейнджер? — спросила она почти искренне. — Тридцать два. — Тридцать два, — эхом отозвалась Панси и нервно рассмеялась. — У меня в Хогвартсе был шкаф больше. — Она провела пальцем по корешку одной из книг, стоявших на верхней полке, и с отвращением отдёрнула руку, стряхивая невидимую пыль. — И это твоя идея реабилитации? Поселить меня в чулане? — Это моя квартира, Паркинсон. — Гермиона чувствовала, как в груди закипает привычное, хорошо знакомое раздражение, то самое, которое в школьные годы заставляло её сжимать палочку так, что костяшки белели. — Можешь спать на диване. Если тебе что-то не нравится, министерство готово предоставить тебе место в центре временного содержания, где камеры, говорят, даже просторнее. Панси резко обернулась. В серых глазах блеснула вспышка — не гнева, нет. Скорее того самого, неугасимого огня, который пять лет назад не дал ей сломаться под тяжестью свидетельских показаний. — Ты знаешь, Грейнджер, — произнесла она медленно, подходя ближе. От неё пахло дождём и чем-то горьковатым, вроде полыни. — Я думала, что твоя ненависть ко мне — это дело принципа. Высокой морали, понимаешь? Тебе ведь нравится быть праведной, правда? Но сейчас я вижу. — Она наклонила голову, изучая лицо Гермионы, и на секунду в её взгляде мелькнуло что-то почти понимающее. — Ты просто боишься. Боишься, что я испачкаю твой идеальный мир. Гермиона открыла было рот, чтобы ответить резко, колко — как она умела, когда Рон доводил её до белого каления, — но слова застряли в горле. Потому что Панси была права. Ей было страшно. Не за свою безопасность — без магии Паркинсон была безобиднее котёнка. Страшно было от того, что эта надменная аристократка, эта девушка с чистокровной спесью в крови, здесь. В её пространстве. Среди её книг, её пледа и её утреннего кофе, который Гермиона успела сварить за час до её появления. — Правила, — выдохнула она вместо защитной речи. — Я говорю это только раз. Ты моешь посуду. Не трогаешь мои вещи. Никаких попыток колдовать — у тебя всё равно не выйдет, пока амулет на запястье активен, но я предупреждаю на случай, если у тебя появятся гениальные идеи. — О, я бы не посмела, — мурлыкнула Панси, скидывая лёгкий плащ на спинку дивана и плюхаясь на сиденье с грацией, которой позавидовала бы кошка. Пружины жалобно скрипнули. Она поморщилась, но не встала. — Слушай, Грейнджер, а у тебя есть что-нибудь покрепче чая? Я не выживу без нормального напитка. — Только чай. — Тогда завари. И учти — я пью без сахара. Три минуты, не больше, иначе горчит. Гермиона замерла. Она смотрела на Панси, развалившуюся на её диване, на то, как та поправила юбку, открывая тонкую лодыжку в чёрной лаковой туфельке на шпильке, и вдруг осознала одну простую вещь. Она ненавидит эту девушку. Ненавидит за всё. За Малфоя, за «грязнокровку», за то, как та смеялась над Невиллом, за полгода наблюдения за тем, как Паркинсон входила в Большой зал с короной на голове, которую та носила в душе все семь лет. Но сейчас, глядя на её хрупкие плечи под кружевом и на тёмные круги под глазами, которые даже тонна тонального крема не могла скрыть, Гермиона поняла, что есть ещё что-то. Что-то похожее на жалость. Или даже — нет, она запретила себе додумывать эту мысль. Она развернулась и пошла на кухню, гремя чайником. Панси смотрела ей в спину, и на лице у неё не было улыбки. Только усталость и недоумение. Она проиграла войну, потеряла семью, магию и будущее, и теперь её «тюремщиком» была та самая грязнокровка, которую она когда-то искренне презирала. Боги, какая ирония. Она провела ладонью по лицу, стирая маску высокомерия, и позволила себе выдохнуть. Первый настоящий выдох за много лет. — Твою мать, Грейнджер, — прошептала она в пустоту комнаты. — Если ты сейчас принесёшь мне эту бурду в пакетике, я, кажется, действительно заплачу. Через две минуты Гермиона вернулась. В руках у неё были две дымящиеся кружки — одна простая белая, вторая с выцветшим гербом Пуффендуя. — Держи, — буркнула она, сунув кружку с гербом в руки Панси. — Заваривала ровно три минуты. Сахар на столе, если решишь, что жизнь слишком пресная. Панси поднесла кружку к лицу, вдохнула запах. Её глаза чуть приоткрылись в удивлении — чай пах правильно. Листовой. Честный. Без бергамота и прочей маггловской мишуры. Она осторожно отпила. Горьковато, тепло, по-домашнему. — Неплохо, — признала она через силу. Гермиона села напротив, на краешек кресла, и тоже сделала глоток. Некоторое время они молчали — две женщины, которых война свела по разные стороны баррикад, а теперь заперла в тридцати двух квадратных футах маггловского Лондона. — Паркинсон, — тихо сказала Гермиона, не поднимая взгляда. — Что? — У тебя есть вопросы. По поводу... всего. Я не буду на них отвечать, пока сама не решу, но если захочешь поговорить — я буду здесь. Это просто к сведению. Панси фыркнула, но в этом звуке не было прежней язвительности. — Грейнджер, — отозвалась она с той же тихой интонацией. — У меня миллион вопросов. Но сейчас я хочу только одного — чтобы этот диван оказался мягче, чем кажется. И чтобы ты не включала свой маггловский ящик с движущимися картинками. Я слышала, у них там что-то про любовь и страдания, и если я увижу ещё одну драму в своей жизни, то точно свихнусь. Гермиона хмыкнула. В этом звуке тоже не было злости. — Телевизор я включаю редко, — сказала она. — Но у меня есть радио. Маггловское, Паркинсон. Там играют джаз. — Джаз? — Панси нахмурилась, словно пробуя слово на вкус. — А что, в маггловском мире есть что-то, кроме шума и бесконечных машин? — Есть, — ответила Гермиона. — Но тебе придётся подождать до завтра, чтобы убедиться. И впервые за весь вечер она позволила себе слабую, почти незаметную улыбку. Уголки губ дрогнули. Панси заметила это. Заметила и почему-то почувствовала, как внутри отпускает та самая пружина, которую она сжимала годами. — Ну что ж, — сказала она, допивая чай и ставя кружку на журнальный столик, между стопкой законов о магическом существах и забытой заколкой. — Значит, завтра. Посмотрим, Грейнджер, способна ли твоя маггловская культура впечатлить бывшую наследницу древнейшего рода. — Посмотрим, — эхом отозвалась Гермиона. В окно лил дождь. Где-то внизу сигналила машина, и запах выхлопных газов просачивался сквозь щели в рамах. Панси отвернулась к стене, укутываясь в плед, который Гермиона бросила ей на плечи. В комнате пахло чаем и чем-то новым, чем-то еще было неосязаемым.