Эффект Паркинсон

Гермиона вернулась с работы в начале восьмого, но в квартиру заходить не спешила. Она стояла у двери, прислушиваясь, и чувствовала себя школьницей, которая боится зайти в класс после того, как опоздала на урок. Тишина. Слишком тихо. Вчера Панси хотя бы дышала. А сегодня — ничего. Гермиона нахмурилась, открыла дверь и шагнула в прихожую. Первое, что она увидела, — это Панси. Та сидела на полу посреди гостиной, скрестив ноги, и с выражением глубочайшей сосредоточенности разглядывала кнопки на пульте от телевизора. На ней была одна из старых футболок Гермионы — серая, с надписью «Save the House-Elves» и выцветшим рисунком эльфа с поднятым кулаком, — а в руках она держала пульт, будто тот был боевым артефактом. — Грейнджер, — произнесла Панси, не поднимая глаз. — Эта штука не работает. Гермиона медленно сняла плащ, наблюдая за этой картиной, и почувствовала, как уголки губ предательски дёргаются. — Ты нажала кнопку питания? — Я нажала все кнопки, — с достоинством ответила Панси и наконец подняла взгляд. — Я даже нажала ту, на которой написано «AV», и мне кажется, что это оскорбление на древнем языке, которое вряд ли предназначено для маггловского устройства. — «AV» означает «аудио-видео», — терпеливо сказала Гермиона, снимая обувь. — Это для подключения других устройств. Панси фыркнула с такой презрительной интонацией, будто Гермиона только что сказала, что Луна — это кусок сыра. — Аудио-видео, — повторила она с отвращением. — Грейнджер, как вы живёте с этими варварскими названиями? У вас даже магии нет, чтобы нажать одну кнопку и чтобы всё заработало. — У нас есть электричество, — ответила Гермиона, проходя на кухню. — И терпение. И, Паркинсон, какого чёрта ты в моей футболке? Панси бросила взгляд на серую ткань, которая доходила ей почти до колен, и пожала плечами с видом королевы, согласившейся надеть мешок из-под картошки ради благотворительного бала. — Твоя футболка, — произнесла она с расстановкой, — единственная вещь в твоём шкафу, которая не пахнет библиотекой и в которой можно дышать. Остальное — костюмы для пыток. Ты что, работаешь в похоронном бюро? — Я работаю в Министерстве, — сухо ответила Гермиона. — И там, знаешь ли, дресс-код. — Дресс-код, — прошептала Панси, обращаясь к потолку, будто взывая к небесам. — Она сказала «дресс-код». Боже, я действительно в аду. И в этом аду на мне футболка с эльфом, который явно готовится к революции. Гермиона фыркнула — невольно, вопреки себе. Она отвернулась, чтобы Панси не увидела улыбку, и достала из холодильника яйца. — Я буду готовить омлет, — объявила она. — Хочешь? Панси наконец поднялась с пола, оставив злосчастный пульт на ковре, и подошла к кухонной стойке. Она оперлась на неё локтями, заглядывая в кастрюльку, и на её лице мелькнуло что-то похожее на голодный интерес. — Омлет? — переспросила она. — Ты умеешь готовить? — Я живу одна уже шесть лет, Паркинсон. — Гермиона разбила яйцо одной рукой, ловко и уверенно. — Если бы я не умела готовить, я бы уже умерла от голода или отравления магической едой. — А, — протянула Панси, и в этом «а» было столько снисходительности, сколько обычно бывает у преподавателей, когда студент даёт правильный, но глупый ответ. — То есть твой рыжий друг всё-таки не научил тебя пользоваться магией в быту. Жаль. Я думала, у вас там всё общее. Гермиона замерла. Рука с яйцом остановилась на полпути к миске. — Мы расстались, — сказала она коротко, ровно, но в голосе проскользнула та самая сталь, которую она обычно прятала за вежливостью. Панси моргнула. На секунду в её глазах промелькнуло что-то — удивление, любопытство, смешанное с чем-то почти человеческим. — О, — сказала она тихо. — Я… прости. Я не знала. — Откуда тебе знать, — отрезала Гермиона, снова берясь за яйца. — Ты была занята своей реабилитацией. Или, прости, «отбыванием наказания в особо комфортных условиях». Панси промолчала. Это было так непохоже на неё — не ответить колкостью, не оскалиться, — что Гермиона невольно покосилась на неё. Панси стояла, опустив глаза, и в утреннем свете, пробивающемся сквозь немытое окно, она казалась почти беззащитной. Почти. — Знаешь, — тихо сказала Панси, — когда у меня конфисковали магию, я думала, что это самое худшее, что может случиться. Но сидеть в этой квартире, пить маггловский чай и смотреть, как ты разбиваешь яйца… это, наверное, даже хуже. Гермиона резко повернулась. — Я просто хочу тебе сказать, — продолжила Панси, поднимая на неё взгляд, в котором больше не было игры, — что я понимаю, что такое, когда тебя оставляют. Моя семья… когда узнали, что я сотрудничаю со следствием, они отреклись от меня. Буквально. Отец прислал сову с одним словом: «Паркинсон». Без «мисс», без подписи. Просто фамилия. Я больше не их дочь. Гермиона смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое и острое одновременно. Жалость, да. Но и что-то ещё, что она боялась назвать. — Паркинсон… — начала она, но Панси её перебила. — Не надо, Грейнджер. Я не прошу сочувствия. — Она скрестила руки на груди, пряча за этим жестом ту самую уязвимость, которую только что позволила себе показать. — Я просто… хочу сказать тебе, что рыжий идиот, с которым ты встречалась, — дурак. И я знаю, что такое дураки. Я выросла среди них. Гермиона отвернулась, чтобы скрыть растерянность, и включила плиту. — Омлет будет через пять минут, — сказала она, стараясь говорить ровно. — И, Паркинсон… спасибо. За слова. Я знаю, тебе трудно быть доброй. — Я была доброй? — Панси притворно ужаснулась. — Боже, это конец света. Грейнджер, если ты скажешь об этом кому-нибудь, я поклянусь, что найду способ вытащить твой язык и скормить его твоему коту. — У меня нет кота. — Тогда твоей сове. — Совы нет, — ответила Гермиона, помешивая яйца. — У меня только книги. Панси скривилась. — Это ещё хуже, чем кот. Они ели омлет молча — Гермиона за маленьким столиком у окна, Панси на полу, прислонившись спиной к дивану и подобрав колени к груди. Футболка с эльфом на ней выглядела одновременно нелепо и почему-то трогательно. Гермиона украдкой наблюдала за ней: как Панси отрезает маленькие кусочки, как медленно жуёт, прикрыв глаза, будто это не омлет, а ужин в лучшем ресторане Парижа. Как она облизывает вилку — быстро, почти стыдливо, — и как её ресницы вздрагивают, когда она делает глоток чая. — Паркинсон, — тихо сказала Гермиона, отодвигая тарелку. — М? — Ты вчера спросила про мою жизнь. Про то, как я выживаю одна. — Гермиона замялась, чувствуя, как краснеют уши. — Я… я не знаю, что тебе ответить. Наверное, я просто привыкла. Привыкла быть собой. Это не значит, что мне легко. Это значит, что я выбрала такой путь. Панси подняла на неё взгляд. Серые глаза смотрели внимательно, без насмешки — впервые с момента их встречи. — Знаешь, Грейнджер, — сказала она медленно, — а ведь ты, кажется, единственная, кто не врёт мне сейчас. Мои адвокаты врут, что я выйду на свободу. Моя мать врёт, что скучает по мне. А ты… ты просто сидишь и говоришь, что тебе трудно. Это… странно. Но приятно. — Ты хочешь, чтобы я врала? — удивилась Гермиона. — Нет. — Панси улыбнулась — не привычной надменной улыбкой, а почти по-детски, открыто. — Я хочу, чтобы ты делала это и дальше. Это единственное, что держит меня здесь, Грейнджер. Твоя честность. И, может быть, твой чай. Гермиона хотела ответить, но осеклась — с языка сорвался смех. Короткий, удивлённый, тёплый. — Чай? — переспросила она. — Ты шутишь? — Абсолютно серьёзно, — кивнула Панси, поднося кружку к губам и пряча улыбку за ободком. — В твоём чае есть что-то магическое. Или ты просто наконец научилась его заваривать. — Три минуты, без сахара, — отрапортовала Гермиона. — Я помню. — Молодец, — похвалила Панси. — Есть надежда, что из тебя выйдет приличный человек. — Из меня? — Да. — Панси поставила кружку на пол и поднялась, одёргивая футболку. — Ты же понимаешь, Грейнджер, что я буду перевоспитывать тебя, пока живу здесь. Ты носишь ужасные вещи, пьёшь слишком много кофе и не умеешь отдыхать. Я, между прочим, эксперт по светской жизни. — Серьёзно? — Гермиона приподняла бровь. — Серьёзно. — Панси подошла к ней, остановившись на расстоянии вытянутой руки, и с вызовом посмотрела в глаза. — Сегодня я научу тебя надевать шарф не как удавку, а как аксессуар. И вообще, займёмся твоим гардеробом. — У меня нет времени на гардероб, — начала Гермиона, но Панси перебила её, взмахнув рукой. — У тебя есть время на меня, — сказала она. — Так что считай, что я — твоя новая обязанность. Вторая работа. Только, в отличие от министерства, здесь я буду платить тебе… — она задумалась, — интересными разговорами и отличным кофе. — Ты не умеешь готовить кофе. — Научусь. У меня отличная мотивация. — Какая? Панси улыбнулась, и в этой улыбке было столько озорства и одновременно нежности, что у Гермионы перехватило дыхание. — Я хочу увидеть твою улыбку, Грейнджер, — сказала она просто. — Настоящую. Не ту, что ты показываешь в министерстве. А ту, что прячешь. — Она наклонила голову, изучая лицо Гермионы. — Я видела её один раз. Вчера, когда ты сказала, что включаешь джаз. Я хочу увидеть её снова. Гермиона застыла. Сердце колотилось где-то в горле, и слова не шли — они просто не помещались в тесном пространстве между ними. — Паркинсон… — выдохнула она. — Панси, — поправила та. — Я ведь не в школе. И если мы будем жить вместе, давай хотя бы по имени. — Она шагнула ближе, почти касаясь плечом плеча Гермионы. — Хотя бы попробуй. Гермиона сглотнула. В утреннем свете глаза Панси казались не серыми, а серебряными, почти прозрачными, как вода в горном ручье. — Хорошо, — сказала она. — Панси. И мир вокруг вдруг перестал быть серым. В нём появились цвета: бежевый, синий, золотой — и отблеск утреннего солнца в чёрных волосах девушки, которая смотрела на неё как на чудо. Панси отступила, и волшебство рассыпалось. — Отлично, — сказала она с деловым видом. — А теперь давай-ка посмотрим, что у тебя в шкафу. Я чувствую, что там катастрофа, и, как ответственный квартирант, я обязана спасти тебя от самой себя. — Панси, — предупредила Гермиона, но в голосе не было предупреждения — только смех. Панси уже шла в спальню с видом завоевательницы, и её зайчики на носках смешно мелькали в такт шагам. Гермиона стояла на кухне, смотрела вслед Панси и чувствовала, как в груди разрастается что-то новое, тёплое, живое. То, чего не было много лет. — Ну и что ты делаешь, Грейнджер? — прошептала она себе. — Ты влюбляешься в бывшую врагиню? И в этот момент Панси высунулась из спальни с ужасом на лице. — Грейнджер! — крикнула она. — У тебя нет ни одного платья! Ни одного! Это преступление против женственности! — Зато есть хорошая библиотека! — крикнула в ответ Гермиона и прыснула со смеху, прикрывая рот рукой. Из спальни донёсся стон, полный драмы и отчаяния. — Я спасу тебя, Грейнджер! — провозгласила Панси, появляясь в проёме с решительным видом. — Даже если это будет последнее, что я сделаю в своей жизни! — Тогда тебе придётся надеть мою футболку с эльфом ещё на неделю, — парировала Гермиона. Панси замерла. Посмотрела на себя. На футболку. И, к великому изумлению Гермионы, рассмеялась — искренне, звонко, от всей души. — Знаешь, — сказала она сквозь смех, — кажется, я начинаю понимать, почему ты держишься за эту жизнь. В ней есть… что-то. Что-то правильное. Гермиона посмотрела на неё, на разорённую квартиру, на утренний свет и на зайчиков на носках — и поняла, что она тоже начинает понимать.