Чужая вера

Трюм невольничьего корабля давно стал для Кастиэля персональным, удушливым адом, где время измерялось не часами, а ударами волн о гнилую обшивку да хриплыми стонами тех, кто медленно угасал рядом на грязной соломе. Воздух здесь был таким плотным, что его, казалось, можно было резать ножом — он насквозь пропитался солью, застарелым человеческим страхом и запахом тления. ​Кас сидел в самом тёмном углу, прижав колени к груди и безуспешно пытаясь согреться. На его запястьях грубым шрамом горели тяжёлые железные кандалы. Каждый раз, когда корабль кренился на волнах, железо с противным, скрежещущим звуком въедалось в растерзанную кожу, но Кастиэль даже не морщился. Физическая боль была ничем по сравнению с той пустотой, что выжгла его изнутри. Всё, кем он был — его прошлая жизнь, его дом, его гордость и то, что он привык считать своей внутренней благодатью, — осталось там, на далёком, разорённом чужеземном берегу, погребённое под пеплом. Теперь у него не было даже имени. Только клеймо раба. ​Когда корабль с глухим, содрогающим весь корпус стуком наконец замер, пришвартовавшись к пристани Стамбула, тишину трюма взорвали грубые крики конвоиров и со свистом опустившаяся плеть. Каса и оставшихся в живых пленников принялись пинками гнать вверх, по узкой деревянной лестнице, прямо на ослепительный свет. ​Выйдя на палубу, Кастиэль на мгновение зажмурился. Полуденное июньское солнце резануло по отвыкшим от света глазам, но он заставил себя поднять голову и вдохнуть этот чужой, дурманящий воздух. Он пах морем, нагретым камнем, экзотическими специями и лошадиным потом. Перед ними, раскинувшись на холмах у лазурных вод Босфора, во всём своём пугающем и великолепном величии высился дворец Топкапы. Его белокаменные стены и остроконечные минареты словно подпирали само небо, заставляя любого, кто смотрел на них снизу вверх, чувствовать себя ничтожной песчинкой. ​Невольников выстроили на площади перед дворцовыми воротами Баб-и Хумаюн. Они стояли — грязные, ободранные, дрожащие от страха и неизвестности. Навстречу строю, неторопливо и плавно переступая мягкими туфлями по мраморным плитам, вышел плотный мужчина в невероятно богатых, расшитых золотыми нитями шёлковых кафтанах. На его голове красовался огромный, причудливый тюрбан, а на лице читалась такая глубокая, вековая усталость от человеческой глупости, какую Касу ещё не приходилось видеть. Это был Бобби-ага, главный евнух гарема Повелителя. В одной руке он лениво держал кубок с прохладным щербетом, к которому прикладывался с завидной регулярностью, словно искал в сладком напитке спасение от изнуряющей жары. ​Бобби шёл вдоль шеренги, брезгливо прикрывая нос надушенным платком и осматривая прибывший «товар». ​— Ну и ну… — проворчал он себе под нос, и этот хриплый, ворчливый голос удивительно контрастировал с его роскошным нарядом. — Опять Диван сэкономил на закупках. Кого вы мне привезли? Доходяги, заморыши… Балбесы, прости господи. ​Он остановился прямо напротив Кастиэля. Бобби критически окинул взглядом его разорванную, покрытую соляными разводами рубаху, бледную кожу и... замер, наткнувшись на глаза невольника. ​Все остальные пленники уже давно согнулись в три погибели, испуганно уставившись на свои грязные ноги, как того требовал строгий дворцовый протокол. Но Кастиэль стоял прямо. Он расправил исхудавшие плечи и смотрел на главного евнуха в упор — тяжело, не мигая, взглядом цвета грозового неба, в котором не было и тени покорности. В этом взоре горело дикое, первобытное упрямство человека, которому больше нечего терять. ​— Слышь ты, недоразумение чужеземное, — Бобби нахмурился, опустив кубок. — Я кому говорю? Глаза в пол! Живо! Ты перед кем стоишь, идиот? ​Кас даже не шелохнулся. Напротив, он сделал едва заметный шаг вперёд, отчего цепи на его ногах глухо звякнули о мрамор. ​— Я не стану гнуть спину, — хрипло, сорванным за время плавания голосом, но поразительно твёрдо произнёс он, чеканя каждое слово. — И рабом вашим я не буду. Лучше убейте меня здесь. ​Бобби от такой дерзости аж поперхнулся щербетом. Он судорожно закашлялся, его лицо под тюрбаном пошло красными пятнами, а густые брови взлетели едва ли не к самой макушке. ​— Да ты… да как ты… Балбес! — наконец обрёл он дар речи, замахав руками на стражу, которая уже схватилась за рукояти сабель. — Да ты хоть понимаешь, где находишься, безумец? Это Топкапы! Здесь за одно такое слово шёлковый шнурок на шею — и поплывёшь кормить рыб в Босфоре до того, как солнце сядет за минареты! Ровена! Да иди ты сюда, чёрт тебя дери, посмотри на это чудо природы! ​Из-за широких спин стражников, плавной, истинно кошачьей походкой выступила женщина. Её яркое изумрудное платье из тяжелого атласа шуршало по полу, а огненно-рыжие волосы были уложены в замысловатую причёску, украшенную драгоценными шпильками. Ровена-калфа окинула Кастиэля долгим, оценивающим и дьявольски хитрым взглядом. Она задержалась на его гордой осанке, прошлась глазами по резким, благородным чертам лица и остановилась на невероятных синих глазах. На её тонких губах медленно, сантиметр за сантиметром, расплылась предвкушающая, опасная улыбка. Она сразу поняла, кто перед ней. ​— Ох, Бобби, дорогой, ну зачем же так шуметь в такой жаркий день? — пропела она своим мягким, певучим голосом, в котором сквозил неподражаемый акцент. — Посмотри внимательнее. Это же редкая, породистая птица. Изголодался, ободран, в кандалах... а смотрит так, словно это он здесь султан, а мы пришли просить у него милости. Пойдём, мальчик мой. Нам нужно смыть с тебя эту грязь и поговорить о твоём будущем. Поверь, оно может быть очень… блистательным, если ты научишься правильно пользоваться своим языком.

***

Хаммам встретил Кастиэля густым, тяжёлым паром, который пах мылом, сушёной лавандой и какими-то приторно-сладкими восточными маслами. После сырого трюма этот воздух казался обжигающим, он мгновенно оседал каплями на коже и затруднял дыхание. Мраморные стены, выложенные изящной голубой мозаикой, уходили высоко вверх, к куполу, сквозь небольшие круглые окна которого пробивались косые лучи полуденного солнца, разрезая туман на светящиеся полосы. ​Два немых стражника грубо толкнули Каса вперёд, заставив его опуститься на колени на тёплый, нагретый снизу мраморный подиум в центре зала. Тяжёлые кандалы с металлическим грохотом ударились о камень. Кас даже не вздрогнул, лишь крепче сжал челюсти, буравя взглядом воду, со звонким плеском падавшую из резного мраморного фонтана в глубокую чашу. ​Ровена вошла следом, мягко стуча деревянными сандалиями-налынами по влажному полу. Она небрежно махнула рукой служанкам, и те, испуганно переглядываясь, принялись поспешно стаскивать с Каса его изодранную, пропитанную морской солью рубаху. Кас резко дернулся, вскидывая скованные руки, словно собирался защищаться до последнего вздоха, но Ровена лишь снисходительно хмыкнула. ​— Тише, тише, дикарь, — она подошла ближе, и шорох её шёлкового платья перекрыл шум воды. — Никто не причинит тебе вреда. По крайней мере, пока ты числишься в списках Бобби, а не на дне Босфора. Девочки, займитесь им. Снимите эти ужасные железки. ​Один из стражников подошёл с ключом, и через мгновение кандалы с глухим стуком упали на мрамор. Кас впервые за долгие недели почувствовал свободу в запястьях, но облегчения это не принесло. Кожа под железом была содрана до мяса, покрыта тёмными корками. ​Служанки принялись осторожно смывать с него грязь тёплой водой из медных тазов, тереть кожу жёсткими мочалкам-кесе и намыливать волосы густой, пахучей пеной. Кас сидел неподвижно, словно каменное изваяние. Он закрыл глаза, подставив лицо под струи воды, и только судорожное движение желваков выдавало то, каких усилий ему стоило не вцепиться в горло первому встречному. ​Ровена тем временем устроилась на мраморной скамье чуть поодаль, лениво перебирая чётки из полупрозрачного янтаря. Она внимательно наблюдала за тем, как под слоями грязи проступает бледная, но крепкая кожа, широкие плечи, расчерченные старыми шрамами, и породистые, резкие скулы чужеземца. ​— Знаешь, мальчик мой, — вкрадчиво начала она, когда служанки отошли, чтобы принести чистые простыни. — У тебя есть два пути в этих стенах. И я настоятельно советую тебе послушать старую, мудрую Ровену. ​Кас медленно открыл глаза. Синева его зрачков в полумраке хаммама казалась почти неестественной, пугающей. ​— Я не стану слушать рабыню, которая целует подол своего хозяина, — отрезал он, тяжело дыша. ​Ровена не обиделась. Напротив, её грудной смех эхом разнёсся под мраморным куполом. ​— Рабыню? — она изящно выгнула бровь. — О, милый, я здесь калфа. Я управляю этим гаремом так, как ни один паша не управляет своей провинцией. Но дело не во мне, а в тебе. Ты ведь хочешь выжить? Или твоя хвалёная гордость так велика, что ты предпочтёшь умереть на глазах у палачей, оставив свои кости гнить в безымянной могиле? ​Кас промолчал, но Ровена заметила, как на секунду дрогнули его пальцы. ​— Вот и чудно, — улыбнулась она, поднимаясь со скамьи и подходя к нему вплотную. Она наклонилась, так что её огненные волосы коснулись его плеча, и прошептала прямо на ухо: — Этот дворец — змеиное гнездо. Здесь правят не мечи, а шёпот, яд и улыбки. Наш молодой Султан Дин… о, он грозный правитель, воин, перед которым трепещет половина мира. Но он мужчина. И сегодня вечером он будет в гареме. Если ты выйдешь туда со своим волчьим оскалом — тебя убьют. Но если ты посмотришь на него так, как смотрел на Бобби… если ты заставишь его увидеть в тебе не вещь, а вызов — ты сможешь забрать себе этот дворец. Ты сможешь стать сильнее всех пашей и визирей, вместе взятых. Ты сможешь отомстить всему миру, Кастиэль. Нужно только научиться играть по правилам, чтобы потом эти правила переписать. ​Она выпрямилась и бросила к его ногам мягкую, белоснежную простыню. ​— Вытирался и одевайся. Тебе подберут кафтан под цвет твоих сумасшедших глаз. Время не ждёт, Повелитель скоро вернётся с охоты. Шорох шёлка и шлепанье десятков шёлковых туфель о гладкий мрамор — первое, что ударило по ушам Кастиэля, когда тяжёлые резные двери распахнулись, и Ровена ввела его в общую комнату гарема. ​Это было огромное, ослепляющее своей роскошью пространство. Стены, облицованные изразцами с причудливыми сине-голубыми растительными узорами, высокие окна с золочёными решётками, сквозь которые падали лучи заходящего солнца, и бесконечные ряды низких диванов, заваленных бархатными подушками. Воздух здесь был настолько пересыщен ароматами благовоний, розовой воды и дорогого табака, что у Каса на мгновение закружилась голова. ​В комнате находились десятки девушек и юношей — тонкие, изящные, одетые в полупрозрачные ткани и парчовые кафтаны всех цветов радуги. При появлении калфы разговоры и звонкий смех мгновенно стихли. Десятки любопытных, оценивающих, а порой и откровенно враждебных взглядов скрестились на Кастиэле. ​Он чувствовал себя диким зверем, которого выставили на потеху публике. Ровена заставила его надеть просторный кафтан из глубокого, почти полночного синего шёлка, который удивительно шёл к его бледной коже и делал фигуру визуально ещё шире и плечистее. Волосы, ещё влажные после хаммама, непослушными прядями падали на лоб. Кас шёл, высоко подняв подбородок, изо всех сил стараясь не выдать внутренней дрожи. ​— Так, девочки и мальчики, прикусили языки, — громко захлопала в ладоши Ровена, привлекая к себе внимание. — У нас пополнение. Вести себя смирно, традиции чтить, шёпотом за углами не исходить, иначе у меня быстро найдётся работа для дворцовых палачей. Бобби-ага скоро придёт проверять, как вы готовы к вечернему празднику. ​Калфа царственной походкой удалилась, оставив Каса посреди зала. В ту же секунду кольцо вокруг него начало сужаться. Наложницы перешёптывались, прикрывая лица веерами, кто-то ехидно прыснул со смеху. ​— И откуда привезли это чучело? — раздался чей-то капризный голос из глубины комнаты. — Слишком угрюмый. Наш Повелитель любит радость и покорность, а этот смотрит так, словно собирается перерезать султану горло. ​Кас резко развернулся на звук, его пальцы до хруста сжались в кулаки. Он уже готов был ответить так, чтобы у местной элиты отсохли хвосты, как вдруг дорогу ему преградил высокий, изящный парень со светлыми волосами и лукавой, немного ленивой улыбкой. На нём был кафтан цвета спелой вишни, а в руках он держал наполовину съеденный персик. ​— Ну подвигайся, подвигайся, зубастый, — негромко, но уверенно произнёс блондин, мягко толкнув Каса плечом и увлекая его в сторону самого дальнего, пустующего дивана у окна. — Если ты сейчас вцепишься кому-то в волосы, Бобби-ага велит выпороть тебя розгами до того, как ты успеешь увидеть хотя бы тень Султана. А кожа у тебя, признаться, хорошая, шрамы её только испортят. ​Кас недоверчиво сощурился, отступая на шаг: — Кто ты такой? И почему лезешь не в своё дело? ​— О, какая экспрессия! — парень театрально прижал руку к груди, а затем сочным жестом откусил кусок персика. — Меня зовут Бальтазар. И я, в отличие от этих глупых куриц, предпочитаю дружить с теми, у кого в головах есть хоть капля мозгов, а в характере — хребет. Ты ведь тот самый строптивый невольник с корабля, который отказался кланяться главному евнуху? Весь дворец только об этом и гудит. ​— Я не буду рабом, — упрямо повторил Кас свою мантру, присаживаясь на край дивана, но оставаясь напряжённым, как натянутая струна. ​Бальтазар присел рядом, его улыбка стала чуть тише и серьёзнее. Он огляделся по сторонам, проверяя, не подслушивает ли кто из рабынь Лизы-Махидевран. ​— Слушай меня сюда, синеглазый, — тихо зашептал Бальтазар, склонившись к самому уху Каса. — Мы все здесь рабы. Бумажки с нашими свободами сгорели в тот день, когда нас заковали в кандалы. Но Ровена права: в Топкапы раб может стать хозяином, если сыграет свою карту правильно. Наш Султан Дин... о, он невероятный мужчина. Красив как бог, силён, но при этом чертовски упрям. Обычные покорные куклы ему приелись. Ему нужен вызов. Ему нужна искра. И если ты не сглупишь на сегодняшнем празднике, ты получишь то, о чём эти дуры даже мечтать не смеют — его внимание. Держись меня, я знаю, какие слухи ходят по коридорам, и помогу тебе выжить в этой золочёной помойке. ​Кастиэль посмотрел на Бальтазара. Впервые за долгое время в его измученной душе шевельнулось что-то похожее на слабое доверие. Он молча кивнул. Первый союзник в этом змеином логове был обретён.

***

А пока в удушливых стенах гарема плелись первые интриги, далеко за пределами Стамбула, в густых, прохладных лесах Эдирне, воздух сотрясался от лая гончих псов и топота породистых коней. ​Молодой Султан Дин Винчестер любил охоту больше, чем сидеть на золотом троне под заунывные доклады визирей. Здесь, среди вековых дубов и дикой природы, он чувствовал себя по-настоящему живым, а не запертым в рамки векового османского этикета. ​Огромный чёрный жеребец под султаном шёл размашистой рысью. На Дине был тяжелый охотничий кафтан из плотной зелёной кожи, на руках — прочные перчатки, а за спиной покачивался массивный лук. Короткая, аккуратно подстриженная борода, тёмные веснушки на загорелом лице и шальные, зелёные глаза, в которых сейчас горел азарт погони — Дин выглядел как истинный лев своей империи. ​— Повелитель! Справа! — раздался громкий, зычный голос. ​Чуть позади Султана, уверенно держась в седле, скакал его Великий Визирь и названый брат — Сэм. Одетый скромнее, но не менее дорого, Сэм во всём оставался противоположностью Дину: высокий, широкоплечий, с длинными волосами, собранными в хвост, и вечно задумчивым, анализирующим взглядом. Он был разумом империи, пока Дин был её сердцем и карающим мечом. ​Дин среагировал мгновенно. Ловким, отточенным до автоматизма движением он выхватил из колчана стрелу, натянул тетиву так, что сухожилия на его крепких руках напружинились, и замер на долю секунды, выслеживая в зарослях крупного кабана. Свист шёлковой нити — и стрела ушла точно в цель. Животное рухнуло замертво. ​— Отличный выстрел, Дин, — Сэм осадил коня рядом с братом, переводя дыхание. На охоте, когда вокруг не было лишних ушей и стражи, они часто забывали про официальные титулы, возвращаясь к простому, братскому общению. — Твой отец гордился бы тобой. Ты управляешь луком так же уверенно, как и государством. ​Дин опустил лук, на его губах заиграла довольная, обезоруживающая улыбка, но в глазах тут же промелькнула тень усталости. Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони. ​— Государством управлять сложнее, Сэмми. Кабан хотя бы бежит прямо на тебя, ты видишь его намерения. А на Диване… эти паши улыбаются мне в лицо, кланяются до земли, а сами только и думают, как бы урвать кусок побольше от казны. ​— На то ты и Султан, чтобы держать их в узде, — спокойно ответил Сэм, поправляя поводья. — К слову, Валиде прислала вестника. Она беспокоится, что ты слишком долго задерживаешься в лесах. Сегодня вечером в Топкапы устраивают большой праздник в честь твоего возвращения. Музыка, пир… Гарем ждёт своего Повелителя. Да и Лиза-султан, я слышал, всю неделю не находила себе места, выпрашивая у Бобби-аги аудиенции с тобой. ​Дин поморщился, его улыбка угасла. Упоминание Лизв, его бывшей фаворитки и матери его маленького сына, больше не вызывало в душе прежнего трепета. Их отношения давно превратились в череду её бесконечных капризов, ревности и требований. ​— Лиза… — вздохнул Дин, пуская коня шагом обратно к дороге. — Иногда мне кажется, что стены этого дворца давят на меня сильнее, чем вражеские стены во время осады. Всё предсказуемо, Сэм. Каждый шаг расписан на сто лет вперёд. Каждая наложница смотрит на меня как на бога, боясь слово поперёк сказать. Скука. Хоть бы кто-то удивил меня. ​Сэм негромко усмехнулся, пристраиваясь рядом: — Будь осторожен со своими желаниями, брат. Дворец Топкапы умеет преподносить сюрпризы, когда их меньше всего ждёшь. ​Дин лишь хмыкнул, пришпоривая коня. Он ещё не знал, что прямо сейчас в его гареме, облачённый в синий шёлк, сидит чужеземец, который через несколько часов полностью разрушит эту скучную, предсказуемую и правильную жизнь молодого султана.

***

Золотые люстры Топкапы пылали сотнями свечей, отражаясь в зеркальном блеске начищенного мрамора. Гарем утопал в роскоши: играли флейты и лютни, в воздухе плыл сладкий дым кальянов, а на расшитых золотом подушках, по правую руку от величественной Валиде Мэри, восседала Лиза-султан. На ней было платье цвета увядающей розы, а на руках дремал маленький шехзаде Бен. Лиза мягко улыбалась, поглядывая на пустующее султанское кресло, но в её глазах таилась затаённая тревога — она чувствовала, как Дин отдаляется от неё с каждым днём. ​Тяжёлые двери распахнулись. ​— Султан Дин Хан Хазрет Лери! — зычно провозгласил Бобби-ага, стукнув об пол своим тяжёлым посохом. ​Все наложницы и служанки мгновенно склонились в глубоком поклоне, напоминая волнующееся шёлковое море. Дин вошёл стремительной, уверенной походкой. Охотничья кожа сменилась роскошным кафтаном из тёмно-красного бархата, плечи украшал мех, а на пальцах блестели перстни. Чуть позади него шёл Сэм, как всегда собранный и внимательный. Дин коротко кивнул матери, тепло улыбнулся Лизе, коснувшись пальцами головы спящего сына, и сел на трон. Праздник начался. ​Музыка заиграла быстрее, и Бобби вместе с Ровеной вывели наложниц на танец. Кастиэля буквально вытолкнули в общий ряд. Бальтазар, танцующий чуть впереди, подмигнул ему, призывая двигаться, но Кас застыл посреди зала изваянием. Синий шёлк его кафтана резко выделялся на фоне ярких юбок остальных. ​Он не собирался танцевать. Он просто поднял голову и посмотрел на помост. ​Дин лениво пригубил кубок, обводя взглядом кружащихся наложниц — всё это он видел тысячу раз. Но вдруг его взгляд зацепился за фигуру в синем. Дин замер, опустив кубок. ​Посреди кланяющегося, извивающегося в танце гарема стоял парень. Его грудь высоко вздымалась от волнения, тёмные волосы были растрёпаны, а синие глаза… они горели таким отчаянным, яростным пламенем, что Дин почувствовал, как по спине пробежал непривычный жар. Этот чужеземец не опустил взгляд. Он смотрел на Султана — правителя огромной империи — прямо, требовательно, словно вызывал на дуэль. Наглый, дикий, чертовски красивый. ​Лиза, заметив, куда смотрит Дин, резко побледнела и сжала пальцами ткань своего платья. Сэм нахмурился, переведя взгляд с брата на дерзкого раба. ​Музыка оборвалась на высокой ноте. Наложницы замерли в финальном поклоне. Кас сделал шаг вперёд, намереваясь что-то сказать, но Ровена, почувствовавшая момент, незаметно, но сильно наступила ему на подол длинного кафтана. Кас потерял равновесие и полетел вперёд, упав прямо к подножию султанского трона. ​В зале повисла мёртвая тишина. Бобби беззвучно зашевелил губами, молясь всем богам, а стража уже сделала шаг вперёд. ​Но Дин успел опередить их. Он медленно поднялся со своего места, не сводя глаз с распластавшегося у его ног юноши. Дин сделал два шага вниз по мраморным ступеням, наклонился и рывком поднял Каса за подбородок, заставляя снова посмотреть на себя. Синева столкнулась с зеленью глаз Дина. Между ними словно воздух заискрил. ​— Как твоё имя, дерзкий чужак? — негромко, но так, что услышал весь зал, спросил Дин. Его большой палец коснулся упрямой линии челюсти Каса. ​— Кастиэль, — хрипло ответил тот, отказываясь отводить взгляд. ​Дин коротко, почти хищно усмехнулся. Он выпрямился, засунул руку в широкий рукав своего кафтана и вытащил тонкий шёлковый платок глубокого фиолетового цвета. Дин разжал пальцы, и ткань мягко упала прямо на плечо Кастиэля. ​— Сегодня вечером, Бобби, — обернулся Дин к застывшему евнуху. — Жду его в своих покоях. ​Дин развернулся и покинул гарем, оставив за собой взрыв шёпота, тихий всхлип Лизы и Каса, который сжимал в руках фиолетовый шёлк, понимая, что его война за выживание только что началась.