Эффект Паркинсон

Она проснулась в пять утра. Это была привычка, выработанная ещё в школе, когда нужно было успеть прочитать три главы до завтрака, а потом — на работе, когда бумаг становилось так много, что они начинали сниться по ночам. Будильник не звонил. Просто тело само знало: пора. Гермиона лежала неподвижно, глядя в потолок, и прислушивалась к тишине. Квартира молчала. Обычно в это время она слышала только гул холодильника и редкий шум машин за окном. Но сегодня было что-то ещё — дыхание. Ровное, чуть свистящее на выдохе, с той едва уловимой хрипотцой, которая появляется, когда человек спит в неудобной позе. Панси. Гермиона повернула голову. Из гостиной, где был разложен диван, доносился этот звук — присутствие. Чужое присутствие в её пространстве. И от этого по спине пробегал холодок, который она отказывалась анализировать. Она села на кровати, проведя ладонью по лицу. Волосы спутались за ночь, как всегда, и она механически нащупала резинку на тумбочке, чтобы стянуть их в небрежный хвост. Движение было отработанным до автоматизма — как и всё в её жизни последние два года. Тишина. Работа. Снова тишина. Рон ушёл полгода назад. Не громко, не со скандалом — он просто собрал вещи и сказал: «Ты слишком много работаешь, Гермиона. Я не чувствую себя нужным. Может, нам стоит… ну, ты понимаешь». Он выглядел виноватым и облегчённым одновременно. Она кивнула, потому что кивать было легче, чем спорить. Спорить она устала. С тех пор она жила одна. И в этой одиночестве было что-то почти удобное — предсказуемое. Она знала, где лежат её вещи, что она съест на ужин, какие документы будет разбирать завтра. Никаких сюрпризов. Никаких эмоций. А теперь в её доме спала Панси Паркинсон. Гермиона встала, накинула халат — старый, потёртый, с выцветшими звёздами Когтеврана — и на цыпочках прошла к двери гостиной. Остановилась, не решаясь войти. Диван был маленьким — она знала это слишком хорошо, потому что сама иногда засыпала на нём, когда работа затягивалась до ночи. Панси, высокая и тонкая, не помещалась на нём полностью. Её ноги в шерстяных носках (Гермиона заметила их ещё вчера — светло-серые, с какими-то смешными зайчиками на пятках) свисали с края, касаясь пола. Одна рука была заброшена за голову, другая лежала поверх пледа, и Гермиона вдруг с удивлением заметила, что Панси сжимает край ткани, будто боится, что её отнимут. Лицо во сне было совсем другим. Исчезла привычная маска надменности, исчезла та ядовитая улыбка, которой Панси пользовалась как оружием. Сейчас она выглядела… уязвимой. Почти подростком. Тонкая линия бровей была чуть нахмурена, ресницы вздрагивали, и что-то в этом зрелище заставляло сердце сжиматься в незнакомом ритме. Гермиона отшатнулась, словно обожглась. Она быстро прошла на кухню, поставила чайник, пытаясь заглушить шумом собственные мысли. Но мысли были громче. Что ты делаешь, Грейнджер? Ты приютила девушку, которая называла тебя «грязнокровкой». Которая стояла рядом с Малфоем, когда тот желал тебе смерти. Которая смеялась над твоими друзьями. Она налила кипяток в кружку и уставилась на пар, поднимающийся над водой. Но ведь та Панси — та, из Хогвартса, — была ребёнком. Такой же глупой и жестокой, как все они. Как Малфой, который потом рисковал жизнью, чтобы спасти их. Как она сама, которая в одиннадцать лет считала, что мир делится на правильное и неправильное, добро и зло. Панси была напугана. Так же, как и Гермиона. Просто они выбирали разные способы выживать. Гермиона помнила тот день в Большом зале. Последняя битва. Когда всё рухнуло, когда стены замка дрожали, а воздух пах гарью и кровью, она увидела Панси — та стояла у стены, прижимая руки к груди, и её лицо было белым, как мел. Никакой спеси. Никакой гордости. Только животный страх, который не могла скрыть даже самая дорогая мантия. Тогда Гермиона не остановилась. Она бежала дальше, туда, где сражались друзья. Но почему-то этот образ — бледная девушка в углу, дрожащая под звон заклинатий, — застрял в памяти. И сейчас, глядя на спящую Панси, Гермиона поняла, что носит этот образ в себе дольше, чем хотела бы признать. Она сделала глоток чая и поморщилась — слишком горячий. Ты жалеешь её. Это нормально. Ты вообще всех жалеешь: бездомных существ, травмированных эльфов, бывших Пожирателей... Это часть твоей натуры. Но это было не совсем так. Потому что жалость к Панси ощущалась иначе. Острее. Личнее. Гермиона поставила кружку и прислонилась лбом к холодной стене. Она не хотела думать о том, почему, когда Панси вчера села на её диван и произнесла: «Я пью без сахара», у Гермионы перехватило дыхание. Не от раздражения. Нет. От чего-то другого, от чего-то, что она упорно называла «усталостью» и «стрессом». Голос Панси — низкий, с хрипотцой, которая звучала так, будто она курила лет двадцать, хотя Гермиона знала, что та не курит. В этом голосе было что-то завораживающее, что-то, что заставляло слушать даже когда хотелось заткнуть уши. А глаза. Эти серые глаза, которые смотрели на неё с вызовом, но на дне которых плескалась такая бездна тоски, что Гермиона едва не отвела взгляд первой. Она не отвела. Она выдержала. Как выдерживала всегда. Ты не имеешь права, — сказала она себе строго. — Она — твоя подопечная. Условно осуждённая. Ты — её куратор. Между вами дистанция. Ничего личного. Но правила не работали. Они никогда не работали, когда дело касалось чувств. Гермиона открыла глаза и посмотрела на часы — почти шесть утра. Можно было уйти на работу пораньше, оставив записку. Избежать утреннего разговора. Отложить встречу с реальностью, в которой Панси проснётся, поправит свои идеальные волосы и снова посмотрит на неё с той холодной усмешкой. Но она не ушла. Вместо этого Гермиона налила вторую кружку — листовой чай, чёрный, без сахара, заварила ровно три минуты, как просила Панси, — и бесшумно поставила её на журнальный столик рядом со спящей девушкой. Панси не проснулась. Только чуть повернула голову и вздохнула во сне, глубже и спокойнее, чем до этого. Гермиона постояла ещё мгновение, рассматривая её лицо — острые скулы, чуть приоткрытые губы, тёмные полукружья под глазами, которые даже грим не мог скрыть. Она хотела коснуться, убрать прядь чёрных волос, упавшую на щёку, но вовремя остановила себя. — Дура, — прошептала она самой себе и отошла к окну. Город ещё спал. Где-то внизу водитель такси курил, привалившись к капоту, и серый дым смешивался с утренним туманом. Лондон казался безразличным и огромным, как всегда. Гермиона взяла свою кружку и снова посмотрела на Панси. Война закончилась. Но битва в её собственной голове только начиналась. Ты боишься её. Не потому, что она опасна. А потому что она — зеркало. Твоё собственное отражение в мире, где ты всегда была одинока, даже когда вокруг были люди. И от этого осознания по телу пробежал холод, сильнее, чем от любого заклинания. Она отвернулась, сделала ещё глоток остывшего чая и решила: сегодня она уйдёт на работу пораньше. Чтобы подумать. Чтобы справиться с тем хаосом, который Панси принесла в её размеренную, скучную, безопасную жизнь. Но, открывая дверь, она обернулась. Панси так и спала, сжав край пледа. И в этом жесте было что-то такое беззащитное, что Гермиона едва не вернулась. Она ушла. Но образ — бледная девушка с серыми глазами и зайчиками на носках — остался. И Гермиона знала: это только начало.